- -
- 100%
- +
Пролог
Я слышу его шаги задолго до того, как он входит в палату. Не потому, что сердце замирает, уже нет. Я всегда могла по звуку шагов понять, в каком муж настроении. А сейчас ничего. Только пустота. Потому что слишком поздно.
Потому что он опоздал.
Дверь открывается, но я не поворачиваюсь. Лежу, вжавшись лбом в холодную подушку, потому что, если посмотрю на него, не выдержу. Я и так держусь из последних сил. Чтобы не кричать, не биться в истерике.
Покровский не заслуживает видеть мое лицо сейчас. Ни мои слезы, ни ссохшиеся губы, ни боль, которая навсегда теперь врезана в меня.
Он молчит, застыв у порога. Потом все же делает пару медленных, осторожных шагов, словно боится меня спугнуть или что-то испортить. Как будто еще осталось, что портить.
— Влада, — зовет тихо, почти шепотом. — Мне так жаль…
Голос у него хриплый, будто он не спал. И от звука его голоса по коже разливается что-то ледяное. Я цепляюсь пальцами за край одеяла, вжимаясь в кровать. Потому что боюсь, что начну кричать.
Он подходит еще ближе, и я наконец поворачиваю голову. Роман выглядит… как будто сам пережил что-то страшное. Уставший. Сломанный. Волосы взъерошены, на лице синеватая щетина, под глазами тени.
— Я приехал, как только узнал… — говорит он и сразу замолкает, будто осознает, как глупо это звучит.
Как беспомощно.
Я молчу. Мне даже не нужно ничего говорить. И нет желания его видеть. Я снова отворачиваюсь.
Больно… Там, внизу. Там, где больше ничего нет.
— Мне жаль, — повторяет он. — Я должен был быть рядом с тобой. Должен…
Его голос дрожит. И я впервые вижу, как ему плохо. По-настоящему плохо. Он хочет подойти, хочет дотронуться. Но я сажусь и отстраняюсь, не глядя ему в глаза.
Он тянется к моему плечу, я вздрагиваю. Не от страха. От того, как остро все во мне сопротивляется.
— Не надо, — прошу тихо. — Не трогай.
Рома убирает руку. Его лицо резко меняется, как будто я ударила его. А мне и правда хочется ударить. За все. За вчера. За свое ожидание и свою боль.
Я была одна, вся в крови. Мне было страшно. Я так ждала его. Думала, он бросит все и приедет. Представляла, что он уже в пути. Мчится ко мне — к нам. Но нет… Он не приехал. Знал, как нужен мне, но не пришел.
Он выбрал отца и свой бизнес. А не нас с ребенком. Он выбрал не нас…
Внутри все выворачивается, болит. И обида, и любовь, и пустота — все перемешалось в один ком, который подступает к горлу и мешает дышать.
Молчание между нами с каждым вдохом становится тяжелее. Муж смотрит на меня. Словно пытается понять, что я думаю. А я думаю о том, что он все разрушил. Что, потеряв ребенка, я потеряла… нас.
— Ты выбрал, что для тебя важнее. И очень четко дал мне это понять, Ром. Я все поняла.
— Влада… Влада, я клянусь, если бы я мог, я бы…
— Если бы ты мог, Рома, — перебиваю его.
Слезы подступают, но я не даю им пролиться. Я не заплачу при нем. Никогда больше.
Он вновь приближается, хочет обнять и утешить, как будто можно утешить. Как будто у меня умер не сын, а… кошка.
— Мы переживем это, родная. Вместе, — он снова тянется ко мне. — Дай мне шанс все исправить.
И тут я ломаюсь.
— Исправить? — я смеюсь, коротко, хрипло. — Что ты хочешь исправить, Ром? Как можно исправить то, что я потеряла ребенка? Что я была одна и, сжимая телефон в руке, надеялась, что ты придешь? Что успеешь, что будешь рядом…
Он вздрагивает. Я вижу, что ему тоже больно. Но мне уже все равно.
— Может, ты был прав, когда не верил мне. Может, это действительно был не твой ребенок, — неожиданно вырывается у меня.
Я не знаю, как это произошло, я не собиралась говорить ему ничего подобного, и все же сказала. Наверное, в такие моменты мы все действуем на инстинктах — мой заключается в том, что я хочу сделать ему настолько больно, чтобы он ко мне больше не прикасался.
Рома поднимает голову. Его лицо искажается. Я вижу это, будто в замедленной съемке. И сама в ужасе от своих слов, но они уже прозвучали.
— Что? — спрашивает на выдохе.
Он не двигается, словно окаменел. И взгляд… Он не верит мне. Конечно, не верит. Но ему придется поверить.
— Это был не твой ребенок, — повторяю увереннее и громче.
Мне непросто лгать ему в лицо, но я заставляю себя повторить свою ложь — отступать некуда: я уже это сказала. Не знаю зачем. Просто хочу, чтобы ему было так же больно, как мне вчера.
И сегодня.
И будет больно завтра…
Он молчит. И я вижу, как он сжимает кулаки — до хруста. Как по скулам проходит судорога. Как чуть шевелятся ноздри. Он никогда не кричит. Никогда не повышает голоса ни на кого. Он давит молчанием и ледяной невозмутимостью. Но сейчас… сейчас мне удается пробиться сквозь его непробиваемую броню.
— Не мой? — медленно и глухо переспрашивает он. Видно, как тяжело дается ему этот вопрос. — Значит, все-таки…
— Не твой, — резко обрываю его дальнейшую фразу.
Мои слова падают на подготовленную и удобренную его родителями, скандалами и подозрениями почву. Они прорастают так легко, что это даже удивительно. Чудеса природы. Чудеса человеческой психологии.
Покровский медленно отводит глаза, будто переваривает. Потом снова смотрит на меня, и я чувствую, как в нем вскипает ярость. И гнев, и что-то, что гораздо хуже — холод. Презрение. И я понимаю — то, что сейчас сорвется с его губ, я запомню на всю жизнь.
— Ну, значит, мои родители оказались умнее меня. Они тебя сразу раскусили, — он почти улыбается, уголок рта ядовито кривится. — Маленькая провинциальная дрянь, которая поставила себе целью выскочить замуж за Покровского. Надо признать — ты отлично изображала влюбленность, страстно желая получить доступ ко мне и к деньгам моей семьи.
— Мне не нужны ни ты, ни твоя семья, ни ваше паршивое богатство! — выпаливаю я резко — Роману все же удалось меня уязвить.
Но он не обращает внимания на мое возражение, продолжая свою уничижительную речь:
— Ты так вжилась в роль, что упрекала меня, что я слишком много работаю. Скучно тебе было, да? Мало внимания? Вот ты и развлеклась… — он смотрит на мой живот, прикрытый больничной рубашкой.
У меня в груди все сжимается. Словно он всадил мне лезвие между ребер. Я не могу даже вдохнуть.
— Да, развлеклась, — выдавливаю из себя и, поджав губы, встречаю его пренебрежительный взгляд.
— Как вовремя ты призналась. Хоть знать буду, что был женат на честной шлюхе. Это лучше, чем на лживой лицемерке.
Его слова ранят, но они не могут сделать мне больнее, чем он уже сделал.
Роман смотрит на меня долго, пронизывающе. Как будто ждет моей реакции.
Ждет, что я опровергну его слова. Засмеюсь и скажу, что разыграла его. Но я отворачиваюсь.
— Уходи, — прошу. — Пожалуйста, уходи.
Мой голос слаб, но он слышит меня, потому что вскоре раздаются удаляющиеся шаги.
Повернув голову, я смотрю на закрытую дверь и внутри что-то обрывается.
Глава 1
— Ты с ума сошла? Ни за что!
Вскочив на ноги, я негодующе смотрю на лучшую подругу Катю, которая удобно расположилась на диване в крохотной квартирке, где я живу вместе с младшим братом последние два года.
Мой гневный взгляд Богданову не впечатляет, она даже не дергается. Лишь спокойно смотрит на меня снизу вверх.
— Не драматизируй, Влада! Ты сама сказала, что больше тебе деньги взять неоткуда, и бывший муж — твой единственный шанс.
— Про него я ничего не говорила, — возражаю я, чувствуя знакомое давящее ощущение в области сердца, возникающее всякий раз, когда я вспоминаю о бывшем супруге.
— Зато я говорю, — Катю ничуть не смущает мой упрек. — Это правда, признай. Или у тебя есть другие варианты?
Теперь уже она сверлит меня пронзительным взглядом, вынуждая отвернуться. Никаких вариантов у меня нет… У меня вообще ничего нет. Но обращаться к Покровскому?.. Я лучше умру, чем пойду просить деньги у человека, который бросил меня тогда, когда я так отчаянно в нем нуждалась…
Нет! Не хочу вспоминать.
— Вариант найдется, — говорю тихо, скорее, убеждая саму себя, чем Катю. — Обязательно найдется.
Но правда заключается в том, что я совсем в этом не уверена.
Мне нужна слишком большая сумма, и никто из знакомых не сможет одолжить мне ее. Да ни у кого таких денег просто нет! Тем более в такие сжатые сроки, которые обозначил врач Андрея. Он советовал обратиться в благотворительные фонды, но те, в большинстве своем, помогают детям. А моему брату три месяца назад исполнилось восемнадцать.
— У тебя нет ни времени, ни возможностей. Ты знаешь, сколько стоит такая реабилитация? Это сотни тысяч, Влада, которые нужны были еще вчера. У тебя они есть?
Обреченно качаю головой и медленно опускаюсь обратно в кресло. Ноги словно ватные.
— Я не хочу быть жестокой, но я не вижу другого выхода, — подруга говорит твердо и бескомпромиссно, словно хочет проникнуть через броню, которая ограждает меня от любых мыслей о Покровском. — Тебе нужны деньги. А твоему брату — профессиональный уход. И срочно. Иначе он может никогда не встать с больничной койки.
Катя права по крайней мере в одном — Андрею жизненно необходима реабилитация. И я это знаю, но… Покровский?..
— Тебе придется наступить на горло собственной гордости и пойти к бывшему мужу, — напирает Катя. — В конце концов, четыре года назад ты ушла от него, не взяв ничего. Он должен тебе!
— Ты не понимаешь… Я не могу, — шепчу я, качая головой.
— Ради себя — нет. А ради Андрея? — чуть склонившись ко мне, подруга мастерски бьет в самое уязвимое место.
Отвернувшись, я стискиваю кулаки с такой силой, что на ладонях остаются полукруглые следы от ногтей, вонзившихся в кожу. Ничего не отвечаю — просто нет слов.
Катя права. Права тысячу раз, и все равно мне трудно пойти на то, что она называет моим единственным выходом.
Ради брата я готова на все. Готова идти и просить деньги у любого. Да, у кого угодно!
Кроме бывшего мужа.
— Ну чего ты ломаешься, Влада? Твои принципы тебе важнее родного брата? Я не понимаю! — Богданова даже не пытается скрыть раздражения. — Ты позволишь ему остаться инвалидом в восемнадцать лет?
— Я делаю все, что могу! — мой голос дрожит от эмоций.
— Нет, не все, — возражает она давяще. — Все — это когда ты идешь к тому, кто может помочь. А не сидишь и жалеешь себя.
Я опускаю голову, ощущая опустошение и беспомощность… В последний раз я была в таком состоянии почти три года назад, когда разбились родители, а рядом не было никого, на кого я могла бы опереться. Но тогда у меня был Андрей. Здоровый и немного потерянный подросток, ради которого я должна была быть сильной. И я была. Мы справились со всем. Но теперь… Теперь все куда хуже.
— С чего ты вообще взяла, что Покровский даст мне деньги? — спрашиваю я. — Ты знаешь, как ужасно мы расстались…
— Он даст, — отвечает Катя уверенно. — Вопрос лишь в том, что он потребует у тебя взамен…
С этой фразой Катя попадает точно в цель. Роман Покровский — не про благотворительность. Он циничный, холодный и безжалостный. Такой же, как и его отец, Покровский-старший — человек-машина, которому для сна достаточно пяти часов в сутки, и бизнесмен до мозга костей, который даже рубль не потратит без уверенности, что тот вернется к нему в двукратном размере. Свою компанию и деньги он ставит превыше всего, даже превыше человеческой жизни… Таким он воспитал и своего сына — человека, который стал моей первой любовью, первым мужчиной и мужем. Когда-то я считала, что наша любовь сильнее всего, но я жестоко ошиблась. Когда пришлось выбирать, Роман выбрал не меня — он выбрал своего отца и бизнес. Тогда и стало понятно, что наш брак обречен.
— Он потребует все… — шепчу я, ощущая как по спине ползет холодок дурного предчувствия. — Он не простит мне того, что я сказала ему в нашу последнюю встречу.
— Это было четыре года назад, Влада. Вы оба остыли. Постарайся выключить эмоции. Расскажи ему о том, что случилось с Андреем. Возможно, он уже обо всем забыл и просто даст тебе деньги.
С моих губ срывается нервный смешок.
— Ты не знаешь его так как я, Катя. Он никогда ничего не забывает. И ничего не делает просто так. Если я пойду к нему… — на мгновение мое горло перехватывает спазм, который мне с трудом удается проглотить. — Он использует этот шанс, чтобы отомстить мне.
— Ты не можешь знать этого наверняка.
Действительно, не могу.
Но знаю.
Глава 2
Выхожу из квартиры, плотно прикрыв за собой дверь, и спускаюсь по лестнице, потому что лифт снова не работает. Он никогда не работает в этом доме. Стук каблуков эхом раздается в полутемном подъезде, в котором пахнет сыростью и вчерашней едой, и я автоматически задерживаю дыхание.
Катя ушла полчаса назад, но разговор с ней не отпускает. Все, что она сказала, прокручивается у меня в голове снова и снова, как запись, поставленная на повтор, всю дорогу, пока я иду до метро. Да и в вагоне тоже мысленно возвращаюсь к словам подруги, к ее аргументам и упрекам. Все они по делу, каждый ее довод — в точку, я знаю, поэтому и не возражала ей особо. Но и согласиться не могла.
Покровский…
Одно только имя обжигает, как пощечина.
Первые пару лет после нашего развода я училась тому, чтобы простить его и забыть. Училась жить без него. Оставить наш недолгий и оказавшийся несчастливым брак позади. И я научилась, правда. Иногда даже могу думать о бывшем муже без боли. Наверное…
Но идти к нему? Просить? Унижаться?
После того, как мы расстались?
Я даже не знаю, захочет ли он говорить со мной после всего, что сделал… Точнее, чего не сделал. И после всего, что у сердцах наговорила ему я. Это… Нет, такое не забывается и не прощается.
И такое уж точно не простит Покровский. Скорее ад замерзнет, чем он забудет прошлое. И денег мне он, конечно, не даст, что бы там ни воображала себе Катя.
Не смогу я к нему пойти. Точка. Это бесполезно и глупо. Только подвергну себя унижению, но не добьюсь ничего…
В отделении травматологии пахнет лекарствами и мелом. Я поднимаюсь на второй этаж, в палату 202, открываю скрипучую дверь. Андрей лежит у окна. Палата общая, и он здесь не один. И хотя при взгляде на брата у меня сжимается сердце, я понимаю, что в палате он даже не самый пострадавший, хотя ему сильно досталось.
Неделю назад Андрей взял у приятеля мотоцикл, на котором на большой скорости влетел в отбойник. Мотоцикл не подлежит восстановлению, и его “друг” уже подал заявление в полицию, утверждая, что Андрей угнал транспорт. И это не самая большая из наших проблем, ведь мой брат рискует на всю жизнь остаться прикованным к инвалидной коляске, если я не найду деньги на дальнейшее лечение…
Перед глазами все еще стоит образ Кирилла Анатольевича, хирурга, который делал операцию и курировал лечение брата. И в голове звучит его сочувствующий, но неумолимый голос:
“К сожалению, мы больше ничем не сможем помочь. Ваш брат может остаться у нас еще на десять-двенадцать дней, но потом нам придется его выписать. Вам нужно обратиться в частную клинику, где ему смогут обеспечить должный уход и реабилитацию”.
Проглотив возражения, я последовала совету врача и пошла в платную клинику с медицинской картой брата. Но счет, который они выставили за программу восстановления Андрея после аварии, поверг меня в шок.
Я испробовала все, но уже получила отказ от трех банков, которым отправила заявку на кредит. Что, конечно, неудивительно — с тех пор, как несколько лет назад родители погибли, я, оставшись с братом, из кожи вон лезла, чтобы наша маленькая, внезапно осиротевшая семья, достойно существовала. Год назад я взяла кредит, чтобы открыть небольшой салон флористики. Бизнес растет, но чистого дохода все равно едва хватает на обязательные платежи и скромную жизнь для нас с Андреем. И ни о каких досрочных погашениях и речи не идет. А значит и о дополнительных кредитных средствах тоже.
Не представлю, как скажу ему это. Что я не справилась…
Брат робко улыбается, когда видит меня, у меня же внутри все сжимается. Мне больно смотреть на него, обычно веселого и деятельного, а теперь прикованного к больничной койке.
— Привет, сестренка, — произносит преувеличенно бодро.
— Привет, — мну в пальцах ручки пакета-майки с йогуртами и яблоками, подходя ближе. — Как ты?
— Отлично, — отвечает, не моргнув. — Обещали завтра выписать.
— Как завтра?
— Говорят, на мне заживает, как на собаке. Чего место занимать?
— Шуточки у тебя… — выдыхаю я и силюсь улыбнуться.
Но это непросто. Я знаю — у него чудовищные боли по ночам. Знаю, что физиотерапевт предупреждает об угрозе контрактур. И что интенсивная реабилитация ему нужна еще вчера.
— А у тебя как? — спрашивает он. — Как сама, как студия?
— Все хорошо, — произношу машинально. — Даже лучше, чем обычно. Заказов много. Катя помогает. Привет тебе передавала.
Он кивает и больше ничего не спрашивает, предпочитая болтать о ерунде. Я тоже не заговариваю о важном. Но знаю: он хочет услышать хорошие новости. Отчаянно хочет знать, поднимется ли он. Сможет ли снова ходить.
А я не менее отчаянно хочу сказать ему "да". Хочу, чтобы он верил в это. Чтобы я сама верила!
Но для этого нужны деньги. Немыслимая сумма.
Я просила доктора не говорить брату о необходимости найти деньги, но начинаю подозревать, что он в курсе, хоть и не подает виду. И я понимаю почему — он боится. И мне тоже страшно за него. Но я не могу… Не могу снова пойти к Роману, явиться через столько лет как просительница. Не после всего…
В голове звучит голос Кати:
"Ради себя — нет. А ради Андрея?»
Ради Андрея я готова на… многое. Он мой единственный родной человек. Стоя на могиле родителей, я обещала заботиться о нем и защищать его. И долгое время у меня все получалось…
И неужели теперь я отступлю? Сдамся, даже не попробовав? Не использовав этот шанс? Самый невозможный, но — и тут Катя совершенно права, — едва ли не единственный в моей ситуации.
Я остаюсь с братом еще на полчаса, но мы почти не говорим. В палате кто-то кряхтит, кто-то бормочет во сне. Пожилой мужчина на соседней койке снова зовет медсестру, забыв, что уже звал.
А, когда я, поцеловав Андрея, выхожу на остывающий вечерний воздух, ловлю себя на мысли, что почти решилась.
Решилась пойти на поклон к врагу.
Глава 3
Часы внутренней борьбы и противоречивых эмоций выливаются в единственно возможный итог — я беру в руки телефон. Пальцы дрожат и не желают слушаться, но я по памяти набираю комбинацию цифр, чтобы позвонить человеку, которого когда-то любила с той же силой, с которой теперь ненавижу.
Роман Покровский. Мой бывший муж. Человек, который забрал мою невинность, разрушил мечты и растоптал сердце. Я давно удалила из списка контактов его имя, но удалить из памяти номер или его хозяина оказалось не так просто...
— Слушаю.
Я оказываюсь совершенно не готова к тому, как быстро Покровский отвечает на мой звонок и какое оглушительное воздействие его глубокий голос оказывает на мои чувства. В моменте я буквально парализована и не могу выдавить из себя ни единого слова, а ведь прежде чем позвонить, я несколько раз прокрутила в голове возможный сценарий разговора.
— Говорите.
Покровский даже с неизвестным собеседником общается так, словно отдает приказы. Слушаю. Говорите. Что же будет дальше?
На каком-то интуитивном уровне я чувствую, что он начинает терять терпение. Еще секунда и он повесит трубку, несмотря на то, что понимает — звонит кто-то знакомый. Этого номера нет в публичных базах, его знает только близкий круг контактов, к которым когда-то принадлежала и я… Когда-то. А теперь я просто не могу позволить себе злить его до того, как наш разговор начался. Слишком многое поставлено на карту.
— Это я… — я даже морщусь от того, как жалобно и тихо звучит мой голос. — Влада.
На одну долю секунды в трубке повисает тишина. Возможно, этим неожиданным звонком мне впервые в жизни удалось удивить Покровского.
— Чем обязан? — звучит в следующий миг отрывисто, но все еще нейтрально.
Он не повесил трубку. Не рассмеялся. Возможно, Катя права. Прошло слишком много времени, и теперь мы с ним можем общаться, не пытаясь выцарапать друг другу глаза и перегрызть глотки.
— Мне нужно поговорить с тобой, — произношу я. — Не по телефону. Это срочно.
— В восемь я буду в “Астории”, — отвечает Покровский спокойно, ничем не выказывая удивления моим внезапным появлением четыре года спустя. — Надеюсь, адрес ты помнишь.
К горлу подкатывает тошнота, а к глазам — непрошенные слезы. “Астория”. Когда-то это был наш любимый ресторан… И я бы предпочла встретиться в другом месте, но очевидно, что не мне в данной ситуации устанавливать правила.
— Да. Я помню.
Возможно, он ждет, что я скажу еще что-то, потому что снова выдерживает паузу. Но я буквально размазана собственными эмоциями, чтобы вести эту вежливую беседу, которая вечером может перерасти в кровопролитие. Мое. Потому что он никогда не проигрывает.
На заднем плане слышатся голоса. А следом — отрывистый вздох Покровского прямо в трубку.
— У тебя все? — спрашивает он. — Мне сейчас некогда.
— Ммм… Да, — лепечу я, безуспешно пытаясь взять себя в руки. — Это все.
— Я буду в “Астории” до восьми тридцати. Если ты опоздаешь — это будут твои проблемы, Влада. Надеюсь, я выражаюсь ясно.
После этих слов, в которых я отчетливо слышу предупреждение, он отключается. А я еще несколько минут по инерции прижимаю телефон к уху, растерянно глядя на старомодные настенные часы, которые отсчитывают мгновения до моей первой за четыре года встречи с бывшим мужем.
***
Время до вечера проходит как в тумане. Я стараюсь занять себя какими-то делами по работе и дому, но в итоге не могу сосредоточиться ни на одной задаче, что в моем положении — непозволительная роскошь. С тех пор как Андрей попал в аварию, я почти не появлялась в салоне. И я точно знаю, что даже без оплаты счетов за реабилитацию брата, уже к следующей неделе финансовая дыра в бюджете будет ощущаться для меня фатально. Малый бизнес не терпит больничных и выходных…
На встречу с Покровским я собираюсь быстро. В каком-то неясном порыве я думала было вымыть голову и сделать сложную укладку, но быстро отмела эту мысль. Не имеет никакого значения то, как я выгляжу, потому что эта встреча — не свидание. У меня нет цели понравиться бывшему мужу или заставить его что-то почувствовать. Все равно, что он будет обо мне думать, если в конечном итоге даст то, что мне нужно — деньги на лечение брата.
Надев простые черные брюки и голубую рубашку свободного кроя, я собираю волосы в низкий хвост и надеваю черные балетки. Из косметики — только консилер, чтобы скрыть следы бессонных ночей, и немного туши на ресницы. Катя бы ужаснулась, если бы узнала, в каком виде я отправляюсь к Покровскому, но, к счастью, ее тут нет. А мне комфортнее оставаться собой, чем лезть из кожи вон, чтобы доказать что-то бывшему мужу. В игры в притворство я наигралась за несколько лет в браке с ним.
Без двух минут восемь я стою у “Астории”, ощущая себя так, словно стою на краю обрыва. Стараюсь абстрагироваться от воспоминаний, которые неизбежно воскрешает это роскошное место, но они бомбардируют меня, пронзая острыми осколками сердце и душу.
Я и Рома… Совсем в другой жизни. Когда я была беззаботной и верила в чудеса.
Сглотнув, я крепче стискиваю в ладони кожаный ремешок старенькой сумки, и делаю шаг вперед.
— Добрый вечер, — вежливо здоровается со мной администратор ресторана, но я вижу, каким оценивающим взглядом она сканирует мой скромный наряд. — Вы заказывали столик?