Отблески солнца на остром клинке
- -
- 100%
- +
Утро в брастеоне начиналось задолго до света с молитвы и ледяных обливаний. В распорядке дня не оставалось места для собственных желаний. Ежедневные занятия включали три направления: упражнения в молитве, обучение наукам и практикам, послушания. Под послушаниями подразумевались дежурства и помощь в хозяйственных работах в брастеоне. Науки и практики делились на четыре части: первая была направлена на тренировку силы, ловкости и выносливости амарганов; вторая воспитывала их терпение, упорство и выдержку, третья взращивала веру, верность и уважение, а четвёртая развивала ум и бесстрашие.
Начинали с малого, но сложность занятий неуклонно росла.
Сам отец наирей не преподавал, но приглядывал за каждым первогодкой, выборочно посещая занятия и послушания.
– Лёгким должно быть ваше тело, но не ваш путь, – говорил он, когда мальчики стояли на одной ноге на маленьких чурбачках, с наполненными водой плошками на голове. – Успешен тот, кто мучительно преодолевает себя и препятствия. Тот же, кому всегда легко, скучает и расслабляется, перестаёт совершенствоваться, а это есть смерть! – и мальчики напряжённо сопели, изо всех сил удерживая равновесие, превозмогая колотьё в затёкшей ноге, лишь бы простоять на своём чурбачке, не расплескав воды, на миг дольше, чем простояли в прошлый раз.
– Любое дело ведёт тебя к Первовечному, – говорил он, вылавливая из общего котла с ещё не закипевшей похлёбкой плохо очищенные послушником корнеплоды. – Ты хочешь вымостить свою к нему дорогу недобросовестно очищенными плодами? – и послушник тут же кидался переделывать, стремясь довести результат до совершенства.
– Размышления и молитва питают ум и расширяют арух, – говорил он, и клюющие носом на практике внутреннего сосредоточения и внутренней тишины маленькие амарганы покусывали изнанку щеки, чтобы не уснуть, сидя на коленках с закрытыми глазами во дворе Варнармура в любую погоду вместе со старшими. Вот только молитва старших занимала несколько часов, а младших хватало пока лишь на несколько минут. Тех, кого угораздило заснуть, дежурный учитель несильно хлестал по рукам тонким хлыстиком, и мальчики, вынырнув из дремоты, со всем почтением благодарили учителя за то, что он заботится о выполнении их урока.
В Варнармуре телесные наказания не поощрялись, мальчики здесь быстро привыкали к порядку и установленным правилам, и если что-то нарушали, то либо по глупости (и тогда с ними проводились воспитательные беседы, а после – искупительные работы), либо по слабости (но в этом случае их наказывал собственный стыд перед наставниками и братьями). Розгами карались лишь ложь и доносительство.
– Верный верен всегда и во всём, – говорил отец наирей. – Не может быть верным тот, кто предал хотя бы в малом. Только верность рождает силу. Неверный сложен из черепков, толкни – рассыплется. Верный же отлит из стали.
Скетхам запрещалось проливать чужую кровь даже случайно, поэтому все боевые техники и искусства, в том числе и у старших, постигались без применения оружия. Амарганы сами станут оружием, поэтому в человеческом теле им нужно постичь тактику, научиться правильно видеть, правильно чувствовать и правильно мыслить, дабы вести руку Чёрного Вассала, став полноценным его союзником, а не бессмысленным куском заточенного железа.
– Сейчас вы видите глазами, слышите ушами, мыслите головой, – сказал отец наирей на одной из вечерних бесед, которые еженедельно устраивал для младших в первый год их обучения, собирая их за тёплым травяным питьём вокруг большого костра на заднем дворе Варнармура. – Со временем вы расширите и натренируете свой арух настолько, что органы чувств вам не понадобятся, вы сможете видеть, слышать и размышлять вне человеческого тела. После Превоплощения между вами и Чёрным Вассалом установится тонкая связь…
– Мы сможем читать мысли друг друга? – спросил всё тот же бойкий городской мальчишка. Теперь Ярдис знал, что зовут его Рима́р.
– Не совсем, – откликнулся на вопрос отец наирей, поболтав в глиняной кружке остатки терпкого смолистого взвара. – Вассал почувствует ваш посыл, как свои инстинкты.
– А мы?
– А вы будете ощущать его амрану и все её полутона.
– А если Вассал умрёт? Что тогда станет с его Йамаранами?
– Их передадут следующему Вассалу…
Ярдис очень любил эти вечерние беседы с отцом наиреем. Его влекло всё новое, всегда хотелось узнать больше, а учителя на уроках, хоть на дополнительные вопросы и отвечали, но убегать далеко за границы программы не позволяли: она и так была слишком плотной и насыщенной, на глубокое изучение какой-то отдельной проблемы просто не хватало времени. Зато отец наирей на вечерних встречах мог говорить на любые темы и, казалось, знал всё на свете.
Он много рассказывал о Первовечном, вдохнувшем амрану или арух в людей; о том, что амрана не существует сама по себе – она часть общей материи, и поэтому все люди на земле пусть чуть-чуть, но связаны, влияют друг на друга, а специально обученные Вассалы входят в контакт с Йамаранами. Рассказывал о Превоплотившем Мауруме – избранном ученике Первовечного, который первым научился превоплощать арух амарганов в Йамаранах. Рассказывал о «перевёрнутых амарганах» – санги́рах, кровавых служителях Неименуемого, которые, якобы, рождаются не чаще, чем раз в сотню лет и могут с помощью тёмных ритуалов вытягивать частицы аруха из собственной крови, вкладывать их в предметы или даже людей, управляя ими на расстоянии силой своего аруха, как куклами на верёвочках. Но вне тела сангира частицы его аруха быстро погибают. Рассказывал отец наирей и о само́м Неименуемом – о том, о ком принято молчать, предостерегающе-испуганно округлив глаза.
– Первовечный един и вездесущ. Он создал мир, наполненный своим сиянием, из которого ткутся человеческие амрана и арух. В древние времена люди видели его свет, и их самих окутывало сияние амраны; у одних она светилась сильнее, у других – слабее. И однажды люди решили, что те, чья амрана сияет ярче, достойнее тех, чья не столь ослепительна. Так родились зависть и презрение, начались ссоры. И тогда Первовечный угасил видимое сияние человеческой амраны. На время люди примирились между собой, но, отвыкнув от священного света, их глаза уже не переносили сияние самого Первовечного.
Однако угасить это сияние значило бы и угасить всю жизнь в этом мире, ибо оно её питает, как солнечный свет питает зелень листов. И тогда люди потребовали, чтобы Первовечный отделил им частичку мира и освещал бы её чуть-чуть, сквозь мембрану. И он разделил мир надвое: на Бытие, что отведено людям, и на Небытие, заполненное светом Превовечного, откуда приходит амрана, наполняющая человека при его зачатии, и куда уходит она после его смерти. Мембраной между мирами стала тьма – это есть Неименуемый. Неименуемый не может проникнуть в Бытие, но сияние Первовечного в Небытии для него невыносимо.
Когда амрана на миг разрывает мембрану, чтобы проникнуть в Бытие, осколок тьмы застревает в ней, словно злое семя в доброй земле. Это семя даёт первый росток в вашем возрасте: человек впервые начинает слышать глас Неименуемого, нашёптывающий ему дурное. Если к нему прислушиваться, осколок тьмы будет расти, а глас Неименуемого – крепнуть, пока не отравит амрану полностью, пока не вытеснит глас Первовечного. А потом Неименуемый захватит тело человека, воплотится в нём, чтобы прожить свою тёмную жизнь в Бытии, подальше от сияния Первовечного, сея вокруг мрак и заглушая свет.
– Выходит, Неименуемого создал Первовечный? – спросил Римар. – Зачем же он это сделал, раз тот лишь вредит людям?
– Не совсем так. – Отец наирей помолчал, глотнул взвара и налил себе добавки из пузатого глиняного кувшина. – Тьма появилась как следствие разлада между людьми и Первовечным. Как итог того, что человек возомнил себя отдельным и самостоятельным, захотел отгородиться от части сияния Первовечного, позабыв, что амрана есть часть этого сияния. Отныне Первовечный даёт человеку выбор, кого слушать: свет или тьму. И за чьим словом идти. Но будьте бдительны: Неименуемый никогда не начинает с дурного. Сначала шёпот его едва уловим и склоняет к чему-то безобидному, даже доброму. Но это лишь иллюзия, и подобное «добро» всегда ведёт прочь от света.
«Вот оно!» – подумал Ярдис и испугался до холодного пота под воротом туники. Вчера, выполняя упражнение с деревом (нужно было обхватить ствол и напрячь все мышцы, словно хочешь вырвать дерево из земли, и в таком напряжении стоять, сколько хватит сил), он отвлёкся, рассеялся и засмотрелся на муравьёв, тащивших мимо его лица мёртвую букашку. Муравьи работали так дружно, а наблюдать за ними оказалось так интересно, что Ярдис и не заметил, как позабыл и о концентрации ума, и о молитве, и даже о выполнении упражнения: мышцы его расслабились, и он просто стоял, обняв дерево, и увлечённо глазел на муравьёв. Спохватился раньше, чем это заметили наставники, но стыда за случившееся не убавилось. Казалось бы: ну что такого – секундочку проводить взглядом муравьиный отряд? А вот он какой, оказывается, глас Неименуемого…
[1] Акумант – златопёрая птица с красным венчиком и красным хвостом. Размером с гуся, и шею имеет столь же длинную, а хвост распушает подобно вееру, и он служит акуманту третьим крылом. В природе акуманты встречаются редко. Народ издревле приписывает им магические свойства: считается, что своими крыльями и хвостом акуманты закрывают младенцев от бед, поэтому матери часто расшивают акумантами детские рубашки. «Справочник растений и тварей, диких и одомашненных, расселённых на просторах благословенной Гриалии».
[2] Южный Харамсин – южный предел Гриалии, здесь находится столица Хисарет и твердыня цероса.
[3] Северный Ийерат – северный предел Гриалии, среди холмов которого лежит брастеон Варнармур.
3. Бежать и не оглядываться
Через три года после государственного переворота в Гриалии (настоящее время)– Сночуй у нас, Зору́нка! – ещё раз предложила дородная женщина, протягивая девушке корзинку с тёплыми пирожками, укутанными в полотенце. – Поздно уже, а тебе лесом идти.
Зорунка – подруга её средней дочери – откинула за плечо богатую льняную косу:
– Матушка велела возвертаться, так что пойду уж, а то пирожки простынут. Да и не лес там – так, перелесок. Недолог путь, до ночи одолею.
– Ну, как знаешь, – проворчала женщина, продолжая глядеть неодобрительно. – В Тирса́рах вон, сказывают, веросерк завёлся.
– Да ну, маменька, – вмешалась дочка, – не пугай Зорунку, веросерки отродясь из сказок в наш мир носу не казали!
– Не казали, а девку тамошнюю кто-то задрал, пока она по ягоды ходила и от подружек отстала. Нашли только спустя ночь.
– Так, может, медведь? – пожала плечами Зорунка.
– Может, и медведь. Вот только вспороли её от чресл до горла ровнёхонько, рёбра выворотили и сердце вынули. А чтобы зверь её грыз – так и нету на то следов.
– Девку-то, часом, не Амри́нкой звать? – усмехнулась дочка, боязливо передёрнув плечами. – Коль она, так и не бывало у неё сердца отродясь. Скольких парней измучить за свою весну успела!
– А ты не зубоскаль на чужое-то горе, в наш двор накличешь! – цыкнула на неё мать. – От Тирсар до нашей Малой У́льчи рукой подать. Может, всё-таки переночуешь? – перевела она взгляд на дочкину подругу.
– Да нет, тётушка, пойду я. Пирожки стынут.
Лесок и правда был невелик, а сразу за ним – родная деревня, Большая Ульча. Под сенью деревьев сумерки казались гуще, а подступающая осень – ближе: под ногами вовсю шелестело золото бирши – она начинала сбрасывать листья раньше прочих, ещё с августа. Зорунка шла, шурша по ним длинным подолом, и по сторонам старалась не глядеть: а ну как в полумраке примет корягу за чудище? И так боязно. Хотя чего бояться: этой тропкой она ещё в детской рубашонке в гости к соседям бегала, черницу тут собирала и песни пела, вторя птичьим трелям. Но сейчас в лесочке стояла глухая тишина, какая воцаряется, когда день перекатывается в ночь, а лето – в осень. Зорунка перехватила тяжёлую корзинку в другую руку и тихонечко запела – всё ж веселее. В просветах меж ветвей уже мигали огоньки, затепленные в окошках деревенских домов. «Вот и добралась», – улыбнулась Зорунка, вновь перехватывая корзинку.
Вдруг откуда-то, словно принесённый невесомым ветерком, прилетел звук: тонкий, на грани слышимости, похожий на манок, каким охотники подзывают псов. Зорунка остановилась и, затаив дыхание, вслушалась. Но кругом стояла всё та же глухая тишина. «Померещилось? Иль в ушах с устатку звенит?» Она подождала немного, но звук так и не повторился. Зорунка двинулась дальше, на деревенские огни. Листья шуршали под её башмачками, разлетались, сметаемые длинным подолом, завивались в маленькие смерчи. Протяжный и заунывный зов манка повторился, и теперь Зорунке точно не почудилось. Она остановилась, и тут будто невидимая рука провела по опавшим листьям, смахивая их с обочины прямо на тропку перед девушкой.
– Что за диво? – прошептала Зорунка. – Вроде ж и ветру-то нет…
Она помялась с ноги на ногу, не решаясь переступить нанос из листьев, перехватила корзинку. Вновь глянула на деревенские огоньки, по-птичьи рассевшиеся на ветках, и подхватила подол.
В этот раз манок прозвучал ещё ближе и тоскливей, и у Зорунки аж сердце захолонуло. Листья взвихрились, поднялись высоко, заметались, зашелестели чужим, страшным шёпотом, подняли с земли мелкие веточки и клочья мха. «А ветру-то так и нет…» – отстранённо подумала девушка, остекленело таращась на лиственные вихри, что становились всё плотней и плотней.
Что-то росло внутри них, невидимое, бестелесное. Оно дышало в лицо Зорунке густым и красным, смотрело хищно и бесчувственно – живые так не смотрят. Манок пел призывно, холодно и страшно. Нужно было бежать, бежать и не оглядываться, бежать до деревенских огней – они уж так близко, рукой подать! Но девушка всё стояла и смотрела, смотрела, не в силах сдвинуться с места, пока корзинка не выпала из её дрожащих пальцев, рассыпав тёплые ещё пирожки Зорунке под ноги. И тогда она метнулась, что есть сил, но не к деревенским огням, а назад, в сгущающийся сумрак перелеска.
***
– Эту не бери, кириа. – Кавьяльный отпихнул тощую, красную в бурый крап морду молодого кавьяла, высунувшуюся в щель над затворкой загона. – Дурная она. Да и окрас – будто кровью забрызгали. Добра не принесёт. Вон того возьми, хороший!
Кавьяльный провёл Тшеру по засыпанному сеном проходу дальше, приоткрыл дверцу стойла.
– Загляни, кириа! Вот этот – красавец!
Тшера сделала шаг, но что-то удержало её за мантию. Она обернулась: красная в бурый крап кавьялица поймала её зубами и осторожно тянула на себя.
– Ах ты, паршивка! – зашумел хозяин, заметив непотребство, и замахнулся на кавьялицу.
Та зажмурилась, прижала уши и вся скукожилась, ожидая удара, но край мантии не выпустила.
– Отдай, тебе говорю! – Хозяин щёлкнул её по носу и не без натуги высвободил ткань из её клыков, извинился перед Тшерой. – Говорю ж – дурная! Только породу срамит. Таких в расход надо, туда ей и дорога. В этот год и без неё приплод богат. Вот, кириа, возьми вороного, красавец! В цене уступлю, коли сговоримся.
Вороной и правда оказался кавьялом хоть куда! Поторговавшись для виду, уговорились за три четверти от назначенной цены и пошли к выходу. Красная в бурый крап жгла их спины взглядом влажных коричневых глаз. Тшера чуть замедлилась, обернулась. Во влажных коричневых глазах сверкнула надежда.
– А эту куда? – спросила у кавьяльного.
– Так в расход же, куда такую, – отмахнулся тот. – Бестолковая, да ещё и кусачая не в меру. И окрас неблагородный. Дрянная порода, дурная кровь. Кому она нужна?
Тшера с минуту молчала, разглядывая кавьялицу. Та смотрела в ответ – не жалобно, а даже с каким-то вызовом.
– А если я возьму, за треть суммы уступишь?
– Да куда тебе эта забота, кириа! Не под стать Чёрному Вассалу на эдакой огульке ездить, бери вороного, сговорились уж!
«Чёрный Вассал сама ещё вчера была среди знатных юношей – вассальских учеников – эдакой огулькой, срамившей породу. Но не вся порода итоговые испытания выдержала».
– Покажи её, – потребовала Тшера.
Кавьяльный помялся, вздохнул девичьему неразумию, но загон, делать нечего, открыл. Кавьялица выскользнула ржавой молнией, на мягких лапах обошла вокруг Тшеры и уставилась ей глаза в глаза. Вызов в её взгляде стал ещё красноречивей: «видишь, мол, как отличаюсь я от остальных? Дрянная порода, дурная кровь! Из меня кавьял, как из тебя – Чёрный Вассал. Хватит у тебя духу, ну, хватит ли?»
Тшера сомневалась. Красная в бурый крап подождала-подождала, а потом боднула её лбом в плечо и, подцепив зубами капюшон, одним махом напялила его Тшере на голову до самого подбородка.
– Я ж говорю – дурная, – извинился кавьяльный, спешно возвращая капюшон покупательницы на прежнее место.
«…Хватит у тебя духу, ну, хватит ли?»
– Я возьму её, не вороного.
– Кириа…
– Я решила.
– Пожалеешь ведь!..
«Пожалею. Но меньше, чем если не возьму».
– Тогда сейчас плати и сразу забирай. У себя я её держать не буду.
Тшера полезла в нетугой кошель, туда же через её плечо заглянула и кавьялица, влажно фыркнула и, будто убедившись, что монет хватит, по-свойски лизнула раздвоенным языком Тшеру в ухо.
– Прекрати, ржавая, – легонько отпихнула её Тшера. – Щекотно!
– Ржавь, прекрати! – Тшера увернулась от языка кавьялицы и отпихнула красную в бурый крап морду; Ржавь в ответ недовольно фыркнула, обдав щёку хозяйки мелкими брызгами.
На обрывистый речной берег наползали сумерки, там и сям росли невысокие ореховые кусты, вблизи которых Тшера устроилась так, чтобы наблюдать за происходящим на песчаной полосе у самой воды, оставаясь незамеченной. А понаблюдать было за чем: огненные жонглёры устроили представление, удивляя публику ловкостью и бесстрашием.
Народ на ярмарку в Кестре́ле съехался со всех окрестностей, Тшере едва удалось урвать последнюю комнату на постоялом дворе. Работы ей здесь, вопреки ожиданиям, не нашлось, зато Биарий оказался при деле: развлекал детвору сладкими тянучками по своему рецепту, а взрослых – хмельным варевом из местных трав и ягод. Когда Тшера последний раз заглядывала на ярмарочную площадь, хвост очереди к Бировой телеге терялся где-то в темноте проулка.
«Хоть не пустыми уедем».
Она покормила Ржавь и взяла её прогуляться подальше от посторонних глаз. Кестрель считался городом, но мало чем отличался от больших деревень, в которых Чёрного Вассала провожали долгими взглядами: недоверчивыми, недобрыми или испуганными, но всегда – не в меру любопытными, и это раздражало.
Тшера ушла на самую окраину, к реке, у которой набрела на огненное представление факельщиков. Близко подходить не стала, но поглядеть, укрывшись в темноте орехового куста, осталась: очень уж ловко и задористо работали полуголые длинноволосые парни. Языки пламени метались и кружились, выписывали сложные узоры под весёлые дудочные трели, выхватывали из тьмы подступающей ночи то белозубые улыбки жонглёров, то загорелые запястья, перехваченные кожаными браслетами, то блеск лукавых глаз. Усевшись на траву, Тшера прислонилась к костлявому боку свернувшейся рядом Ржави и раскурила трубку.
– Вот ты где, едва отыскал! – раздалось над головой так неожиданно, что Тшера невольно вздрогнула.
«Размером с гору, а передвигается, как облако по небу».
– Ярмарка уже закончилась? – спросила, не оборачиваясь на Биария.
Над ухом чем-то зачавкала Ржавь.
«Принёс гостинец».
– Ай, да разбредаются потихоньку. Я всё продал и пошёл, чего там делать.
Под «всем» Биарий имел в виду и телегу, от которой велела избавиться Тшера: скрипучая повозка стала совсем ветхой и больше им мешала, чем служила.
Тшера кивнула, не отводя взгляда от жонглёров, которые, завершив представление, тушили факелы в реке и собирали свой реквизит по мешкам.
Бир потоптался рядом, потрепал Ржавь по холке, вздохнул.
– Ладные парни! – сказал он об артистах.
– Особенно южанин, – согласилась Тшера.
Бир какое-то время молчал, поглаживая Ржавь.
– Нынче мне, поди, в стойле заночевать? – то ли спросил, то ли сделал вывод. – А завтра в путь снимемся до свету?
«Всё-то ты знаешь, дружок».
Ответ её он, очевидно, тоже знал, вслух произносить нужды не было. Он взял под уздцы Ржавь и ещё раз вздохнул.
«Осуждает».
– Сведу Тыковку в стойло.
– Спасибо, Бир.
– Ай и не на чем.
Он поплёлся обратно, ведя кавьялицу в поводу. Тшера проводила их взглядом, а когда обернулась к реке, артисты с берега уже ушли, остался только южанин. Он стоял спиной к Тшере, уперев руки в бёдра, и наблюдал восход луны.
«Что ж ты со своими не пошёл? Или они ещё вернутся?»
Тшера метнула в его обнажённую спину найденный в траве орешек. Южанин обернулся, вгляделся в темноту и, заметив Тшеру, сверкнул белоснежными зубами.
– Не боязно ночью одной гулять, красавица? – спросил, подойдя ближе.
Тшера откинулась на локти и, лениво усмехнувшись, приподняла подбородок, демонстрируя вассальские татуировки на шее.
– А тебе со мной не боязно?
– Ого! – Парень улыбнулся ещё шире и уселся рядом. – Но я не из пугливых. Да и Чёрное Братство без дела не убивает. А меня казнить не за что, если только сноровка с огнём преступлением не считается.
Тшера искоса глянула на него из-под густых ресниц.
– А с девками так же сноровист?
Южанин чуть стушевался, улыбка его дрогнула и застыла, словно холодец, но глаз он не отвёл и ответ нашёл быстро:
– Хочешь проверить?
– А не разочаруешь? – в тон ему спросила Тшера.
Парень рассмеялся задорно и вольно, запрокинув голову назад, разметав по спине смоляные пряди.
«Хоро-ош!»
Тшера прикрыла глаза, представив, как запустит в эту гриву пальцы, как намотает её на запястье, оттягивая голову южанина назад, и лунный свет, льющийся в окно, вот так же высеребрит тонкий горбатый нос, загорелую шею, острый кадык… и капельки пота меж ключиц.
«Как будто я прирезать его собралась, а не…»
– Эй, ты куда? – удивился он, снизу вверх поглядев на поднявшуюся на ноги Тшеру.
Она молча смотрела в ответ, выжидая.
«Подпустить бы толику нежности во взгляд, да там одна лишь хищность».
– Так ты не шутила?
«Догадлив».
– Ты ж не из пугливых, – усмехнулась она.
– Не из пугливых.
Южанин встал, сравнявшись с ней в росте, расправил мускулистые плечи и коротко махнул кому-то за её плечом, отсылая, чтобы не ждали.
– Я из сноровистых, – заговорщически улыбнулся он.
«И хвастлив».
…Перед рассветом она бесшумно прокралась в стойло, потрепала по плечу свернувшегося в сене Биария. Он тут же схватил сапоги, аккуратно поставленные рядышком с импровизированным ложем, а уже потом открыл глаза.
Сапоги на его лапищи шились на заказ в одном из маленьких городков и представляли для Бира такую небывалую ценность, что Тшере потребовалась пара седмиц, чтобы уговорить его носить их на ногах, а не в руках, бережно прижав к груди, и ещё одна седмица – чтобы заставить в этих сапогах ходить, а не сидеть в телеге, задрав ноги.
Ржавь и Орешка он снарядил ещё с вечера, чтобы не терять времени по утру, и Тшера, сев в седло, послала кавьялицу.
– Мы всегда так спешно сбегаем, что мне иной раз думается – ты их того… порешаешь под утро, – сказал Бир, нагнав её верхом на Орешке у кромки чёрного предрассветного леса.
– И съедаю вместе с сапогами, – флегматично пошутила Тшера.
Бир поёжился и покосился на свою драгоценную обувку.
– Не бойся, все живы. И даже сапоги их целы.
– Я знаю.
«Но упаси Первовечный не уйти, пока они спят».
– Почему всегда затемно? Светает сейчас нерано… – задал Бир давно занимающий его вопрос.
«Дневной свет делает всё настоящим. Меня тоже».
Бир всегда долго размышлял, прежде чем что-то у неё спросить, и Тшера это ценила. Видела сосредоточенно насупленные брови, замечала долгие, переполненные задумчивостью взгляды, но вопросы не поощряла и первой разговоров никогда не начинала. Они уже почти год как ездили вместе, но о причинах её дезертирства из Чёрного Братства Бир до сих пор не спрашивал, и за это Тшера была ему особенно благодарна. Тем более что видела, как вопросы жгут ему язык, но Бир их всё же удерживает, решительно стиснув зубы. Может, о чём-то догадывается. Может, знает, что она не ответит.
– Так бы и позавтракали, и отдохнули как следует… – вздохнул он. – Под крышей-то раз в седмицу ночевать доводится.
«Реже, чем бежать и не оглядываться…»