Оруэлл. Пророчества, которые сбылись

Контуры тоталитарного будущего

(отрывок из эссе «Вспоминая войну в Испании»)

Борьба за власть между соперничающими группировками Испанской Республики[1] – тема больная и сложная. Мне не хотелось бы углубляться в нее, поскольку время еще не пришло. Я готов упомянуть об этом лишь для того, чтобы предупредить: не верьте ничему – или почти ничему – из того, что пишется про внутренние дела правительственными органами. Из каких бы источников ни исходили подобные сведения, они являются пропагандой, организованной в интересах той или иной партии, то есть, по существу, откровенной ложью. Правда о войне, если говорить в широком смысле этого слова, достаточно проста. Испанская буржуазия увидела возможность подавить рабочее движение и сделала это при поддержке нацистов и реакционеров по всему миру. Сомневаюсь, что получится определить суть произошедшего более точно.

Как-то в беседе с Артуром Кёстлером[2] я сказал: «История остановилась в 1936 году», – и он кивнул, сразу поняв, о чем идет речь. Мы оба подразумевали тоталитаризм – в целом, но особенно в тех частностях, которые характерны для гражданской войны в Испании. Еще в юности я убедился: ни об одном событии в прессе не расскажут правдиво, но лишь в Испании впервые стал свидетелем того, как средства массовой информации умудряются освещать факты таким образом, что их описания не имеют к действительности ни малейшего отношения. Право слово, уж лучше бы они лгали в открытую. Я читал о крупных сражениях, когда не прозвучало ни единого выстрела, и не находил в газетах ни строчки о боях, в которых погибли сотни людей. Я читал о трусости полков, на самом деле отличившихся беззаветной храбростью, и о героизме непобедимых дивизий, в реальности находившихся где угодно, только не на передовой. В Лондоне пресса с энтузиазмом подхватывала все эти небылицы, а воодушевленные ими интеллектуалы выдумывали глубокомысленные теории, основываясь на событиях, коих никогда не случалось. Короче говоря, я пришел к убеждению: историю можно писать, исходя не из того, что имело место, а из того, что должно было бы происходить согласно различным «партийным доктринам». Несмотря на весь ужас ситуации, в каком-то смысле все это не имело ни малейшего значения, ведь дело касалось лишь второстепенных деталей: борьбы за власть между Коминтерном и испанскими партиями левого толка, а также попыток российского правительства не допустить настоящей революции в Испании. Общая картина войны, которую рисовали испанские правительственные структуры, в целом не противоречила истинному положению дел. В их сообщениях упоминались все основные факты. Что же касается фашистов и их союзников, то разве существовала вероятность сколько-нибудь правдивого освещения происходившего с их стороны? Разве они способны были раскрыть свои истинные цели? Их версия событий являлась абсолютным вымыслом – и при имевшихся обстоятельствах чем-то иным быть и не могла.

Нацистам и фашистам удался единственный пропагандистский трюк – представить себя христианами и патриотами, спасающими Испанию от диктатуры русских. Чтобы этому поверили, требовалось лишь изображать жизнь в контролируемых правительством областях как непрерывную кровавую бойню. То, как подавали своим читателям события того времени Catholic Herald или Daily Mail, – это детский лепет, по сравнению с измышлениями фашистской печати в странах континентальной Европы. Кроме того, требовалось максимально преувеличивать масштабы вмешательства русских в дела Испании. Из всего нагромождения лжи, характерной для католической и реакционной прессы, я коснусь лишь одного момента – присутствия в Испании русских. Об этом до хрипоты кричали все приверженцы Франко, причем численность советских войск оценивалась чуть ли не в полмиллиона. На самом же деле никакой русской армии в Испании не было в помине. В стране находились летчики и техники, общим числом в несколько сот человек, – о целой армии не шло и речи. Это могут подтвердить тысячи иностранцев, сражавшихся в Испании, не говоря уже о миллионах местных жителей. Однако такие свидетельства для пропагандистов режима Франко не значили ровным счетом ничего, ни один из них не побывал на нашей стороне фронта. Зато этим пропагандистам хватало наглости отрицать факт немецкой и итальянской интервенции в Испании, хотя итальянские и немецкие газеты открыто воспевали подвиги своих «легионеров». Я затрагиваю только этот момент, но ведь в таком духе велась вся фашистская военная пропаганда.

Откровенно говоря, меня пугают такие вещи, ведь они заставляют усомниться в том, что в современном мире еще существует понятие объективной истины. Кто поручится, что эта (или схожая) ложь в конце концов не закрепится в умах? Как представят историю гражданской войны в Испании нашим потомкам? Если Франко сохранит власть, учебники истории напишут его ставленники, и тогда вымышленное (в духе вышеописанного) присутствие русской армии в Испании превратится в свершившийся факт, который будет заучивать не одно поколение школьников. Однако допустим, фашизм все же потерпит поражение и в сравнительно недалеком будущем в Испании восстановят, в той или иной форме, демократическое правление – как в этом случае будет выглядеть летопись гражданской войны? Какие исторические свидетельства оставит после себя режим Франко? Предположим, сохранятся архивы с документами, накопленными республиканцами, но как воссоздать подлинную хронику событий? Ведь я уже упоминал, что республиканское правительство тоже не гнушалось прибегать ко лжи. Занимая антифашистскую позицию, можно попытаться представить относительно правдивую историю гражданской войны, однако в любом случае она окажется пристрастной, и ей нельзя будет доверять во всех деталях. В конечном итоге какую-то историю все же напишут, и, когда из жизни уйдут все непосредственные свидетели войны, эта версия станет общепринятой. А значит, ради практических целей ложь неминуемо превратится в правду.

Всякая официальная история лжива – так сейчас принято считать. Готов согласиться с тем, что преимущественно она неточна и необъективна. Однако для нашей эпохи характерен отказ от самой идеи о том, что история может быть представлена правдиво. В прошлом лгали намеренно или приукрашивали события неосознанно. Стремясь установить истину, люди понимали: без многочисленных ошибок им не обойтись. При этом они свято верили в то, что существуют реальные «факты», которые так или иначе поддаются обнаружению. И действительно, всегда находилось немало вещей, с которыми соглашались практически все. Если в поисках информации о Первой мировой войне вы обратитесь, например, к Британской энциклопедии, то увидите, что многие ее материалы взяты из немецких источников. Британский историк может кардинально разойтись со своим коллегой из Германии по определенным пунктам, порой даже принципиальным, и все же останется массив, так сказать, нейтральных фактов, которые никто не возьмется оспаривать. Тоталитаризм уничтожает фундаментальные для человечества основы – признание того, что все люди принадлежат к одному биологическому виду. Нацистская доктрина решительно отрицает существование такого рода «правды». Согласно ее постулатам, к примеру, нет понятия «наука». Есть лишь «немецкая наука», «еврейская наука» и т. п. Конечная цель подобных рассуждений – оправдать чудовищную систему, при которой Вождь (или правящая клика) определяет не только будущее, но и прошлое. Если Вождь заявляет, что того или иного события «никогда не было», значит, его не было. Если он утверждает, что дважды два – пять, следовательно, так оно и есть. Эта перспектива страшит меня больше, чем авиабомбы, ведь опыт последних лет убеждает нас в том, что она вполне реальна.

Если Партии под силу запустить руку в прошлое и заявить о том или ином событии, что его никогда не было, – разве это не страшнее любых пыток или смерти?

Партия утверждала, что Океания никогда не была в союзе с Евразией. Он же, Уинстон Смит, знал, что Океания была в союзе с Евразией как минимум четыре года назад. Но чем это знание подкреплялось? Только его личным сознанием, которое в любом случае скоро уничтожат. Если все примут за правду партийную ложь, если все официальные источники будут рассказывать одну и ту же сказку – тогда ложь войдет в историю и станет правдой. «Кто управляет прошлым, – гласил лозунг Партии, – тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым». Однако же прошлое, по своей природе подлежащее пересмотру, на практике никогда не пересматривалось. Сегодняшняя истина была верна всегда и на веки вечные. Проще простого. Для этого требовался лишь бесконечный ряд побед над собственной памятью. «Управление реальностью» – вот как это называется, а на новоязе – «двоемыслие»[3].

Не детский ли это страх, не самоистязание ли – мучить себя видениями тоталитарного будущего? Однако прежде чем объявить тоталитарный мир утопическим кошмаром, давайте задумаемся о том, что в 1925 году сегодняшний мир показался бы нам наваждением, не способным стать реальностью. Есть два непременных условия, при которых есть шанс предотвратить фантасмагорию, когда «черное» вдруг становится «белым», а вчерашнюю погоду изменяют соответствующим распоряжением. Первое – это признать существование истины: как бы ее ни отрицали, она незримо стоит за вашей спиной и ее не низвергнуть ничем, включая методы, к которым прибегают в военное время. Второе – либеральные традиции продолжат существовать, пока в мире остаются непокоренные страны. Если только позволить фашизму или его гибриду воцариться на планете, оба эти условия исчезнут. Мы в Англии недооцениваем такую опасность, поскольку наши традиции и прежняя защищенность вселили в нас сентиментальную веру в то, что в конечном итоге все устроится наилучшим образом и самого страшного не случится. Мы веками воспитывались на книгах, где в финале торжествует Добро, поэтому почти инстинктивно верим в то, что Зло неизбежно само себя уничтожит. Пацифизм основывается, в частности, именно на этой вере и исходит из принципа: не противься Злу, оно тем или иным образом себя покарает. Однако с какой стати это произойдет? Где доказательства, что так и будет? Известны ли случаи, когда современное промышленно развитое государство не терпело бы крах после сокрушительного военного удара, нанесенного противником?

Возьмем, к примеру, возрождение рабства. Кто бы мог представить себе еще 20 лет назад, что оно вернется в Европу? А ведь это произошло прямо у нас на глазах. Разбросанные по всей Европе и Северной Африке трудовые лагеря, где поляки, русские, евреи и политзаключенные других национальностей за корку хлеба строят дороги или осушают болота, – это самое настоящее рабство. Единственное отличие заключается в том, что частным лицам пока еще не выдают разрешение на торговлю людьми. Во всем остальном – например, в том, что касается разделения семей, – условия, вероятно, еще хуже, чем были на американских хлопковых плантациях. Нет оснований полагать, что такое положение вещей изменится, пока сохраняется тоталитарный гнет. Мы не в состоянии понять всего, что он нам несет, поскольку каким-то мистическим образом склонны верить: режим, опирающийся на рабство, непременно должен рухнуть. Однако давайте сравним продолжительность существования древних рабовладельческих империй и любого современного государства. Цивилизации, построенные на рабстве, насчитывают по четыре тысячи лет.

Размышляя об античных временах, я с ужасом думаю о том, что сотни миллионов рабов, из поколения в поколение непосильным трудом поддерживавших благоденствие древних цивилизаций, не оставили о себе никакой памяти. Мы даже не знаем их имен. Скольких невольников можно вспомнить, перебирая события греческой и римской истории? Я сумел бы привести два, возможно, три имени: Спартак и Эпиктет[4]. В римском зале Британского музея хранится стеклянный сосуд, на дне которого выгравировано имя мастера: Felix fecit («Сделал Феликс» (лат.) – Прим. пер.). Я живо представляю себе этого бедного Феликса – какого-нибудь рыжеволосого галла с металлическим обручем на шее. Хотя на самом деле он, возможно, был свободным гражданином, так что, получается, мне достоверно известно только о двух рабах, и вряд ли кто-нибудь назовет больше. Все остальные канули в Лету.

New Road, 1943

У вас перед носом

Согласно многочисленным заявлениям, недавно появившимся в прессе, мы почти – если не полностью – не способны добывать столько угля, сколько требуется для наших собственных нужд и для экспорта, так как не можем привлечь в шахты достаточное число рабочих. Если верить статистическим данным, которые я видел на прошлой неделе, то получается, что ежегодно из отрасли уходит 60 тысяч человек, а приходит только 10 тысяч. Одновременно с этим – иногда на той же полосе газеты – сообщается, что привлекать для этих целей поляков или немцев нежелательно, ибо такой шаг может привести к безработице в угольной промышленности. Эти заявления не всегда исходят из одного и того же источника, однако, без сомнения, у многих людей эти противоречивые идеи могут перевариваться в головах параллельно.

Это всего лишь один из примеров образа мышления, который сегодня чрезвычайно распространен. А может, он и всегда был таковым. Бернард Шоу в предисловии к своей пьесе-притче «Андрокл и лев» цитирует первую главу Евангелия от Матфея, которая начинается с утверждения о происхождении Иосифа, отца Иисуса, от Авраама. В первом стихе Иисус описывается как «Сын Давидов, Сын Авраамов», и на протяжении последующих пятнадцати стихов прослеживается полная генеалогия рода. Затем, через один стих, объясняется, что на самом деле Иисус не являлся потомком Авраама, поскольку не был сыном Иосифа. По словам Бернарда Шоу, для верующего в этом нет никакого противоречия. В качестве аналогии он приводит беспорядки, устроенные в лондонском Ист-Энде сторонниками человека, назвавшегося Тичборном[5]. Протестующие были возмущены тем, что британского рабочего ущемляют в правах.

Если я не ошибаюсь, в медицине подобный образ мышления называется шизофренией. В любом случае это способность одновременно придерживаться двух убеждений, противоречащих друг другу. Весьма тесно с этим связано умение игнорировать очевидные и непреложные факты, с которыми рано или поздно придется столкнуться. Эти пороки особенно пышно процветают в нашем политическом мышлении. Приведу несколько примеров. Они никак между собой не связаны, взяты практически наугад и призваны продемонстрировать простые, безошибочно узнаваемые факты, которые игнорируются теми, кто в какой-то другой части своего сознания признает их существование.

Гонконг. В течение многих лет до войны все, кто знал о положении дел на Дальнем Востоке, понимали, что наши позиции в Гонконге весьма слабы и мы лишимся его, едва начнется большая война. Однако осознание этого было настолько непереносимым, что одно правительство за другим продолжало цепляться за Гонконг вместо того, чтобы вернуть его китайцам. За несколько недель до нападения Японии туда даже перебросили свежие войска, которым была отведена бессмысленная миссия – оказаться в плену. Затем грянула война, и Гонконг быстро пал – как все и предвидели.

Воинская обязанность. В течение нескольких довоенных лет почти все просвещенные граждане выступали за борьбу с Германией. Одновременно большинство осуждали наращивание вооружений, необходимое чтобы это противостояние было эффективным. Мне хорошо известны аргументы, приводившиеся в защиту этого парадокса. Некоторые из них достаточно серьезно обоснованы, однако главным образом это просто юридические отговорки. Еще в 1939 году Лейбористская партия проголосовала против обязательной воинской повинности, что, вероятно, сыграло свою роль в заключении русско-германского пакта и, безусловно, оказало катастрофическое воздействие на моральный дух французского общества. Затем настал 1940 год, и мы чуть не погибли из-за отсутствия сильной, боеспособной армии, которой мы могли бы располагать, если бы ввели воинскую повинность, по крайней мере, тремя годами раньше.

Рождаемость. Лет 20 или 25 назад понятия «использование противозачаточных средств» и «просвещенность» казались почти синонимами. По сей день преобладает мнение (аргументация может быть разной, но практически всегда сводится к одному и тому же), что многодетные семьи невозможно обеспечивать по экономическим причинам. Наряду с этим широко известно, что слаборазвитые страны лидируют по уровню рождаемости, а у нас он наиболее высок в самых неимущих слоях. Утверждается также, что убыль населения означает снижение безработицы и повышение общего уровня благосостояния. Вместе с тем, считается, что сокращающееся и стареющее население сталкивается с катастрофическими и, по всей видимости, неразрешимыми экономическими проблемами. Разумеется, все относящиеся к этой теме цифры весьма приблизительны, однако вполне возможно, что всего через 70 лет население страны составит около 11 миллионов человек, более половины из которых будут престарелыми пенсионерами. Поскольку – по разным причинам – подавляющее число граждан не хотят заводить большую семью, эти пугающие факты могут существовать где-то на периферии их сознания, будучи одновременно и хорошо известными, и как бы неизвестными.

ООН. Чтобы добиться хоть какой-то эффективности в деятельности этой международной организации, необходимо наличие у нее возможности влиять как на небольшие страны, так и на крупные державы. Она должна располагать полномочиями по инспекции вооружений и их ограничению, что означает право доступа ее официальных представителей к каждому квадратному метру территории любого государства. Также в ее распоряжении должны иметься вооруженные силы, превосходящие по численности другие национальные армии и подчиняющиеся только самой организации. Две или три великие державы, имеющие реальный вес на международной арене, никогда не обещали – даже для видимости – своего согласия хотя бы с одним из этих условий. Они разработали устав ООН таким образом, что их собственные действия никогда не станут предметом обсуждения. Другими словами, эффективность организации как инструмента поддержания мира равна нулю. Это было так же очевидно до начала ее деятельности, как и сейчас. Однако всего несколько месяцев назад миллионы сведущих людей верили в то, что работа ООН все же окажется успешной.

Нет никакого смысла множить эти примеры. Суть в том, что все мы способны верить в нечто ложное, даже понимая, насколько это не соответствует действительности, а затем, когда в конце концов наше заблуждение становится неоспоримым, самым бессовестным образом искажаем факты, стремясь доказать собственную правоту. Продолжать мыслить в подобном ключе можно бесконечно. Единственное препятствие на этом пути состоит в том, что рано или поздно превратная убежденность сталкивается с суровой реальностью, и случается это, как правило, уже на поле боя.

Его разум соскользнул в лабиринт мира двоемыслия. Знать и не знать, полностью сознавать правду и говорить тщательно продуманную ложь, параллельно придерживаться двух противоположных взглядов, понимая, что они исключают друг друга, использовать логику против логики, аннулировать мораль, взывая к морали, не верить в возможность демократии и верить, что Партия является гарантом демократии, забывать все, что надлежит забыть, а затем снова обращаться к этому, когда нужно, и снова ловко забывать. А самое главное, нужно применять этот же процесс к самому процессу – в этом вся тонкость: сознательно добиваться бессознательности, а затем опять-таки подавлять понимание проделанного самогипноза. Даже понимание слова «двоемыслие» требует двоемыслия.

Достаточно внимательно присмотреться к повсеместной шизофрении демократических обществ – к практике лжи, к которой им приходится прибегать, чтобы заполучить голоса избирателей, к замалчиванию наиболее острых проблем, к искажению информации в прессе, – и невольно возникает соблазн поверить в то, что в тоталитарных странах меньше обмана и притворства, больше готовности оперировать реальностью. Там, по крайней мере, власти не зависят от благосклонности населения и могут позволить себе говорить ему чистую правду. Геринг заявил: «Пушки вместо масла»[6], – тогда как его коллега-демократ был вынужден ту же самую мысль сопроводить сотней лицемерных слов.

Однако на самом деле неприятие реальности везде одинаково и везде имеет одинаковые последствия. Русский народ годами приучали к мысли, что он живет лучше всех, и пропагандистские плакаты изображали советские семьи сидящими за изобильными столами, а пролетариат других стран умирающим от голода. Вместе с тем, рабочие в западных странах жили гораздо лучше, чем в СССР, поэтому недопущение контактов между советскими гражданами и иностранцами стало основным принципом внутренней политики Советского Союза. Кроме того, в результате войны миллионы простых россиян оказались в Европе, и после их возвращения домой первоначальное бегство от реальности неизбежно обернется различного рода трениями с властями. Немцы и японцы проиграли войну в значительной степени потому, что их правители оказались не способны признать факты, очевидные беспристрастному взгляду.