Эта короткая-длинная жизнь

Глава 1

Вертолет стрекозой пролетает над караваном машин, которые еле плетутся в горах. Вперед – назад – снова вперед. Я – второй пилот – наблюдаю, как ярко-желтая пыль то скрывает, то открывает машины с солдатами. В шлемофоне слышно, как командир и бортмеханик травят анекдоты. Это мой второй полет. Неведомая сила рванула меня вверх. Полоса черного, полоса голубого… Жар… И вдруг… Тишина. Я смотрю сверху на землю, ярким пламенем горит остов вертолета. Солдатские фигуры обступили дымящееся тело летчика. Два больших глаза смотрят на меня в упор. Издалека, доносятся слова: «Этот вроде жив?! Ранен!»

Вижу яркий, слепящий свет, песчаная дорога, сосны. Мне три-четыре года, и я, смеясь, бегу по песчаной дороге куда-то вперед, мне очень весело!

…Парк, танцы, мне шестнадцать лет. После какой-то драки иду с двумя девчонками по темной аллее… Дикая боль в боку. На белой рубахе справа красное, расплывающееся пятно. Кто-то из кустов кинул пику – заостренный напильник, – и она, ударив мне в ребро, отскочила, упала к ногам.

…Чернота, яркий свет, я на ринге. С переднего ряда слышу крик Томки, моей подруги: «Орел, убей его!» Страшная боль в правой ноге… Я лежу на спине и держу сломанную ногу над собой, так меньше болит.

…Снова черная пелена, ничего не вижу. Вдруг в одном глазу, как молнией, зрение раздвоилось: левая часть – чернота, правая часть – картина в тумане: фюзеляж вертолета, какие-то скобы, поручни, ребра жесткости, заклепки. Темная фигура склонилась, издалека доносится шум и голос: «Потерпи, капитан! Скоро прилетим!»

Темно, какие-то голоса. Тяжело дышать! Головы не повернуть! Весь зажат, как в тесном ящике. Хочу открыть глаза – не могу; хочу что-то сказать – губы не повинуются. Внутри себя говорю, даже пытаюсь с кем-то спорить. Слышу: «Пока еще жив! Скорее довезти да сдать, не люблю, когда умирают на руках…»

Значит, я еще жив! Пока еще не умер! Вспоминаю сон перед самой смертью отца: мы с ним ночью спускаемся в подвал нашего дома в Омске, луна освещает какое-то кладбище, кресты, ограды, мы идем по тропинке; вдруг могилы открываются, оттуда поднимаются солдаты, здороваются с отцом, разговаривают, отец ко мне оборачивается и говорит: «Иди сынок, я останусь с ними!» Я, молча, повернулся и ушел с кладбища.

Слышу голос: «Наконец-то приехали!» Попытался открыть левый глаз, и снова полглаза – чернота, полглаза – голубое небо и тени.

Просыпаюсь от боли в руке. Сестра делает укол в руку, смотрит в глаза и говорит: «Очнулся! Доктор, летчик очнулся!» Теперь нормально вижу и хорошо слышу: «Да, мы не думали, что ты так быстро очухаешься, здоровый малый. У тебя все кости переломаны. Ничего, месяца через два бегать будешь!»

Голову не повернуть – бинты не дают. Повреждена гортань. Думаю: «Не впервой! На ринге мне тоже рвали гортань – месяц ходил в гипсовой форме и бинтах!»

Медсестра некрасивая, но чистенькая, накрахмаленная девчонка, любительница поговорить. Рассказала, что меня привезли дней десять назад с аэродрома, прямо из полевого госпиталя: думали, что не довезут, но Бог дал – все обошлось; что нас сбили ракетой, и меня выбросило из развалившегося вертолета, что я чудом остался жив, что у меня четырнадцать переломов; что, по словам врача, все со временем пройдет; что меня поместили в палату «смертников», но скоро перевезут в «общую»; что рядом со мной лежит солдат – он, наверное, и до вечера не доживет – в агонии второй день.

Я краем глаза посмотрел в сторону и увидел бело-восковое судорожно дергающееся лицо. Хотел спросить: «Что с моими ребятами?» Но губы не шевелились. Зато сестра вскоре разрешила этот вопрос, сказав мне: «Вы, капитан, везунчик. Упасть с высоты пятьдесят метров, без парашюта, да еще не сгореть – это просто чудо! А остальные летчики погибли…»

Я вспомнил, как бортмеханик весело смеялся над каким-то анекдотом.

Подумал, что разбиваюсь уже второй раз. Первый раз – по глупости какого-то капитана – погибли четверо, и среди них мой приятель Санька, второй пилот (тоже любил посмеяться): его разрезало на две части в разбившемся самолете, а я едва остался жив. Вспомнил, как чудом не разбился, лишь сломал себе копчик: при прыжках с парашютом был глубокий перехлест, и только у земли смог исправить положение.

Еще вереница близких и знакомых промелькнула перед моими глазами.

Сестра оказалась права: к вечеру солдат умер, освободилось место для нового смертника. На его тумбочке была небольшая золотая икона – она тоже исчезла.

Через пару дней меня перевели в общую палату, на четырех больных. Мы все были из «горячих точек», все вместе висели на растяжках, как в парке аттракционов. Понемногу ко мне возвратилась речь, и я уже пытался «мычать», изображая подобие слов, которые хочу сказать. Медсестры часто менялись, и ни одна не запомнилась, как та, первая – чистая, некрасивая и очень болтливая. Кормили с ложечки какой-то перетертой дрянью, делали по несколько уколов в день, и у меня начались такие запоры, что я готов был получить еще один перелом ноги, лишь бы избежать мучений со своей задницей. Правда, врачи быстро исправили положение при помощи слабительных и клизмы. Обращались со мной, как с шестимесячным младенцем: пеленали, кутали, подмывали. Мой приятели читали книги, а я и этого не мог делать – руки были в гипсе. Я просто смотрел в белый потолок, заляпанный комарами, и вспоминал всю свою жизнь. Мысленно перебирал события каждого прожитого дня.

Начнем с детства, потому что оно – корень всей нашей жизни и на нем держится и питается все живое.

Первое воспоминание – далекие пятидесятые годы: жаркий день, я лежу в большом бельевом тазу, в саду, недалеко от тропинки, по которой часто ходят соседи. Мне, трехгодовалому малышу, очень стыдно за свое обнаженное тельце, и, перевернувшись на животик, я стараюсь спрятаться за железными стенками таза. Так первое понимание жизни среди людей проявилось не через любовь, а через стыд, который играл главенствующую роль среди других чувств.

Шло время, и моя стыдливость прошла. Познакомившись, и кое-как узнав друг друга, мы со сверстниками нашего двора организовали, как сейчас принято говорить, банду малолетних сорванцов. Я, конечно, был главарем этого сообщества.

Мы в то время жили под Москвой на станции Быково. Наш дом до революции был дачей богатых купцов. Это было бревенчатое п-образное строение на каменном фундаменте. В левом крыле жила семья моего приятеля Лешки, малолетнего сорванца, и его тощей, но отчаянной сестренки Гали. В центральной части дома жила наша семья: отец, который работал в Москве в Кремле, каким-то начальником, мать работала в одной организации с отцом, и я.

В правом крыле дома жила одна пожилая толстая женщина. Она очень любила цветы и своего сибирского кота. Из-за ее цветов и этого кота у меня были большие неприятности.

В субботу и воскресенье я был всегда дома, а в рабочие дни – в детском садике в Люберцах! Когда я приезжал из детского сада, для Лешки и Гали наступали праздничные дни. Однообразный ритм их тоскливой жизни был нарушен – мы отправлялись совершать свои детские подвиги, как-то забравшись в цветник толстой соседки, деревянными саблями сбивали головки георгинам и другим красивым цветам. Мы представляли себя героями из сказок, которые боролись со всякой нечистью. Если на глаза нам попадался ее большой сибирский кот, то я, как главарь, пускал его поплавать в большой пожарной бочке. На вопли кота выбегала его хозяйка и с жалобами на «сорванцов-головорезов» летела к моим родителям. Пока моя мать ее успокаивала, отец спокойно вынимал свой фронтовой офицерский ремень и без крика и шума просовывал мою голову себе между колен и шлепал по тощей заднице несколько раз на глазах кричащей соседки. После моих истошных воплей соседка успокаивалась и тихо уходила с мокрым грязным котом.

Один раз я особенно отличился. Мне как раз купили новое серое пальтишко и фуражку. Мы с приятелями отправились на прогулку вокруг нашего дома, где и увидели мирно спавшего сибирского кота. Я тихонько к нему подобрался и, схватив его за шерсть, прижал к себе и крикнул друзьям: «Вот наш водолаз! Пойдемте к бочке!» Там я окунул бедное животное в воду и крепко держал некоторое время. Кот разодрал лапами мое новое пальто, поранил мне щеку и руку, вырвался и убежал к своей хозяйке, в этот момент ее не было дома, поэтому скандала не последовало, но новое пальто и кепка были здорово испорчены. Дома мне крепко досталось от матери и отца. Я для приличия поорал, но полностью признал свою вину.

С Быково у меня связано много всяких воспоминаний – и хороших, и плохих: детская память крепко держит в своих объятиях все, что было с пятилетним тельцем.

Помню, как, забравшись на забор, мы втроем долго выжидаем какого-нибудь велосипедиста и, когда он проезжает мимо, я первым прыгаю ему на багажник. Велосипедист провозит меня несколько метров, а когда останавливается, я убегаю… и долго чувствую себя героем дня. Иногда, правда, некоторые, особенно молодые, лягают меня ногой, и я получаю синяки. Но удовольствие прокатиться бесплатно многого стоит для пятилетнего мальчишки. Я был здоровым, крепким, отчаянным ребенком; для меня подраться со своими сверстниками было в порядке вещей. Иногда получал крепкие удары и синяки, но больше раздавал их сам. Никогда ни перед кем не кланялся, не просил пощады. Если был виноват, то за все получал сполна, немного поплакав или вдоволь поорав.

Моя детская память хранит и трагические случаи. Наш дом находился в дачной местности, и по субботам и воскресеньям много народу приезжало из Москвы на отдых. Однажды выхожу во двор нашего дома, смотрю – толпа людей у большого куста сирени. Я пролез в первые ряды и увидел страшную картину: ногами ко мне лежали двое – мужчина и женщина, оба были уже мертвы, им перерезали горло бритвой какие-то подонки – за фотоаппарат и часы. Говорили, что это дело рук убийц из банды «Черная кошка».

И похожих случаев было немало в то время. Помню неспокойный вечер и очень тревожную ночь. Все бегали, кричали, плакали: у соседей, наших знакомых, старший сын учился в Москве, в институте. Вечером он возвращался на электричке домой и случайно попал под поезд – ему отрезало обе ноги. А парню было всего восемнадцать лет.

Помнятся, конечно, и приятные моменты. На станции был синего цвета ларек, который почему-то имел ванильный запах. Он был небольшой, но на его прилавках размещалась всякая всячина, здесь соседствовали товары ширпотреба и продукты питания. Ширпотреб меня не интересовал, а продукты питания были разнообразные. Особенно запомнились маленькие и большие металлические круглые коробки с черной и красной икрой, разнообразные конфеты, шоколад и красивые коробки с пастилой. Белоснежные и пастельные тона этого продукта, его необычный, волшебный вкус остались в памяти моей на всю жизнь.

В центре, среди всех этих предметов торговли, висел портрет вождя, генералиссимуса Сталина, в летнем кителе, с улыбающимся, приветливым лицом. Он как бы говорил: «Все это для вас, для народа. Вы это заслужили!» И я долго верил, что это так!

Хоть я и был отчаянным, озорным мальчишкой, но у меня была чистая и нежная душа от природы, и я, как многие дети, остро реагировал на добро и зло. Однажды вечером, сидя на кровати, я рассматривал журнал «Крокодил», где в иносказательной форме были показаны различные Государства: Петух (Франция) сидел на шесте дворца, а к нему подкрадывался Лев (Англия), и мне было так жалко бедную птичку, которую должен был разорвать злой лев, что я горько заплакал.

В другой раз отец из Москвы привез живую рыбу, кажется, карпа. Он плавал у нас в тазу, и я с ним легко подружился, кормил его хлебными крошками, а он подплывал и все их съедал. Мы были друзьями! Но так продолжалось недолго; через два дня мать зарезала и зажарила моего друга. Я очень переживал и, когда родители ели рыбу, тихо плакал на кухне и не смог проглотить ни кусочка.

Для пяти – шестилетнего ребенка я был очень самостоятельным. Однажды на вокзале в Москве отец оставил меня у скамейки на перроне, а сам пошел купить слив, пока не подъехала электричка. Я немного подождал, увидел нашу электричку и спокойно прошмыгнул в вагон, думая, что отец тоже вошел в другую дверь. Так как я часто ездил с родителями в Москву, то знал, что пятая остановка будет Быково. Я доехал до своей станции, вышел и пришел домой, где встретился с мамой. Та очень переживала, что я один доехал до дома, дала мне подзатыльник и долго плакала. Часа через два пришел отец, у него был вид очень больного человека; не видя меня, он сказал, что я пропал. Мать его успокоила, и все обошлось как нельзя лучше для меня!

Недалеко от станции за большим забором находилась пилорама. Ее звуки меня удивляли и пугали, а у забора всех всегда встречала злобным лаем огромная собака. Даже через много лет, посетив эти места, я снова услышал звук пилорамы и лай собаки. Мне в детстве всегда думалось, что там пилили не дерево, а живые тела людей, а лай собаки только заглушал их крики и стоны.

Наш двор был открыт с двух сторон, поэтому считался проходным. Свои и чужие часто встречались там, здоровались и расходились навсегда. Однажды я играл в песочнице у крыльца. Ко мне подошел мужчина лет тридцати пяти, низко наклонился и сказал: «О, маленький еврейчик!» Так для меня впервые встал национальный вопрос! Хотя я не знал, какой я нации, но эта фраза на всю жизнь запомнилась мне. Позже я узнал, что среди моих предков есть русские, немцы, поляки, карелы. Поэтому я был бесшабашен, как русский, расчетлив и аккуратен, как немец, красив, как карел, нетерпим, как поляк.

Этот мужчина был чисто и хорошо одет, в темном костюме и шляпе. Но вся его наружность насторожила меня, и я громко заревел. Этот человек как внезапно появился, так внезапно исчез с нашего двора, но не из моей памяти. Похожих людей я часто видел в кино в роли шпионов, агентов, разведчиков. В них не было открытости, их появление вызывало тревогу.

На станции Быково не было своего кинотеатра, и вот однажды, в начале лета (а было яркое солнце, голубое небо и нежная зелень), «большие» мальчишки из соседних домов собрались гурьбой ехать на другую станцию в кинотеатр. Каким-то образом я оказался среди них. Как меня, пятилетнего ребенка, пустили родители – не помню! Проехали на электричке одну – две остановки. На большой площади стояло красивое здание с белыми колоннами, это был кинотеатр. Мы попали в темный зал, битком набитый людьми, устроились в проходе. Я с восторгом смотрел на экран, если мне не изменяет память, это был кинофильм «Чапаев», потому что там скакали на конях и размахивали саблями военные в бурках, стучал пулемет, плыл человек через реку. Потом человека не стало, и я все ждал, когда он появится вновь, но загорелся свет, и мы оказались на залитой ярким солнечным светом площади. Это первое посещение кинотеатра запомнилось мне на всю жизнь.

Быково – красивейшее место под Москвой. Недаром там было много дач, построенных до революции тысяча девятьсот семнадцатого года. Представьте себе сосновые боры, березовые рощи, желтые песчаные дороги, большой пруд с островом, на котором возвышается каменная, белая беседка. Что может быть красивее этого пейзажа в летнее время! Мы часто ходили с ребятами на берег пруда. Цвет травы, песка, воды запомнились мне на всю жизнь. Вспоминаю, как однажды, бегая по бревнам на берегу пруда, я поскользнулся и упал в воду. Страх охватил меня, когда я не достал ногами дно, но каким-то чудом я уцепился ручонками за бревно и быстро вылез из воды. Дома, конечно, я никому не сказал об этом происшествии, хотя воспоминание о детском страхе до сих пор холодит мою душу.

Еще с детства я испытывал страх перед собаками. Видимо, меня сильно напугала наша дворовая собака, крупная серая овчарка Альма. Откуда она появилась, никто не знал, но она ухитрилась принести щенков и устроиться под лестницей нашего дома. Нередко мне приходилось дожидаться взрослых, чтобы попасть домой. Альма ко всем была равнодушна и никогда не виляла хвостом, даже если ее кормили. Меня она воспринимала как-то странно, иногда не замечала совсем, или бросалась мне на грудь и рычала. Ее желтые клыки, высунутый красный язык, лай, и желтый блеск глаз сделали меня заикой до тринадцатилетнего возраста – тогда я от волнения не мог произнести ни одного слова нормально. Но это заикание имело и положительную сторону, оно сделало меня настоящим мужиком, который в дальнейшем всегда мог постоять за себя. Мои обидчики, которые называли меня «заикой», часто получали неожиданный и смелый отпор. Так что все имеет свои плюсы и минусы в этой жизни.

Перед окнами нашего дома росла красивая, пышная сирень. В конце мая и в начале июня, окна были открыты настежь, гроздья пахучих цветов лежали на подоконнике. Цветы сирени были крупные, лилового и фиолетового цвета. Под сиренью росли кусты крыжовника, а за тропинкой, на нашем участке, было несколько яблонек и вишен. В августе они приносили богатый урожай. Крупные, ровные, налитые летним теплом ягоды долго лежали на столе в большой тарелке, и я, набивая себе во рту оскомину, лениво наслаждался спелой вишней и крыжовником.

Как уже говорилось, мои родители работали в Москве, а меня отвозили на всю неделю в детский сад на станцию Люберцы. Это было двухэтажное каменное строение, окруженное небольшим садиком с несколькими клумбами оранжевых цветов. Забор был тоже каменный, с железными решетками, через которые мы с любопытством смотрели на тихую улицу и редких прохожих. Во двор каждый день приезжала старая «полуторка» – машина, которая прошла через огонь войны, о чем говорили все ее вмятины и дырки. Она долго чихала и кряхтела, чтобы завестись, шоферу надо было выходить из кабины и долго крутить рукоять. После двух – трех попыток и грубой ругани машина заводилась, шофер успокаивался, и полуторка покидала двор. Эта машина привозила продукты в больших фанерных ящиках, молоко в бидонах, белье, дрова. Осенью и весной вывозила мусор из дворика. Нас, детей, доставляли сюда в Понедельник, а забирали вечером в Субботу. Так что целую неделю мы жили без родителей и варились в котле своих детских отношений.

Не помню не одной воспитательницы, но запомнил злую девушку-уборщицу, которая почему-то дразнила меня и доводила до слез. Когда я плакал, на ее лице было большое удовольствие и нечеловеческая радость, испытываемая от плача беззащитного ребенка. Я чувствовал, что еще мал и бессилен, не могу ей противостоять. Обиды она старалась наносить незаметно для воспитательниц. Я ревел, сильно переживал, но никогда не жаловался – и это ее радовало. Видимо, в ее детстве над ней тоже издевались, и она впитала в себя грязь, которую теперь выбрасывала наружу. Но со своими сверстниками я был другим человеком – самые теплые места, хорошие игрушки и большие куски хлеба были всегда моими. Помню мальчика Вову, с которым я всегда дрался из-за машинки. Воспитателям это надоело, и машинка однажды просто пропала, а наши распри закончились.

Мальчики и девочки жили одной большой семьей. В спальне кровати располагались одна за другой. Не было ни одной красивой девочки, с которой я не был бы близко знаком, то есть не ощупал с головы до пят. Я был очень любопытен! И всегда интересовался, почему девочки и мальчики такие разные. Это интересовало не только меня. Летом, на прогулке, пока воспитательницы болтают между собой, группа ребятишек уединяется где-нибудь в углу садика, и там начинают тщательно изучать – кто из чего писает. А то, забравшись на скамейку, несколько мальчиков одновременно стараются пустить свою струю – как можно дальше соседа. Победитель ходит гордый, что стал чемпионом в этом виде спорта. Девочки всегда бывают рядом и болеют за своих дружков.

У меня тоже была почитательница моих талантов. Звали ее Катей. Девочка одного со мной возраста, невысокая, белокурая, с большими голубыми глазами. Она была для меня первой красавицей в детском саду. Мы были всегда вместе, и я часто защищал ее от посягательства других мальчишек.

У нее была двоюродная сестра, тоже в нашей группе, но резкая противоположность Кате: высокая, толстая, с рябым лицом и всегда с жирными, неопрятными волосами. Она была неравнодушна ко мне, и по Понедельникам, когда мы все встречались после выходных дней, она приносила много всяких сладостей, которые прятала в своем шкафчике для одежды. Она часто мне предлагала то конфету с красивым фантиком, то шоколадку. Я не мог отказаться, потому, что был страшный сладкоежка, но всегда делился сладостями с Катей. Ее сестра, ревнуя меня, несколько раз отбирала подарки у моей подружки, поэтому я старался делать это незаметно.

Наши гостинцы из дома обычно кончались на второй – третий день пребывания в детском саду, и тогда начиналось самое интересное. Недаром говорят: «Кто смел, тот и съел!» Это точно о нас, детишках! На завтрак, обед и ужин всегда к каше или супу давали два – три кусочка хлеба. Очень часто хлеб оставался, и воспитательницы собирали его на тарелки, которые ставили в буфет. А так как ребенок всегда должен что-нибудь жевать, то всякий малыш считал своим долгом утащить хлеб из буфета. Воспитатели этого делать не разрешали, чтобы дети не испортили себе желудки. Как только нас укладывали спать, и взрослые уходили, самые смелые, а я – первый, бежали к буфету и хватали куски хлеба. Моя кровать стояла ближе всех, поэтому самые вкусные горбушки доставались мне. Один кусок я передавал Кате, но большую часть оставлял себе. Так что детский сад научил меня бороться за выживание в этой непростой жизни.

Однажды в Понедельник сестра Кати принесла очень красивую куклу. Она всегда держала ее при себе и одна с ней играла. Все девочки ей очень завидовали, в том числе и Катя. Я решил помочь моей подружке, дать возможность поиграть с куклой. Когда сестра Кати уснула, я вытащил куклу из-под ее одеяла и передал Кате. Она сначала очень испугалась, но потом, притянув куклу к себе, не расставалась с ней целый час дневного сна. Проснувшись и увидев, что куклы нет, сестра Кати подняла истерический крик, на который прибежала испуганная воспитательница. Ей сказали о пропаже, и она стала искать. Кукла нашлась под подушкой у Кати. Девочку стали ругать, но я сказал, что это вина не Кати, а моя, что я взял куклу и дал поиграть Кате. Нас выругали вместе и поставили в угол. А куклу, так как она была очень дорогая, заведующая поставила в свой кабинет, и вернула родителям только в Субботу.

В июне весь садик отправляли в летний лагерь. Это были постройки барачного типа с белыми окошками и дверьми. Местность, где был лагерь, была болотистой. Кроме комаров, омрачавших нам жизнь, там была трава с острыми краями – осока, о которую мы часто резались. Комары и эта трава портили нам весь отдых. Правда, некоторые дети ухитрялись из этой жесткой травы плести плети, пояса и коврики – их этому учили воспитатели.

В тот год мы все подцепили какую-то заразу, и к нам никого не пускали. Вместо того чтобы весело бегать по дорожкам лагеря, мы рядком сидели на горшках, страдая от дизентерии и рассматривая свои искусанные руки и ноги, тщательно замазанные зеленкой.

Самый приятный день в садике – это Суббота! Во второй половине дня приходят родители и забирают своих детей. Какое счастье охватывало меня, когда я видел родное лицо мамы, с криками радости я устремлялся к ней, обхватывал ее своими ручонками, прижимаясь лицом к ее животу, и замирал от наслаждения близости к родному человеку. Летом мать часто была одета в черное платье с белым горошком и белым воротничком. Ее голову украшала широкополая соломенная шляпа с лентой. А зимой на ее плечах лежал пушистый лисий воротник с тонкой мордочкой лисицы с выпуклыми стеклянными глазами. По Субботам приходила всегда одна мама, а по Понедельникам отвозил меня в садик отец. Эти Понедельники я вспоминаю с содроганием, особенно зимой и в холодное время осени и весны. Меня вытаскивали из теплой постели, сонного и плачущего, пытались надеть на мое жаркое тельце холодную одежду, выносили на улицу, где я до самого садика плакал и устраивал истерики. Одно могло меня успокоить: на станции, в магазине, отец покупал шоколадку, и я, набив рот сладостью, забывал о своей горькой участи. Так продолжалось три года. Однажды в Понедельник мы ехали в садик на электричке. Вдруг раздался жесткий мужской голос из радиоприемника: «Товарищи, умер Сталин!». В ту же секунду все встали, я, было, закапризничал, но отец так грубо одернул меня, что я испуганно замолчал. Так, стоя, мы и доехали до станции Люберцы.

После смерти Сталина у отца на работе начались неприятности. Я видел его всегда хмурым, без улыбки на лице. Вскоре услышал, что мы уезжаем в город Омск. В нашу квартиру въехал новый жилец, мужчина лет сорока, я его хорошо запомнил потому, что он был очень смуглым, с вьющимися волосами; вся грудь, руки и шея были тоже покрыты черными завитками волос. Еще он привез телевизор «КВН», который сделал своими руками, и на маленьком экране, через большую стеклянную линзу, перед нашими глазами плыли трясущиеся черно-белые картинки. Для пятидесятых годов это было чудо – кино дома!