О жизни и о любви. Сборник рассказов

Он лежал на своей кровати поверх покрывала одетый и еле-еле открыл глаза. В занавешенное окно упорно стучалось солнце, давая ему знать, что день уже полным ходом. Плохо ещё соображая, где находится и какое сейчас число, он принялся медленно подниматься на локтях, но тут адская головная боль проступила сквозь жуткое похмелье, приоткрывая мутную завесу, за которой скрывалась реальность. Именно эта реальность безжалостной раздавливающей громадиной заставила его плюхнуться обратно на кровать. Ему вновь стало безразлично, что с ним сейчас и что будет потом, а из глаз опять безвольно покатились слёзы.

На прикроватной тумбочке зазвучала Сороковая симфония Моцарта. Тихо проиграв пару тройку тактов бессмертного произведения, телефон жалобно квакнул и отключился.

«Что батарейка сдохла? — хрипло выдавил он, повернув голову на звук. — Так тебе и надо, никого слышать не хочу. К чёрту всех! Всё к чёрту!»

Всё-таки с трудом поднявшись, он уселся на кровати и мутным взглядом поискал свои тапки. Рядом с тумбочкой валялась на полу пустая бутылка «Столичной». Глаза его не обманывали — там явно был ещё глоток. Он потянулся рукой, наклонился и свалился с кровати, ударившись локтем о батарею отопления, и та глуховато разнесла звук удара по всему стояку многоквартирного дома. Он не ощутил неприятного ощущения в локте от удара, и, усевшись на полу, залпом осушил бутылку. Равнодушно прислонился спиной к холодному радиатору и уставился невидящим взглядом перед собой.

Пошёл уже второй день его безумного запоя. Он вообще пил впервые в жизни. Когда-то в юности, сдуру попробовав в компании алкогольного зелья, ему это очень не понравилось, и он прожил без него вовсе. А тут, не справившись со своим горем, он сорвался. Неделю назад он схоронил свою жену, с которой прожил почти сорок лет. Внезапная скоротечная неизлечимая болезнь любимой отняла у него весь дальнейший смысл жизни. Пять дней у него гостили сыновья, но потом разъехались по домам. Он их и не держал, ведь у них своя жизнь. У старшего — семья, где растут двое его внуков. Он души не чаял в младшей внучке, которой было-то всего ещё только пять лет. Второй двадцатипятилетний сын жил один, вовсе не желая создавать семью, тем самым своей жизненной позицией вызывая недоумение отца. Однако, не смотря на такие разногласия, именно младший из сыновей был ближе к отцу и матери, и именно он названивал отцу с вечера прошлого дня, полностью посадив аккумулятор телефона. Сын очень беспокоился за папу, и, не дождавшись его ответа, по окончании суточной смены на работе, уже мчался к нему.

Прошло минут пять, как вдовец неподвижно сидел на полу и смотрел в одну точку. Затем, глаза его шевельнулись, и взгляд мужчины сместился на стену напротив, где висела семейная фотография.

«Господи, почему?!» — выкрикнул зло он и швырнул в фотографию пустой бутылкой.

Промахнувшись по фотографии, он услышал только звон посыпавшихся стеклянных осколков. В это время резко затрезвонил домофон. Он даже не повёл ухом, лишь брезгливо сморщился. Трезвон окончился, а спустя минуту послышался звук дверного звонка. Настойчивый. Требовательный.

— Пошли все к чёрту!!! — заорал он, так и сидя на полу возле батареи отопления. — К едрене фене!!!

Звонок прекратил резать внутреннее пространство квартиры. От входной двери пошло глухое ворчание дверных замков, и в прихожей возник мужской голос:

— Отец? Папа? Ты дома?

— Похоже, его нет, — сказал второй мужчина.

— А где он? На телефон не отвечает уже больше суток. А ты чего, не мог вчера вечером приехать? Знаешь же, что я на смене.

— Слышь, хорош гундеть…

— Тебе всегда на отца было плевать, только о себе и беспокоишься.

— Зато ты в любимчиках у него всю жизнь, тебя никогда не ругали ни за что, а меня за тебя постоянно.

— Пошёл ты, знаешь куда?..

В этот момент, как всегда, припираясь, братья зашли в спальню и обнаружили отца сидящим на полу возле батареи и злобно смотрящего на вошедших.

— Какого дьявола вы оба припёрлись? — прыснул он. — Пошли вон отсюда!

— Папа, — заговорил младший сын, быстро подойдя к нему, — мы с Костей беспокоились, ты не отвечал на звонки.

Он попытался поднять отца, но сразу понял, что у того жуткое похмелье.

— Па, вот нафига ты напился, — задал глупый вопрос младший брат. — Мы тебя первый раз таким видим.

— Я сказал, пошли все вон!!! Никого не хочу видеть!!!

— Костян, давай, помогай!..

Через час они все втроём сидели на кухне и разговаривали. Братья старались не ссориться, ведь весь минувший час они справлялись с истерикой отца. Запихнули насильно его в холодный душ, несмотря на бурное возмущение родителя и отборный мат. Напоили шипучим аспирином. По очереди прибрались в квартире, особенно тщательно убрали осколки стекла в спальне, проветрили. Теперь отец сидел тихий, успокоившись, попивал чай, а его сыновья опять начали препираться между собой.

— Короче, папа, Лёха, — сказал старший брат, — мне пора на работу, я отпросился на пару часов, а уже и так опоздал.

— У тебя с отцом проблема, а ты с работой своей дурацкой, — окрысился на него Лёха.

— Это у тебя фигня, а не работа, — грубо ответил старший брат, — хочешь — работаешь, хочешь — нет. Кого кормить тебе? Только себя любимого! А у меня семья и дети.

— Ну, и вали́ отсюда, а то небось уволят тебя бедненького ещё, так я и виноват буду, что срочно вызвал тебя отцу помочь…

— Молчать!!! — рявкнул отец и врезал кулаком по столешнице так, что полупустая чашка с чаем подпрыгнула и кувырнулась на бок, разлив тёплое питьё по столу. — Вы сюда, зачем пришли?! Так мне помочь?! Если намерены ссориться, как обычно, то валите вон отсюда оба!

— Бать, прости, но мне действительно бежать надо, ну ты пойми.

— Катись отсюда, — чуть спокойнее сказал отец, — спасибо, что пришёл. Катьке своей и Машульке с Мишуткой привет передавай.

— Хорошо, батя, — ответил старший сын и, попрощавшись, ушёл.

Лёха даже не сказал ему ничего на прощание и не проводил.

— Па, ну зачем ты так? — тихо спросил младший сын. — Так же нельзя. Прости, я не должен был тебя оставлять одного, но ты уверил нас, что ты в порядке.

Три следующих своих выходных дня Лёха возился с отцом. Ходил в магазин, заставлял гулять по парку, благо лето только началось.

— Па, а как твоя работа? — спросил сын утром перед уходом на смену.

— А, я за свой счёт взял месяц.

— Ну, так, может, зря? Пока занят и отвлечёшься. Ну, чего в четырёх стенах сидеть? Нельзя так, бать.

— Слушай, ты со мной, как с маленьким разговариваешь? Ты куда-то спешил? Ну, так и иди, чего мне голову морочишь…

— Па, ты хоть трубку то бери, когда звонить буду, я же беспокоюсь.

— Ладно, договорились.

— И ещё, давай без этого, — Лёха щелкнул себе пальцем по челюстью, — хорошо?

— Катись отсюда, чай я не маленький.

Однако, через сутки, когда сын вернулся со смены, то застал отца в стельку пьяным, лежащим посреди кухни. Сначала у сына всё оборвалось внутри, ведь он подумал, что с отцом уже совсем всё плохо. Накануне он вечером звонил папе, и тот собирался идти спать, будучи абсолютно трезвым. Не мог знать Лёха, что отец выйдет на улицу и купит алкоголя, успев до одиннадцати часов. Снова сын, только теперь в одиночку занимался приведением отца в чувства.

— Папа, — сын журил отца, — ну ты же обещал! Какого лешего ты опять? Откуда бутылка у тебя?

— Чего ты до меня докопался? — начал возмущаться отец. — Какого хрена ты меня тут учишь? Плохо мне, понимаешь? Плохо!!! Я жену потерял! Понимаешь? А, куда тебе, ты же не женат, не знаешь, что такое близкого человека терять! Сопляк!

Сын даже рот открыл от такого. Он вскочил и, не стесняясь в выражениях, впервые в жизни стал орать на отца:

— Это я… не знаю?! Ты совсем …нулся?! Я маму похоронил!!! Ты что, вообще ни х… не соображаешь?! Ты потерял жену, а я маму!!! Ты ё…й эгоист!!! Вот ты кто! А я ещё вожусь с тобой, помочь хочу! Может, мне тоже взять пузырь и залить зеньки, чтобы ничего не чувствовать?! А чё, сейчас так и сделаю, нажрусь и пошлю всех на х…! И тебя тоже!

Он сел обратно на кухонную табуретку, зло поглядывая на отца.

— Я всю жизнь гордился тобой, что ты у меня не пьёшь, — продолжал Лёха, но более спокойно, — пацаны в школе рассказывали всякие, как мне казалось, ужасы про своих пьющих отцов, а я радовался и гордился, что ты у меня не такой.

— Лёшка, — взял его за руку отец, — прости меня, чего-то я разошёлся, ты прав, тебе же тоже сейчас плохо. Пойдём на улицу.

Однако через четыре дня после суточной смены сына всё повторилось вновь. Потом ещё и ещё. Лёха забеспокоился, не безосновательно понимая, что отец просто сопьётся, причём очень быстро. С братом он опять поругался на почве помощи отцу.

— Лёша, — посоветовал ему коллега по работе, — у тебя скоро отпуск корячится.

— Ну, — безразлично ответил Лёха, — и к чему это, дядя Слава?

Дядя Слава, будучи почти ровесником отца, был для Лёхи неким наставником.

— А вот к чему, Лёша, бери-ка ты батю в охапку и дуй в деревню к бабке Агафье.

— В какую деревню? К какой бабке?

— Короче, слушай…

Наставник убедил Лёху взять за свой счёт пару недель до отпуска и отвезти отца в далёкую деревню к некой бабке, которая выводит из запоев лучше всех этих новомодных медиков. В тот же день оформив все формальности на работе, взяв адрес бабки, Лёха лишь уточнил у дяди Славы:

— А с этой бабой Агафьей связаться-то можно как-нибудь?

— Не-а, она из староверов, а они не признают никаких технических средств.

— Она хоть жива? А то приедем, а она это, таво…

— Ну, это уж, как карта ляжет. Всякое может быть. Ну, тогда просто прошвырнёшься с отцом — не повредит.

— А чего, эта бабка такая прямо… и помогает?

— Конечно! Ты пришёл к нам недавно, а лет десять назад я так керосинил, что не дай бог, так только Агафья меня-то и спасла. Так-то, Лёша. Давай, вези батю туда.

Отец долго отпирался ехать к бабке Агафье, но Лёха настоял, применив запрещённый приём. Он купил пару пузырей, притащил домой к отцу и разлил по стаканам пойло.

— Всё, отец, — твёрдо сказал Лёха, взявшись за полный стакан, — мне надоело с тобой воевать. Будем теперь пить вместе. Мне тоже плохо, поэтому сейчас нажрусь в стельку, а завтра ещё, и послезавтра снова. И ты мне будешь не указ. Сопьюсь к чертям собачьим, и плевать на всё. Быстрее с мамой встречусь.

Он поднёс стакан к губам, но отец вдруг выбил стакан из его рук, разлив все содержимое по столу.

— Ты совсем обалдел?!…

Они ехали на машине отца уже второй день. Переночевали прямо в автомобиле возле поста ДПС на трассе. В эту ночь отцу в который раз приснился очень странный сон. Эта повторяющаяся нелепость начала видеться ему с тех пор, как он овдовел, но он просыпался раньше, чем получалось увидеть дальнейшее. Во сне перед ним высокий холм, по которому он не поднимается на вершину, а словно скатывается под гору, но вверх. Что на вершине холма до того было не понятно. А в этот раз в туманной и тягучей, словно студень, пелене он увидел наверху, куда буквально скатился, кирпичную осыпающуюся стену. Подняв голову, вдовцу привиделся покосившейся крест на полупровалившемся чёрном куполе…

Он проснулся посреди ночи в машине. Сын спал рядом. В звёздном небе Луна. Заснув снова, ему опять приснился этот странный сон. И так до самого утра. Просто наваждение и мучение.

«Муть какая-то, — подумал он, — храм странный какой-то. А почему одно и тоже? Да ещё так ярко и явственно, будто на самом деле я там?»

Весь следующий день отец был немногословен. Разрушенный храм из сна не выходил из головы. Он не обмолвился сыну о своём странном сновидении.

К вечеру они добрались в деревеньку, обозначенную дядей Славой.

— Касатики, — услышали отец и сын сзади старческий голос, после того, как несколько минут тщетно пытались достучаться до хозяйки дома, стоя у калитки, — если вы к Агафье Петровне, то померла она, упокой Господь её душу.

Они оба обернулись. На дороге перед домом стояла старушка и трижды крестилась.

— То ещё в начале весны было, — продолжала старушка, — так что, касатики, придётся вам с Божьей помощью со своим недугом справляться, без Петровны.

— ???

— Я стара, но не слепа, — улыбнулась беззубым ртом пожилая женщина, — вас таких сразу примечаю, к Петровне столько переходило вашего брата. Но опоздали вы, милочки.

Лёха сразу погрустнел, ведь рассчитывал на совет дяди Славы. А теперь? Старушка заметила смятение в глазах парня и поняла, что помощь нужна не ему, а старшему. Отец в это время стоял ближе к изгороди Агафьеного дома и отрешённо смотрел куда- то вдаль. Все его мысли исподволь были заполнены ночными ведениями. Он никогда не был ни верующим, ни набожным человеком. Скорее, наоборот, он относился к вере скептично. Особенно его не устраивало отношение священнослужителей и самой Церкви к женщине. Женщины не допускаются к службе священниками, их не пускают в алтарную часть храмов. Подобные дискриминационные, как считал отец порядки, вызывали у него недоумение, ведь сама Церковь истово почитает Богоматерь. Подобное противоречие для него, человека несведущего в религиозных делах и устоях, выражалось в тихом неприятии веры, хотя он и допускал наличие некоего высшего разума. Чем-то он был даже сочувствующий, но не более того. Его советское воспитание и образование в материалистической идеологии не позволяло ему верить в потустороннее, в мистику и прочую необъяснимую чепуху, которой он всячески сторонился в своей жизни.

— Кто он тебе, милок? — приблизившись к Лёхе спросила тихо старушка, заметив некую отрешённость старшего из мужчин, пришедших к Агафье.

— Мой отец, — почти в ухо ей ответил он.

— Ему нужна была Петровна?

— Угу.

— А чего запил? На выпивоху-то со стажем не похож. Умер кто-то?

— Да, — грустно ответил Лёха, — моя мама, а ему жена.

— Прости, милок, — снова трижды перекрестилась старушка, — упокой Господь душу матери твоей. Я тебе вот, что скажу, ты отвези отца к батюшке в соседнем селе, он иногда помогает таким. Отец-то твой крещёный?

— Да, я и не знаю, — замялся Лёха, — а это важно.

— Да, как сказать… у тебя и отца ночевать-то есть где? А то сейчас ехать в соседнее село к батюшке поздно уже.

— Да, не беспокойтесь, мы в машине заночуем.

— Ещё чего придумали! У меня заночуете. Вон мой дом, а рядом избушка для гостей, муж покойный срубил. Заодно по хозяйству поможете, потому что денег за ночлег я ни с тебя, милок, ни с отца твоего не возьму. Как зовут-то вас? Меня Валентина Михална. Можно просто, баба Валя.

— Меня Лёха, а отца Николай.

Этой ночью Николаю снова приснился храм, но теперь в том сне он продвинулся вдоль высокой кирпичной стены до зияющего входа, куда он отчаянно не хотел входить, но его туда просто затягивало, наращивая в нём жуткий страх. Он был втянут внутрь храма, хоть хватался руками за вязкий и густой воздух. Внутри храма была темень, а прямо напротив входа стояла его покойная жена.

«Колюня, — привычно обратилась она к нему своим обычным спокойным голосом, — ты просто должен… должен…»

— Отец! Папа! Проснись!

Он очнулся. В тусклом свете от окна избы бабы Вали, Николай увидел сына, который тряс его за плечи, выводя и ночного кошмара.

— Лёшка, ты что? — спросил он спросонья, чувствуя собственное сильное сердцебиение.

— Ты кричал во сне, па. Нормально всё?

— Да-да, нормально…

Опять он долго не мог заснуть, боясь повторения сна. За окном занялась заря. Над ухом летал надоедливый комар, и Николай долго следил на слух за его писком то там, то сям. Сын похрапывал в другом углу комнаты. Отец встал и тихо вышел на улицу. Утренняя предрассветная прохлада и туман взбодрили его, окончательно выгнав из него сон. Старый хозяйский пёс не услышал движения во дворе, и Николай тихонько вышел за калитку, посмотрел на свой запотевший автомобиль, стоявший на дороге напротив дома бабы Вали, и двинулся вниз по безлюдной улице в сторону реки. Деревенька ещё спала в предрассветных сумерках, дремали даже петухи. Постепенно Николай вышел на высокий берег реки. Впереди простирался простор противоположного низкого берега. Там занималась заря, светлея оранжевым и съедая ночную синеву уже у него над головой. На этом берегу среди лесов и дорожек потерялись домишки, окутанные быстро рассеивающимся утренним туманом…

Он стоял долго, любуясь всей этой тихой красотой. За спиной запели петухи. Послышался лай первого проснувшегося пса. Порозовевший горизонт сильнее осветил видимую взору округу. Немного замёрзнув в предрассветном тумане, Николай пошёл левее вдоль высокого берега по лугу, пытаясь найти тропинку, ведущую к реке.

Пройдя прилично по обнаруженной тропинке, он заприметил на склоне возле небольшой липы человека, стоящего спиной. Подойдя ближе, Николай признал в человеке девушку, которая стояла перед мольбертом и глядела на живописный вид реки. Одетая в тёплую длинную куртку и вязаную шапочку, художница держала в руке кисть, внимательно вглядываясь вдаль.

Вдруг оглушительно и абсолютно неожиданно в этой утренней тишине залаял пёс. Лай доносился со стороны художницы, но собаки видно ещё не было из-за густой травы. Николай остановился, приготовившись к нападению собаки, но почему-то не испугавшись.

— Лорд, фу! — обернувшись, крикнула на пса девушка, заметив стоящего на тропинке мужчину. — Ко мне!

Из травы к мольберту подбежал фокс-терьер, художница присела на корточки и взяла собаку за ошейник.

— Не беспокойтесь, — громко сказала она, — он не укусит.

— Извините, я, пожалуй, обойду стороной, — Николай вознамерился повернуть и пойти в другую сторону, чтобы не мешать и не нарываться на собаку.

— Не стоит, Лорд не тронет, — сказала она, а потом строго обратилась к своему питомцу, — Лорд, нельзя! Рядом! Сидеть!

Девушка отпустила собаку и встала. Фокс-терьер обошёл хозяйку сзади и уселся возле её левой ноги.

— Он у вас такой послушный, — удивился Николай, — но я вас отвлекаю, простите, сейчас я уйду.

— Вы к бабе Агафье приехали?

— Почему вы так решили?

— Я раньше тут вас не видела, а вчера приехали двое мужчин на машине с номерами не нашего региона и заночевали у бабы Вали.

— Надо же, не скроешься ни от кого в деревне, — улыбнулся Николай, и внезапно в нём проснулось любопытство, ведь за всю жизнь он не встречал ни одного художника и, тем более, не видел, как они рисуют свои картины, он спросил, — а можно подойти посмотреть?

— Конечно, подходите, только не делайте резких движений, Лорд натренирован на защиту, — пригласила девушка и добавила, обращаясь к собаке, — Лорд! Свои!

— Лорд, — сказал Николай, медленно подходя и пытаясь смотреть собаке в глаза, — хорошая собака, я просто подойду. Можно?

— Лорд! Свои! — повторила она, а потом посмотрела на мужчину. — Он вас просто понюхает и всё в порядке.

Художница по имени Оля оказалась очень общительной, показала и рассказала Николаю, что пишет в настоящий момент. Мужчине, неискушённому в искусстве, понравился этот, хоть и не завершённый пейзаж, запечатлевший величественный лёгкий поворот реки на рассвете. Уже собравшись уходить, чтобы не мешать творчеству художника, Николай начал было прощаться. В лучах уже взошедшего солнца он заметил далеко поверх леса на том берегу какой-то блеск. Что-то тускло отражало первые лучи светила.

— Ольга, — обратился Николай к девушке, продолжившей делать мазки кистью по холсту, — вы не знаете, что там сверкает?

— Где? — художница оторвалась от своего творения и повернула взор в сторону указанную рукой мужчины.

— А, вон там, видите?

— Нет, не знаю, — несколько обескураженно ответила она, — хоть я и бываю тут каждое лето с детства, но этого блеска не замечала. Погодите, у меня есть бинокль.

С этими словами, она отложила кисть, и достала из лежащей рядом на траве сумки морской бинокль. Сама в него посмотрела и облегчённо сказала:

— А, это заброшенный храм на том берегу. Видимо, что-то там отвалилось, обнажив нечто отражающее лучи.

— Какой храм? — что-то смутное и неясное подкралось к Николаю, заставив его заинтересоваться. — Вы позволите?

— Да, пожалуйста, — Ольга протянула бинокль.

Николай увидел в оптику далёкие неясные очертания купола церкви. Она была достаточно далеко, чтобы рассмотреть в рассеивающемся тумане подробности. У самого края остроконечных вершин деревьев на куполе что-то сверкало. То ли какое-то стёклышко, то ли ещё что-то отражающее солнце. Именно внешний вид купола церкви с почти свалившимся почерневшим православным крестом заставил сердце Николая странно сжаться и забиться быстрее. Он такое уже видел… в своём том сне!

— Что с вами, Николай? — спросила девушка, заметив внезапную бледность мужчины.

— Нет, ничего, — быстро попытался он скрыть небольшой будто испуг, — а что это за храм, вы знаете?

— Да, — ответила Ольга, — это заброшенный храм, он стоит таким с довоенных времён, когда-то в тридцатые годы прошлого века там прямо в храме энкэвэдэшники расстреляли настоятеля и всех его помощников. Так с тех пор храм и стоит в запустении. Люди рассказывали, что тогда пытались взорвать здание, но техника с взрывчаткой завязла во внезапно образовавшихся вокруг болотах, да так, что еле вытащили. Вроде бы рабочие погибли при этом. Вот с тех пор и стоит, а подойти к храму никак — болота.

— Значит, — уточнил Николай, — к храму нет дороги? А вообще подойти-то возможно?

— Николай, я об этом храме с детства слышу всякие страшилки, — вновь взявшись за кисть, сказала художница, — конечно, многое вздор, но местные туда вообще не ходят и мало говорят об этом. Вроде бы после падения СССР появились планы восстановления храма на волне возвращения к вере. Но и там постигла неудача. Ещё до поставки материалов туда, сухие строительные смеси мгновенно сырели, поставщики почему-то разорялись, а финансирование таяло неизвестно куда. Поэтому об этом месте решили просто забыть. Если вы спросите о нём, то вам каждый скажет, что храм проклят и станет отговаривать к нему идти, утверждая, что никто не возвращался от него.

— Глупости всё это, — уже бодро сказал мужчина.

— Может быть, я передала вам то, что сама знаю.

Внезапно Лорд пронзительно залаял, вскочив на лапы и поставив хвост торчком. Сверху показалась фигура мужчины, идущего по тропинке.

— Лорд, фу! Сидеть! — приказала девушка, осаживая пса и понимая, что это знакомый Николая по действиям своего неожиданного собеседника.

— Па, ну ты совсем с ума сошёл, — донесся взволнованный голос сына, — ну, предупредил бы, что гулять пойдёшь!

— Лёша, — крикнул ему в ответ отец, — я, что тебе маленький? А позвонить ты не пробовал?

— Так ты мобилу оставил, — Алексей вытянул вверх руку, демонстрируя смартфон, и подошёл ближе.