Сочинения. Иллюстрированное издание
- -
- 100%
- +
– На третий вечер. Она играла Розалину. Я просто не мог сдержаться. Я бросил на сцену цветы, а она посмотрела на меня, по крайней мере, я очень хотел, чтобы было именно так. Старый еврей был настойчив. Было похоже на то, что он твердо решил отвести меня за кулисы, и я сдался. Это было странно с моей стороны – не хоте видеть ее, правда?
– Нет, я так не считаю.
– Почему, дорогой Гарри?
– Я расскажу об этом в другой раз. А теперь расскажи мне о девушке.
– О Сибилле? Ах, она такая нежная и скромная. Есть в ней что-то детское. Она смотрела на меня широко открытыми, полными искреннего удивления глазами, когда я рассказывал, что я думаю о ее игре. Казалось, она не осознавала свой потенциал. Старый еврей скалился на пороге грязной гримерки и произносил хитроумные речи о нас обоих, пока мы стояли и смотрели друг на друга, будто дети. Он настойчиво называл меня «милорд», поэтому мне пришлось убеждать Сибиллу, что никакой я не милорд на самом деле. Она сказала мне прямо – Ты больше похож на принца, я буду называть тебя прекрасным принцем.
– Честное слово, Дориан мисс Сибилла знает толк в комплиментах.
– Ты ее не понимаешь, Гарри. Я для нее просто персонаж из пьесы. Она ничего не знает о жизни. Она живет со своей угасшей уставшей мамой, которая играла леди Капулетти в первый вечер. Выглядит она так, будто ее лучшие времена уже прошли.
– Мне знаком этот вид. Он нагоняет на меня тоску, – заметил лорд Генри, разглядывая свои кольца.
– Еврей хотел рассказать мне о ней, но я сказал, что мне это не интересно.
– И правильно сделал. В трагедиях других людей всегда есть что-то чрезвычайно низкое.
– Сибилла – это единственное, что имеет для меня значение. Какая мне разница, откуда она? Она абсолютно удивительная с головы до пят. Каждый вечер я смотрю, как она играет, и каждый вечер она делает это все более блестяще.
– Я так понимаю, именно по этой причине ты не ужинаешь сейчас со мной. Я предполагал, что ты в плену какого-то странного увлечения. Так и есть, но это не совсем то, чего я ожидал.
– Но дорогой Гарри, мы ежедневно вместе обедаем или ужинаем, и я несколько раз ходил с тобой в оперу, – сказал Дориан с круглыми от удивления глазами.
– Ты всегда приходишь очень поздно.
– Но я не могу не пойти посмотреть на игру Сибиллы, – ответил Дориан, – хотя бы в одном действии. Мне ее все время не хватает, а когда я думаю о чудесной душе, которая кроется в ее прекрасном теле, то исполняюсь благоговением.
– Ты можешь поужинать со мной сегодня, Дориан?
Он покачал головой:
– Сегодня она Имоген, – ответил он, – а завтра она будет Джульеттой.
– А когда же она Сибилла Вейн?
– Никогда.
– Прими мои поздравления.
– Как же ты невыносим! Она олицетворяет собой всех великих героинь мира. Она больше чем личность. Можешь смеяться, но говорю тебе, она – гений. Я люблю ее и должен заставить ее полюбить меня. Ты же знаешь все тайны жизни, так расскажи мне, как завоевать сердце Сибиллы Вейн. Я хочу, чтобы мне завидовал сам Ромео. Я хочу, чтобы все влюбленные, которые уже умерли, мрачно слушали звонкий смех нашего счастья. Я хочу, чтобы дыхание нашей страсти пробудил их прах к боли. Господи, Гарри, как же я ее обожаю!
Он неустанно топтался по комнате, пока говорил. По его щекам выступили красные пятна. Он был очень возбужден.
Лорд Генри наблюдал за ним с тихой радостью. Как же он был сейчас непохож на скромного напуганного мальчика, которого он встретил в мастерской Бэзила Голуорда! Его личность раскрывалась, как цветок, и расцветала ярко красным пламенем. Его душа выглянула из своего укрытия и желание стремительно неслось ей навстречу.
– И что ты предлагаешь сделать? – В конце концов, спросил лорд Генри.
– Я хочу, чтобы вы с Бэзилом как-то пошли вместе со мной и увидели ее игру. Я точно знаю, что будет дальше. Вы без сомнения согласитесь, что она – настоящий гений. Затем мы должны вырвать ее из лап еврея. Она обязана проработать у него три года, по крайней мере, два года и восемь месяцев, если считать с сегодняшнего дня. Конечно, придется ему заплатить. Когда все образуется, я устрою ее в один из театров в Вест Энде. Она поразит весь мир так же, как она поразила меня.
– Боюсь, это невозможно, мой дорогой мальчик.
– Поразит, поразит. Она не просто несет в себе искусство, совершенное и инстинктивное, она личность, а ты часто говоришь мне, что это личности, а не принципы меняют эпохи.
– Что ж, когда мы пойдем?
– Дай подумаю. Сегодня вторник. Давай договоримся на завтра. Завтра она играет Джульетту.
– Хорошо. В восемь в Бристоле, я возьму с собой Бэзила.
– Пожалуйста, Гарри, не в восемь. В половине седьмого. Мы должны быть на месте до того, как поднимется занавес. Вы должны увидеть, как она встречает Ромео в первом действии.
– Пол седьмого! Ну что это за время такое! Это же все равно, что читать английский роман. Только в семь, ни один порядочный джентльмен не ужинает раньше, чем в семь. Ты увидишь Бэзила к тому времени, или мне стоит написать ему?
– Добряк Бэзил! Я уже целую неделю его не видел. Это крайне некрасиво с моей стороны, ведь он прислал мне портрет в изысканной раме, которую он сам и сделал для меня. Кроме того, хотя я и завидую немного портрету за то, что он на целый месяц моложе меня, должен признать, что он мне очень нравится. Пожалуй, лучше напиши ему. Не хочу общаться с ним наедине. Он раздражает меня своими разговорами. Он дает мне добрые советы.
Лорд Генри улыбнулся.
– Люди любят раздавать то, в чем сами нуждаются больше всего. Именно это я называю глубокой щедростью.
– Эх, Бэзил замечательный друг, но он кажется мне неким обывателем. Я заметил это, когда познакомился с тобой, Гарри.
– Мальчик мой, Бэзил вкладывает все волшебное, что есть в нем, в свою работу. Как следствие, у него не остается ничего чтобы жить, кроме его предубеждений, принципов и здравого смысла. Все приятные как личности художники, которых я знаю – плохие художники. Хорошие художники существуют лишь в том, что они делают, поэтому они совершенно не интересны в том, чем они есть. Великий поэт, действительно великий поэт, это наименее поэтичное создание из всех. Но неуклюжие поэты это просто захватывающие люди. Чем хуже у них рифма, тем лучше они выглядят. Сам только факт того, что он издал сборник второсортных стишков, делает мужчину неотразимым. Он живет поэзией, которую не в состоянии написать. Другие же пишут стихи, которые сами не решаются понять.
– Даже не знаю, действительно ли это так, Гарри, – сказал Дориан, нанося на свой носовой платок несколько капель духов с большой бутылки, стоявшей на столе. – Раз ты так говоришь, это должно быть правдой. А сейчас мне пора уходить. Меня ждет Имоген. Не забывай о завтра. Пока.
Когда он вышел из комнаты, лорд Генри закрыл глаза и задумался. Мало кто интересовал его больше Дориана Грея, и все же юношеская увлеченность кем-то другим не вызывала в нем ни капли раздражения или ревности. Она радовала его. Это добавляло интереса к изучению юноши. Его захватывали методы естественных наук, однако сам предмет этих наук казался ему обыденным и незначительным. Поэтому он начал заниматься вивисекцией самого себя, а потом стал заниматься вивисекцией других. Он считал, что только человеческая жизнь стоит того, чтобы ее исследовали. Все остальное не имело значения по сравнению с ней. Действительно, увидев жизнь во всем ее многообразии удовольствий и боли, никто не мог продолжать носить стеклянную маску безразличия на своем лице, чтобы уберечься от ужасных фантазий или обманчивых мечтаний. В жизни есть настолько неуловимые яды, что нужно самому пострадать от них, чтобы понять их действие. Есть такие странные болезни, что только оправившись от них, можно понять их природу. И все же, огромная награда ждет того, кто пройдет этот путь. Каким же чудесным становится для него мир! Какая же это радость, заметить странную логику страсти и эмоциональную окрашенность интеллекта, наблюдать, как они объединяются в единое целое, чтобы снова разойтись своими дорогами, замечать моменты, когда они в гармонии, и когда диссонируют друг с другом! Какая разница, какой ценой. Любое ощущение – бесценно.
Он понимал, и это понимание придавало радостного блеска его карим агатовым глазам, что это он, музыкой своих слов заставил душу Дориана Грея поклониться в обожествлении перед этой девушкой. Во многом, парень стал его творением. Он быстро открыл юноше тайны жизни. Это многое значит. Обычные люди ждут, пока жизнь сама откроет им эти секреты, но перед немногими избранными занавес поднимается раньше. Иногда это происходит благодаря искусству, в основном, благодаря литературе, которая имеет дело непосредственно с умом и страстями. И время от времени сформировавшаяся личность берет на себя функцию искусства и становится своеобразным его произведением. Жизнь, так же как и литература, живопись или скульптура, имеет собственные шедевры.
Да, парень быстро повзрослел. Он собрал свой урожай еще весной. Он все еще чувствовал пульс и страсть молодости, однако уже осознавал себя. За ним было приятно наблюдать. Его прекрасные тело и душа делали из него настоящее чудо. Не имело значения, как это все закончится или как должно закончиться. Он был будто участник карнавала или персонаж спектакля, чьи радости кажутся нам далекими, но чьи страдания пробуждают в нас чувство прекрасного, ведь их раны похожи на розы.
Душа и тело, тело и душа, как же они загадочны! Есть что-то животное в душе, а тело также несет в себе долю духовности. Ощущения могут со временем стать более изощренными, а разум – угаснуть. Можно ли с уверенностью сказать, когда именно голос души начинает звучать громче, чем голос тела? Определения психологов слишком расплывчатые! Да и к тому же различные школы трактуют одни и те же вещи по-разному. Неужели душа действительно только тень в царстве греха? Или, как говорил Джордано Бруно, тело содержится в душе? Разделение тела и духа это такая же тайна, как и их объединение.
Ему стало интересно, сможет ли психология когда-либо стать абсолютной наукой, которая объяснит нам каждую мельчайшую частичку жизни. На данный момент мы все еще слишком часто не понимаем самих себя и окружающих. Опыт не имеет никакой моральной значимости. Это только название, которое люди дали своим ошибкам. Как правило, моралисты считают его своеобразным предостережением, полезным для формирования характера, превозносят его как учителя, который подсказывает, каким путем лучше пойти. Однако, опыт не может мотивировать. В нем, как и в сознании в общем, нет движущей силы. Единственное, на что он указывает, это то, что наше будущее повторит наше прошлое, и мы снова совершим свой грех, из-за которого испытывали ужас, но уже с радостью.
Для него было очевидно, что научно проанализировать страсти можно только с помощью эксперимента. Дориан Грей стал для него удобным и перспективным объектом исследования. Его неожиданные безумные чувства к Сибилле Вейн представляли собой весьма интересный психологический феномен. Несомненно, большую роль в этом сыграл интерес, любопытство и жажда новых ощущений, однако это была не простая, а весьма разносторонняя страсть. То, что было рождено чувственными юношескими инстинктами, самому парню кажется чем-то далеко не чувственным, а потому оно крайне опасно. Именно страсти, о природе которых мы обманываем сами себя, имеют наибольшую власть над нами. Слабее же всего на нас влияют вполне понятные нам мотивы. Часто случается так, что мы проводим эксперименты над самими собой, думая, что экспериментируем над другими.
Пока лорд Генри сидел и размышлял обо всем этом, раздался стук в дверь, в комнату вошел дворецкий и напомнил ему, что пора собираться на ужин. Закат покрыл окна дома напротив золотом. Панели сияли будто горячий металл. Небо было цвета увядшей розы. Он размышлял об огненной юности своего друга, и ему было интересно, к чему она приведет.
Вернувшись домой около половины первого он заметил на столе в гостиной телеграмму от Дориана Грея. Он открыл ее и прочитал, что Дориан помолвлен с Сибиллой Вейн.
Глава 5
– Мама, мама, как же я счастлива! – Шептала девушка, склонив голову на колени пожилой женщине с усталым лицом, которая сидела спиной к яркому свету в единственном кресле, стоявшем в их мрачной гостиной. – Как же я счастлива! – Повторила она – и тебе также стоит радоваться!
Миссис Вейн вздрогнула и положила свои тонкие набеленные руки дочери на голову.
– Радоваться! – Тихо сказала она – Я, Сибилла, радуюсь только когда наблюдаю за твоей игрой. Тебе не стоит думать ни о чем, кроме театра. Мистер Айзекс прекрасно к нам относится, мы должны ему денег.
Девушка подняла голову и недовольно поморщилась.
– Деньги, Мама? – Ответила она – и что мне с тех денег? Любовь важнее любых денег.
– Мистер Айзекс дал нам пятьдесят фунтов вперед, чтобы мы могли оплатить долги и приобрести все необходимое для Джеймса. Тебе нельзя об этом забывать, Сибилла. Пятьдесят фунтов это огромная сумма. Мистер Айзекс чрезвычайно благосклонен к нам.
– Мама, но он не джентльмен, и я не могу выдержать то, как он со мной разговаривает, – сказала девушка, вставая и направляясь к окну.
– Но если бы не он, я даже не знаю, что бы мы делали, – мрачно сказала мать.
Сибилла Вейн покачала головой и засмеялась.
– Он нам больше не нужен, Мама. Теперь нашу жизнь будет устраивать Прекрасный Принц.
Затем она замолчала. Кровь ударила ей в лицо окрасив щеки в розовый цвет. Ее уста разжались и задрожали. Ветер страсти, казалось, встревожил складки ее платья.
– Я люблю его – выдохнула она.
– Глупенькое дитя! Глупенький ребенок! – Повторяла мать в ответ. А взмахи скрюченных пальцев с дешевыми перстнями на них делали ее слова какими-то бессмысленными.
Девушка снова засмеялась. В ее голосе звучало счастье птицы, попавшей в клетку. Ту же радость излучали ее глаза, она на мгновение закрыла их, будто пытаясь скрыть свою тайну. Когда же они вновь открылись, то были будто овеяны туманом мечтаний.
С кресла к ней своими тонкими губами говорила мудрость, она указывала на важность благоразумия цитируя книгу трусости, которую сама называла здравым смыслом. Но она не слушала. Она чувствовала себя свободной в своей клетке из страсти. Ее принц, ее Прекрасный Принц был рядом с ней. Она обратилась к памяти, чтобы воспроизвести его образ. Она отправила свою душу на поиски и та вернула ей принца. Она вновь почувствовала его поцелуй на устах. Его дыхание вновь согрело ее веки.
Тогда мудрость изменила тактику и заговорила о том, что следует узнать как можно больше. Возможно, этот юноша состоятельный. В таком случае действительно стоит подумать о том, чтобы выйти за него замуж. Но волны хитростей не достигали ее берегов, а стрелы лукавства летели мимо. Она видела перед собой только его тонкие губы и сияла улыбкой.
Вдруг, она почувствовала потребность поговорить. Громкое молчание смутило ее.
– Мама, Мама, – сказала она – за что он меня так любит? Я знаю за что я люблю его – за то, что он похож на саму любовь. Но что же он нашел во мне? Я его не стою. И все же, сама не знаю почему, хотя я гораздо меньше, чем он, я не чувствую себя униженной. Я горжусь, очень горжусь. Мама, ты любила моего отца так же, как я люблю Прекрасного Принца?
Старушка побледнела под слоем дешевой пудры, а ее губы скривились от боли. Сибилла подбежала к ней, обняла и прижала к себе.
– Прости, мама, я знаю, что тебе больно говорить об отце. Но ведь тебе больно, потому что ты так сильно его любила. Не стоит унывать. Я так же счастлива, как ты была двадцать лет назад. Так позволь же мне оставаться счастливой всегда!
– Крошка моя, ты еще слишком юная, чтобы влюбляться. Кроме того, что тебе известно об этом юноше? Ты даже не знаешь, как его зовут. Вся эта история очень неудобная, да еще и Джеймс отправляется в Австралию и все это мне как снег на голову, надо сказать, тебе стоит лучше все это обдумать. Однако, как я уже говорила, если он все-таки богатый…
– Мама, ну Мама, позволь мне быть счастливой!
Миссис Вейн посмотрела на дочь и обняла ее широким театральным жестом, которые так часто становятся вполне обыденными для актеров. Тотчас в комнату вошел мешковатый и несколько неуклюжий молодой человек с непослушными темными волосами и большими руками и ногами. Он и близко не был таким изящным, как его сестра. Было даже сложно догадаться, что они родственники. Миссис Вейн посмотрела на него и улыбнулась еще шире. Для нее сын стал зрителем, перед которым они с дочкой разыгрывали интересную сцену.
– Может мне перепадет несколько твоих поцелуев, Сибил – сказал юноша с доброжелательной улыбкой.
– Ты же не любишь, чтобы тебя целовали, – ответила она. – Ах ты мишка!
Она подбежала к нему и крепко обняла.
Джеймс Вэйн с нежностью посмотрел на сестру.
– Пойдем прогуляемся, Сибилла. Не думаю, что мне еще когда-нибудь придется вернуться в этот страшный город. Да я и не хочу.
– Сынок, не говори таких ужасных вещей, – сказала миссис Вейн вздохнув, и взявшись латать какое-то театральное платье. Она немного расстроилась из-за того, что к ним не присоединился ее сын. Это только добавило бы драматизма ситуации.
– Почему бы и нет, мама? Так оно и есть.
– Мне больно это слышать. Я надеюсь, что ты вернешься из Австралии состоятельным человеком. В колониях не сыскать приличного общества, поэтому, когда заработаешь себе состояние, возвращайся и обустраивай жизнь в Лондоне.
– Приличное общество, – пробормотал юноша. – Мне это не интересно. Я просто хочу заработать достаточно денег, чтобы вам с Сибиллой больше не приходилось работать в театре. Я ненавижу театр.
– Эх, Джим! – С улыбкой сказала Сибилла, – как же это невежливо с твоей стороны. Ты действительно хочешь погулять со мной. Это было бы прекрасно! Я боялась, что ты пойдешь прощаться со своими друзьями – с Томом Харди, который подарил тебе ту странную трубку, или Недом Лэнгтоном, который всегда смеется над тобой когда ты ее куришь. Это очень мило с твоей стороны, провести свой последний вечер в Лондоне со мной. Куда пойдем? Давай пойдем в парк.
– Я плохо выгляжу для парка, – ответил он нахмурившись. – В парк ходят только при параде.
– Что за глупости ты говоришь, Джим, – ответила она, поправляя рукав его пиджака.
Мгновение он колебался.
– Ну хорошо, – сказал он, наконец, – но собирайся быстрее.
Она пританцовывая выбежала из комнаты. С лестницы раздавался ее радостное пение.
Он несколько раз обошел комнату, а потом обернулся к неподвижной фигуре в кресле.
– Мама, мои вещи готовы? – Спросил он.
– Да, все готово, Джеймс, – ответила она, не сводя глаз со своего шитья. Последние несколько месяцев ей было неудобно находиться наедине со своим жестким и грубым сыном. Ее таинственная натура волновалась, когда они встречались взглядами. Она все время думала, не заподозрил он что-то? В конце концов, она не выдержала молчания, которое Джеймс не собирался нарушать. Она начала жаловаться. Женщины защищаются или с помощью нападения, или с помощью внезапной и необъяснимой капитуляции.
– Надеюсь, Джеймс, ты будешь доволен своей жизнью моряка, – сказала она. – Не забывай только, что это был твой выбор. Ты мог бы стать помощником адвоката. Адвокаты это почтенный народ, в пригороде их часто приглашают на обед в высших кругах.
– Я ненавижу офисы и клерков, – ответил он. – Но ты права. Я сам выбрал для себя жизнь. Все чего я прошу, мама – береги Сибиллу. Не допусти, чтобы с ней что-то произошло. Мама, ты должна о ней позаботиться.
– Ты говоришь странные вещи, Джеймс. Конечно, я позабочусь о Сибилле.
– Я слышал, что какой-то джентльмен каждый вечер приходит в театр и ходит к ней за кулисы. Это правда? Что ты скажешь об этом?
– Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, Джеймс. Для нашей профессии это нормально, когда нам уделяют внимание. В свое время мне тоже присылали множество цветов. Это было в то время, когда люди действительно знали толк в театре. А насчет Сибиллы, так я еще не знаю, насколько серьезно это ее увлечение. Но этот юноша, без сомнения, настоящий джентльмен. Он всегда очень вежливый со мной. Кроме того, похоже, что он весьма богат, ведь он всегда отправляет Сибилле просто замечательные цветы.
– Однако, ты не знаешь, как его зовут, – сухо сказал Джеймс.
– Нет, – ответила его мать с невозмутимым выражением лица. Он все еще не открыл свое настоящее имя. Я считаю, в этом есть что-то крайне романтичное. Он явно аристократ.
Джеймс Вэйн прикусил губу.
– Позаботься о Сибилле, мама, – сказал он – позаботься.
– Сынок, ты меня обижаешь. Сибилла всегда находится под моей заботливой опекой. Этот джентльмен состоятельный, так почему бы нам не заручиться его поддержкой. Он, скорее всего, из аристократов, по крайней мере, все на это указывает. Он может стать блестящей партией для Сибиллы. Из них получилась бы отличная пара. Он действительно выдающийся красавец, это все замечают.
Юноша бормотал что-то про себя и барабанил пальцами по подоконнику. Он как раз обернулся, чтобы что-то сказать, когда дверь отворилась и в комнату вбежала Сибилла.
– Вы такие серьезные! – Воскликнула она. – Что произошло?
– Ничего, – ответил он. – Думаю, всем иногда приходится быть серьезными. Всего хорошего, мама. Я пообедаю в пять. Не переживай, весь багаж, кроме рубашек, уже сложен.
– Всего хорошего, сынок, – ответила она и сдержанно поклонилась.
Ее очень раздражало то, как он с ней разговаривал, а его взгляд вызвал в ней страх.
– Поцелуй меня, мамочка, – сказала девушка. Ее нежные будто лепестки цветов губы прикоснулись к материнской щеке и на мгновение согрели ее.
– Доченька! Доченька! – Воскликнула миссис Вейн подняв глаза вверх, чтобы увидеть галерку воображаемого театра.
– Пойдем уже, Сибилла, – нетерпеливо сказал ее брат. Он терпеть не мог театральность матери.
Они вышли на улицу, где солнечный свет спорил с облаками и пошли вниз по мрачной Юстон Роуд. Прохожие с удивлением смотрели на мрачного неряшливо одетого юношу, который сопровождал грациозную и изящную юную леди. Он был похож на простого садовника рядом со своей розой.
Время от времени Джим хмурился, улавливая на себе любопытные взгляды незнакомцев. Он ненавидел, когда его рассматривали. Это ощущение приходит к гениям на склоне лет, но никогда не покидает простых людей. Сибилла же не обращала на это никакого внимания. Ее любовь вызывала улыбку на ее лице. Сибилла думала о Прекрасном Принце, но не говорила о нем, чтобы не отвлекаться от своих мыслей. Вместо этого, она рассказывала о корабле, на котором Джим выйдет в море, о золоте, которое он обязательно найдет и о прекрасной леди, которую он, конечно же, спасет из лап разбойников в красных рубашках. По ее мнению, он не должен был оставаться матросом, или помощником капитана, или кем он там собирался стать. Ни в коем случае! Жизнь матроса просто ужасна. Даже представить страшно этот плен на корабле, пока высоченные волны пытаются опрокинуть его, а неудержимый ветер со свистом ломает мачты и рвет паруса. Прибыв в Мельбурн, он должен сразу покинуть корабль, попрощаться с капитаном и отправиться на золотые прииски. Менее чем за неделю он найдет огромный слиток чистого золота, крупнейший за всю историю, его будут доставлять тележкой в сопровождении шести полицейских. Трижды на них нападут лесные разбойники и трижды потерпят поражение. Хотя нет. Ему вообще не следует отправляться на рудники. Это ужасное место, где мужчины отравляют или стреляют друг в друга в баре, постоянно ругаясь при этом. Он должен был вести тихую фермерскую жизнь и разводить овец. Однажды, возвращаясь домой, он заметит прекрасную леди, похищенную каким негодяем. Он догонит их и спасет ее. Понятное дело, они влюбятся друг в друга, женятся и вернутся в Лондон, где будут жить в роскошном доме. Именно так, его ожидало прекрасное будущее. Но ему нужно быть добрым и терпеливым, и не тратить деньги на всякую ерунду. Хотя она и старше его всего на год, но знает о жизни гораздо больше. Кроме того, он должен обязательно писать ей с каждой почтой и каждый вечер молиться перед сном. Бог милостив, и он ему поможет. Она также будет за него молиться, и через несколько лет он вернется в Лондон богатым и счастливым.
Юноша невнимательно слушал ее и ничего не говорил в ответ. Он покидал дом с тяжелым сердцем.
Однако, не только это смущало его и нагоняло на него грусть. Даже его незначительного жизненного опыта хватало, чтобы понять, что Сибилла в опасности. Этот юный денди, в которого она влюбилась, не предвещал ничего хорошего. Он был джентльменом, именно за это Джеймс ненавидел его; ненавидел лютой классовой ненавистью, которая была непонятной ему самому, а от того была еще сильнее. Он также понимал, что удивительная беспечность и тщеславие собственной матери могли стать роковыми для Сибиллы. Сначала дети любят своих родителей, потом осуждают их. Иногда они их прощают.