Отблески солнца на остром клинке

2. Пятая осень

Минувшей ночью Я́рдис не сомкнул глаз ни на миг, но утром был на удивление бодр. Лихорадка предвкушения, пополам со священным трепетом, поднимала дыбом тонкий прозрачный пушок на его предплечьях, отчего кожа становилась пупырчатой и щекотно-колючей.

– Не едут? Мамушка, ещё не едут?

Он вскарабкался на лавку, поближе к окну, путаясь в длинном подоле нижней рубашонки – ещё детской, с младенческим обережным шитьём на отгнание хвори и смерти. На улицу в такой, конечно, уже не выйдешь – стыдно носить детское, когда тебе уже третий день как минула пятая осень, – но дома ещё можно. Тем более что вышитые мамушкой по рукавам акума́нты[1] давно стали Ярдису верными друзьями и внимательными слушателями.

Мать Ярдиса, непраздная четвёртым ребёнком – скорее всего, опять девчонкой, как в два предыдущих раза, – тепло улыбнулась и, не переставая месить тесто, украдкой смахнула плечом слезинку.

– Уж так тебе и не терпится, – с нежной грустью обронила она. – А вот как мать с сёстрами малыми оставишь, тосковать не будешь ли?

Ярдис оглянулся на мать и тихонечко спустился на лавку, сел под окном, обняв коленки; задумался, положив на них острый подбородок. Жалко, ох как жалко уезжать из родной деревни! Но ещё жальче будет, если окажется, что он, Ярдис, обыкновенный мальчишка – пшеничноволосый, зеленоглазый, улыбчивый, каких на севере Гриалии сотни. Нет, сотни сотен. Нет, сотни сотен сотен… Это ж сколько получится? Считать он ещё не горазд, но знает, что сотня – это много, очень много. У соседа вон гусей полсотни, а как будто целая река белых тел и оранжевых клювов: колышется и течёт, течёт по дороге, подгоняемая хворостинкой – ни конца, ни края…

Но если Ярдис окажется амарга́ном, если в нём дремлет не простая амра́на, как в обычном человеке, а её сильнейшая форма – поцелованный Первовечным ару́х, то тогда… Тогда… Тогда-а-а!.. Тогда быть ему Йамараном – стальным птичьим пером, продолжением руки Чёрного Вассала. И жить ему многие столетия, и вершить дела, какие сотням простых пшеничноволосых мальчишек и не снились. Вот бы отец гордился! Жаль, не дожил пару месяцев…

– Что притих? – окликнула его мамушка. – Серьёзный, будто думу большую думаешь. Иди лучше переоденься, а то как в такой рубашке к Отбору выйдешь? И не поверят, что свою пятую осень встретил.

Ярдис спустился с лавки, почесал за ухом дремавшего под ней кота и, украдкой макнув палец в стоящую на столе сметану, дал ему слизать, а потом поплёлся сменить рубашку. И правда, слишком уж большую думу он выбрал – не по уму да не ко времени. Даже если он амарган, в клинок его арух переложат только на двадцать пятую осень. А до этого жить ему двадцать лет в брастео́не ске́тхом, под суровым приглядом отца наире́я, вместе с другими амарганами постигать науку, развивать ум, закалять тело и арух. Ведь только совершенный удостаивается чести сбыться в Йамаране.

Но всё же как бы гордился отец!..

Вассалы приехали верхом на статных кавьялах. За ними холёный авабис тянул повозку, пока ещё порожнюю. Родиться амарганом, попасть в брастеон Варнарму́р, стать скетхом, а затем и Йамараном, считалось священной участью и величайшей славой, но случалось, что матери прятали сыновей-амарганов, не желая с ними расставаться, поэтому Вассалы на Осеннем Отборе в деревнях детей забирали сразу же. В городах делали проще: вели списки родившихся и списки умерших, и каждую осень всех мальчиков, достигших пяти лет, с родителями или без, ждали на Осенний Отбор, который устраивали на главных городских площадях. Попробуй не явись! Вассалы всех проверяют по списку.

Вассалов было четверо, и обход домов они начали с дальнего конца деревни. Сердце Ярдиса металось по всему телу: то колотилось в горле, заливая щёки нестерпимым жаром, то проваливалось в пятки, что кончики пальцев холодели, а под рёбрами будто сквозняком тянуло. Двор Ярдиса на пути Вассалов последний, и ждать придётся до-олго!

«Вот бы уже побыстрее пришли! – думал Ярдис, на цыпочках выглядывая из-за забора. – Нету ж мо́чи столько дожидать! Вот бы подольше не приходили, – думал он в следующее мгновение. – А то ну как не амарган я никакой, а огорчение сплошное? А ну как амарган, и тогда сразу в брастеон? А там, говорят, на гвоздях спать, и свечное пламя умом гасить, и мамушку с сестрицами только четырежды в год повидать позволят… Вот бы подольше не приходили! Вот бы поскорее пришли, да знать бы уж наверняка, а то ведь никакой мочи нет…»

Ярдис ждал, поднимаясь на цыпочки и цепляясь за шершавую перекладину забора, тянул шею, выглядывая на дорогу, боялся лишний раз моргнуть, чтобы не пропустить момент, когда Чёрные Вассалы выедут из-за поворота. Но появились они всё равно неожиданно и перед самым носом, как из-под земли выросли: в чёрных плащ-мантиях, лица скрыты глубокими капюшонами и полумасками – видны только глаза, и взгляды их остры, как клыки кавьялов. Один из Вассалов подъехал к самому забору, чуть склонился, чтобы лучше разглядеть светленького мальчишку, задравшего на него голову.

– Имя? – спросил низкий голос из-под маски. – И возраст.

Ярдис не сразу понял, какое имя хочет услышать от него этот страшный в своём величии воин. Он даже забыл, как дышать, и просто таращился на Вассала, раскрыв рот.

– Ярдисом назван, – раздалось позади него.

На крыльцо, вытирая руки полотенцем – взволнованно его комкая, – вышла мамушка. Голос её звенел колокольчиком, но дыхание частило, как после быстрого бега.

– Свою пятую осень встретил, – добавила она.

Глаза над чёрной маской прищурились, но незло – Вассал улыбнулся.

– Что ж, Ярдис, встретивший свою пятую осень… – Голос звучал по-доброму, но всё равно властно, и оттого – страшно. – Прими!

Рука в чёрной перчатке протянула мальчику прямо через забор, рукоятью вперёд, клинок в виде птичьего пера. Ярдис уставился на потёртую чёрную оплётку, на красный темляк с кисточкой, на резкую линию крестовины. Лезвия он не видел: отблески солнца на остром клинке слепили его до слёз, закипающих в уголках глаз. В груди жгло – он по-прежнему не дышал, коленки предательски дрожали. Он никогда не видел Йамаран так близко, никогда не видел и процедуру Отбора и почему-то думал, что она должна быть… торжественней? Волшебней? Нельзя же просто так хватать живой клинок, да вспотевшими ладошками, да через забор, да без молитвы к Первовечному!

– Давай быстрее, парень! – поторопил один из Вассалов, окончательно развеивая возвышенность момента.

«Как будто ложку для похлёбки протягивают…»

– Я должен… просто взять? – совсем тоненько спросил Ярдис, наконец сделав вдох.

– Левой рукой, она ближе к сердцу.

Сначала он перепутал руку и вздрогнул, испугавшись, когда Вассал его поправил. Отдёрнув правую от клинка, спрятал её за спину для надёжности и горячо попросил прощения у Йамарана за свою оплошность – мысленно, потому что губы от волнения занемели и не слушались. Потом протянул подрагивающие пальцы левой руки, обнял ими рукоять клинка. Кожаная оплётка показалась Ярдису жёсткой и чуточку шершавой, как подушечки на лапах старого соседского пса. И такой же тёплой. Вассал отпустил клинок, и тот оказался неожиданно тяжёлым, потянул руку Ярдиса к земле. Мальчик зажмурился от натуги, сражаясь с Йамараном, не позволяя ему коснуться остриём земли, но тот вдруг обдал его ладонь жаром и стал невесомым, как сухой лист. Рука Ярдиса непроизвольно взлетела вверх, кончик клинка вспорол воздух до самых облаков.

Глаза Вассала вновь прищурились в улыбке. Он, палец за пальцем, стянул с руки чёрную перчатку и, коснувшись клинка тыльной стороной ладони, кивнул: горячий. В его взгляде засветился интерес. Йамараны отвечают только Чёрным Вассалам – потому что они прошли и отбор, и долгие годы обучения, и все необходимые ритуалы, чтобы уметь войти в контакт с живыми клинками. И амарганам – потому что в них течёт арух, а не амрана, как в обычном человеке, и чем сильнее нагреется клинок, тем мощнее у амаргана арух.

До Ярдиса смысл произошедшего дошёл с опозданием. «Амарган!» – волна восторга прокатилась по всему его существу, опрокинув сердце, и оно кубарем прокатилось по рёбрам до самых пяток. Следом нахлынул священный трепет: «Будущий Йамаран!», а за ним – тоска и страх обернуться на мамушку и увидеть в её глазах спрятанные за улыбкой слёзы.

***

Ярдис сидел в углу повозки, прижимая к груди узелок со скудными пожитками, и провожал взглядом осеннее солнце, опускающееся за пока ещё зелёные холмы. Вассалы на кавьялах в безмолвии ехали по обе стороны повозки, и это была единственная его компания. В пяти деревнях амарганов кроме него не нашлось. Ярдис знал, что такие, как он – редкость, но всё же отчаянно молился Первовечному, чтобы Отбор в шестой, последней на пути их маленького отряда деревне, оказался не пустым – очень уж не хотелось прибыть в Варнармур единственным амарганом. А если там и правда на гвоздях спать придётся, то одному совсем боязно…

Первовечный молитву услышал. Иначе как объяснить, что в самом последнем доме самой последней деревни нашёлся маленький амарган: долговязый, взъерошенный, темноволосый и смуглый, но глаза – светло-серые, как будто один из его родителей из Южного Харамси́на[2], а второй – местный, из Северного Ийера́та[3]. Мальчишка уцепился руками за невысокий борт повозки и ловко перескочил внутрь; стрельнул в Ярдиса лукавым глазом, задорно шмыгнул носом и растянул перепачканные соком лесной черницы губы от уха до уха. Зубы его тоже были серо-голубые от въедливого ягодного сока.

– Меня Ка́ннам звать, – сообщил он. – А ты кто таков?

– Ярдис из Хьёрты. – Ярдис улыбнулся в ответ на задор Каннама.

– Сгодится, Ярдис из Хьёрты! – счастливо рассмеялся тот. – Теперь будем братьями! А узел-то тебе на что? Всё равно в брастеоне из своего только одну вещь оставить позволят, остальным снабдят. Я вот только одну и взял. – Мальчишка продемонстрировал свисавшую с его шеи на потёртом кожаном шнурке свирельку. – А ты не знал, что ль?

– Знал, но…

– А-а, мамка, что ль, навьючила?

– Тут пирожки и…

– А вот это до́бро! – вновь не дал договорить Каннам. – Не зажадишься мамкиным пирожком для брата?

– Бери, конечно!

Ярдис развязал узелок, в котором поверх сменной одёжки лежали завёрнутые в полотенце пирожки. Каннам потёр ладони, предвкушающе высунув кончик языка, потом будто что-то вспомнил, полез в карман коротковатых ему, долговязому, штанов.

– Держи-ка! – Он вытащил что-то, бережно зажав в кулаке, и в сложенные лодочкой ладони Ярдиса посыпалась спелая черница. – Вот только собрал. Сладкая!

– А ты и дудеть умеешь? – спустя время спросил Ярдис, дожёвывая сочные ягоды.

– Дудеть-то тебе любой пенёк сможет! – развеселился Каннам. – А я играть умею. Песни сплетать, понимаешь? Не шибко хорошо пока выходит, но так я ж учусь.

– Сыграешь?

Каннам деловито обтёр руки о штаны, облизал губы и взялся за свирель, но потом спохватился, оглянулся на Вассала, ехавшего к ним ближе всех.

– Дядь, можно?

Вассал странно фыркнул из-под маски: то ли с доброй усмешкой, то ли с презрительной, а в спустившихся сумерках выражение его глаз разглядеть не вышло. Каннам принял это за разрешение, сосредоточенно насупил тонкие брови, закрыл глаза и заиграл.

Песня оказалась вовсе не такой бойкой, как мальчишка. Нежная, переливчатая, тёплая, она то невесомо гладила Ярдиса мягкой ладонью по светлой макушке, то заботливо укутывала его пуховым платком, то мягко смеялась, шутливо ероша его волосы. А ещё в ней слышалась пестрота и лёгкость южных одежд, блеск и звон золотых украшений, и аромат пряной лепёшки – Ярдис никогда такой не пробовал, но в этой музыке почему-то ощутил на языке вкус, который в его представлении мог принадлежать только южному хлебу. Он не заметил, как мелодия закончилась: она ещё какое-то время звучала в его ушах и где-то внутри – в голове и под рёбрами. Ярдис ещё не понял этого умом, но сердце его уже знало: он нашёл друга.

– Это про маму, – тихо сказал Каннам, укрыв свирель в горсти, словно согревая птенца. – Она у меня из Харамсина.

– Сам сочинил? – шёпотом спросил Ярдис, на что Каннам лишь скупо кивнул.

– Пока не очень хорошо выходит. Но я научусь, чтобы хорошо…

***

– Шестеро, – негромко произнёс отец наирей, и эхо многократно усилило его голос, разнесло по всему Кйархи – главному ритуальному залу брастеона. – Шестеро амарганов в год – это хорошо. Хвала Первовечному, если ни один из вас не оступится, не прислушается к шёпоту Неименуемого, и в конце своего земного пути воплотится в Йамаране, продолжив путь в вечности…

Мальчики сидели на пятках, положив ладони на колени, на каменном мозаичном полу, гладком, словно лёд на реке, и таком же холодном. Серо-коричневые стены Кйархи поднимались едва ли не до небес и заканчивались высоким сводчатым потолком, расписанным золотой вязью. Сквозь узкие окна-бойницы, располагавшиеся вдесятеро выше человеческого роста, смотрела звёздная ночь, и даже с такого расстояния мальчишек достигало её влажное осеннее дыхание. Скамей в Кйархи не было, лишь каменный ритуальный стол в полукружье алькова на возвышении у северной стены да деревянный стол поменьше – перед его ступенями.

Варнармур оказался настоящей крепостью: грубый, будто выточенный целиком из скалы, суровый и величественный, обнесённый сплошной высокой стеной с единственными воротами. Вассалов в ворота не пустили, мальчишек приняли скетхи – двое молчаливых юношей в светло-серых свободных штанах и туниках. У обоих по выбритым вискам змеились ритуальные татуированные надписи, а длинные волосы были заплетены в косу от самого лба. Скетхи проводили мальчиков через широкий, чисто выметенный двор в Кйархи, на полу которого уже сидели, ошеломлённо озираясь, четверо таких же мальчишек, как Ярдис и Каннам. Видимо, их отряд прибыл к стенам Варнармура последним, потому что, стоило новоприбывшим опуститься на коленки, в зал вошёл отец наирей.

Ярдис представлял владыку Варнармура под стать брастеону: грозным великаном в три человеческих роста, с грубой, обветренной кожей, морщинистым, может быть, уже седым, но крепким. И обязательно – с кустистыми, вечно нахмуренными бровями. А в зал вошёл, бесшумно переступая босыми ногами по ледяному полу, сухонький смуглый старик. Лысый, с бородой, будто приклеенной к кончику подбородка и заплетённой в косицу до самых чресл. Кожа его и правда оказалась морщинистой и обветренной, а сцепленные перед грудью в замок руки – жилистыми, с сильными и длинными узловатыми пальцами. Глаза же его не выцвели от прожитых лет, и даже в полумраке Кйархи сияли пронзительно-голубым, и смотрели цепко, но всё же немного отстранённо. Старик носил длинную красную тунику с разрезами до пояса, в которые выглядывали просторные оранжевые штаны, плотно перехваченные тесёмками на щиколотках.

– Шестеро, – негромко произнёс отец наирей, и эхо многократно усилило его голос.

– …В Варнармуре, обители великого Превоплотившего Маурума, вложившего арух в первый Йамаран, вы проведёте двадцать лет, насыщая своё тело умениями, а разум – знаниями, постигая искусство внутреннего сосредоточения и упражняя арух в молитве.

Ноги у маленьких амарганов уже начали затекать – мальчики не привыкли сидеть на пятках так долго, но ни один из них не смел ни шевельнуться, ни даже вздохнуть: все шестеро слушали неспешную речь отца наирея.

– Боевые искусства и науки, священные тексты и физические упражнения станут не только частью вашей жизни, они станут частью вас самих. Всё, что вы потребляете, всё чего касаетесь, впитывается в арух, оставляя в нём отпечаток. Арух хранит всё: любой навык, любое слово, любую мысль. И с сего момента вы должны особенно внимательно относиться к тому, чем его наполняете. – Отец наирей оторвался от собственных, сцепленных в замок пальцев и глянул поверх мальчишеских голов, но создалось впечатление, что заглянул каждому в разум – кто-то даже невольно поёжился. – Для начала: никаких скверных мыслей и пустой болтовни в эту ночь. А утром начнётся ваше обучение. Через пять лет вам обреют виски. Через десять – нанесут священные письмена. Через пятнадцать – нарекут имя Йамарана и даруют темляк: сначала он послужит вам чётками, а после вашего Превоплощения в Йамаране его привяжут к рукояти клинка. На двадцатом году обучения, после ритуала Превоплощения, вы сбудетесь в Йамаранах.

– Мы умрём? – спросил один из мальчишек. Голос его старался звучать бойко, но, подхваченный гулким эхом, показался ещё более тоненьким и беззащитным.

Отец наирей улыбнулся – об этом сказали потеплевший взгляд и лучики морщинок, брызнувшие в разные стороны от уголков глаз, хоть губы его и не дрогнули, оставшись сложенными в строгую тонкую линию.

– Вы потратите себя на Йамаран, который сделает вас долговечнее. В этом смысл вашей человеческой жизни, – с расстановкой произнёс он. – Вы, – он мягко указал пальцем на каждого, словно пересчитал по макушкам, – это не ваше бренное тело. Вы – это ваш бессмертный арух.

Босые ступни отца наирея плавными шажками смерили холодный пол вдоль мальчишек и обратно, прежде чем он продолжил:

– Но его недостаточно, чтобы сбыться в Йамаране. Первовечный даровал вам арух, теперь вы должны стать достойными Превоплощения. Это тяжёлая работа, но нет оправдания тем, кто истратит бесценный арух на глупости, а уж тем более – запятнает тьмой.

– Но разве же можно истратить арух? – спросил всё тот же мальчишка, по одёжке – городской, видимо, оттого и такой смелый.

– Можно наполнить его дурным, – вновь улыбнулся тонкими морщинками отец наирей, чуть поклонившись спрашивающему.

– И не останется места на доброе? – не унимался тот.

– Вы можете питать арух безгранично. И добрым, и дурным, он вместит всё. – Отец наирей скользнул взглядом по мальчишкам, на миг задержавшись на лицах Каннама и Ярдиса. – Представьте, что в чан с вареньем из черницы попало несколько гнилых ягод. Каким окажется на вкус это варенье? Таким ли, как то, что сварено лишь из отборных ягод? – мягко спросил он, ни к кому из них не обращаясь, но каждый из мальчиков остро почувствовал, что спрашивает отец наирей именно у него, и каждый в уме своём ему ответил, и отец наирей, словно услышав их дружное «нет», вновь улыбнулся, и опять – одними лишь морщинами. – Всего нескольких гнилых ягод достаточно, чтобы забродил весь чан. Так же и любой гнилой поступок, гнилое слово, даже подгнившая мысль оставят след. Не изничтожишь их вовремя – сгноишь весь арух. – Он помолчал пару мгновений. – Если вам всё ясно, отвечать надо: «да, отец наирей», – кротко заметил он.

– Да, отец наирей! – хором ответили мальчишки.

– Да хранит вас Первовечный от всякого зла. Беспорочного вам сна, амарганы. Вы уже ступили на путь светлой работы и завтра сделаете на нём первый шаг. И да порвутся нити, сшивающие вас с бренностью этого мира!

Про нити мальчишки сначала ничего не поняли, но потом начали догадываться. Все их привязанности, привычки, все «мирские излишества телесные» накрепко привязывали их к привычной человеческой жизни. А амарганам жизнь предстояла иная, в стальном клинке, и время их пребывания в человеческом теле служило лишь подготовкой к уготованному им служению, начинавшемуся после Превоплощения. Поэтому нити, связывающие амарганов с привычным им миром, одна за другой отсекались. С каждым годом дисциплина становилась всё строже, условия жизни – аскетичней, занятия – сложнее, свободного времени, которого и так с самого начала у мальчиков было лишь по два часа в сутки, – меньше, а дни свиданий с родителями сокращались с четырёх в год до одного в два года.

Мальчики-ровесники жили в одной келье, спали на шершавом каменном полу, и у каждого была лишь тонкая подстилка из шерсти авабиса, которой они могли либо укрыться, либо лечь на неё, либо свернуть её под голову.

Когда они впервые увидели такое «убранство» своей спальни, кто-то тихонько расхныкался, кто-то испугался, а Ярдис тайком облегчённо вздохнул: «Всё ж не на гвоздях!»

Вещи у них действительно забрали, разрешив каждому оставить лишь один предмет на память о доме, и выдали по две пары штанов свободного кроя и туник. И те, и другие оказались великоваты – на вырост.