Апрельская пыль

Пролог

Дождь в Зоне был не водой, а жидкой тоской. Он стекал по рваному брезенту навеса, под которым сидел Мерлин – сталкер, умевший отыскать любой артефакт. В его руках, привычных к тяжести оружия и холодному металлу находок, теплился синим светом «шар молний». Ценная добыча, но не она заставляла сердце биться с такой глухой тревогой. Впереди, посреди поля, поросшего мутировавшим бурьяном, стояла она. Дверь. Настоящая дубовая, с потёртой латунной ручкой, не прикреплённая ни к какой стене. Аномалия уровня «Вой», но без её характерного гула. Лишь тихая, звенящая в костях статика, будто само пространство затаило дыхание.

В наушнике хрипел голос. Сухой, безэмоциональный. Дьяк. Никита Павлович Дьяконов, учёный-теоретик из «Чистого неба». Его интересовали не столько артефакты, сколько сами разрывы реальности.

– Мерлин, доложите обстановку. Артефакт стабилен?

– Стабилен. Но здесь… объект. Дверь. Обычная, деревянная. Стоит одна.

В эфире повисла пауза, но Мерлин кожей почувствовал, как на том конце провода загорелись холодные, аналитические глаза учёного.

– Не приближайтесь. Координаты зафиксированы. Я выдвигаюсь с группой. Это может быть временной разлом. Любой контакт чреват непредсказуемыми последствиями.

Приказ рассыпался в шуме помех. Связь прервалась, и последние слова Дьяка потонули в шипении. Рука, будто ведомая чужим шёпотом, потянулась вперёд сама. Любопытство жгло изнутри, острое и неумолимое. Он подошёл ближе, ощущая под ногами хруст веток. Повернул тёплую, почти живую ручку. Дверь бесшумно поддалась, без скрипа.

Давление в ушах сменилось ватной невесомостью. Гнилостный запах Зоны – смесь озона, ржавчины и тлена – растворился, уступив место густому аромату нагретого асфальта, полыни и свежескошенной травы. Вместо гниющего поля – яркий, режущий глаза день. Солнце. Двор пятиэтажки, песочница, крики детей. Он стоял, ошеломлённый, в полном обмундировании, с противогазом на поясе и автоматом за спиной. Из открытого окна лилась песня «Машина времени» – горьковатые, ироничные строки о времени.

И он увидел её. Девушка в клетчатом пальто и вязаной шапке, из-под которой выбивались тёмные, непослушные пряди. В её руках, покрасневших от холода, болталась сетка с пустыми молочными бутылками. Она смотрела на него с озадаченной тревогой и нескрываемым изумлением.

– Ой! – вырвалось у неё, и это был чистый, звонкий звук, которого он не слышал годами. – Вы… это у вас такой костюм? На съёмки фильма про войну? Или… – Её взгляд, тёплый и любопытный, скользнул по его грубому комбинезону, зацепился за противогаз. – Или вы с какого-то учения? С завода?

Он стоял на окраине тихого посёлка. На стенде у подъезда – плакат «Труд облагораживает человека!» с улыбающейся девушкой в косынке. Внизу – 1986 год. По спине Мерлина пробежал ледяной, отчётливый мороз.

– А сегодня какое число? – спросил он, не узнав собственного, хриплого от напряжения голоса.

– Двенадцатое апреля, – ответила она, и в её глазах плеснулось сочувствие, смешанное с настороженностью. – Вы, наверное, заблудились?

Мерлин не ответил. Воздух пах. По-настоящему. Выпечкой из ближайшей кухни, тополиными почками и… абсолютной, звенящей нормальностью. Тишиной «до». До того, как через две недели одно слово станет синонимом конца света.

– Мужчина, вы в порядке? – Её голос, мягкий и живой, вывел его из ступора. – Вы… с военных учений? – Она кивнула на его тактический жилет, на прибор на поясе. – Хотя… Тут и полигона рядом нет. Вы точно заблудились?

– Да, – хрипло отозвался он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не знает. Никто здесь не знает. – Совсем заблудился.

– Меня Люба зовут, – представилась девушка, и её губы тронула осторожная, ободряющая улыбка. – Давайте я вас хоть чаем напою. Вы совсем промокли.

Так он вошёл в её мир. Мир, где за окном библиотеки, в которой она работала, лежал грязный, ноздреватый апрельский снег. Мир, где её десятилетний брат Серёжа мечтал о велосипеде к лету. Мир, где подруга Наташа жаловалась на скучного жениха Арсения, а сам Арсений, он же Сеня, ворчал на партию, но тихо, на кухне, за плотно прикрытой дверью. Мир, живущий в неведении. С отсчётом, который знал только он: 14 дней до взрыва.

Снаряжение он спрятал в старом, пахнущем грибной сыростью и мышиным помётом сарае на краю леса. Артефакт, «шар молний», пульсировал там ровным, убаюкивающим светом, будучи якорем, удерживающим дверь-калитку в покосившемся заборе. Он стал Мишей, «дембелем», который приехал к дальним родственникам. Служил в Афгане – отсюда, мол, молчаливость, заторможенность и странные взгляды.

– Перепутал адрес, – соврал он, отводя глаза. – Надо связаться с родственниками, а пока мне негде остановиться. Здесь рядом какая-нибудь гостиница?

– Гостиница? – Люба покачала головой, её тёплый взгляд скользнул по его лицу, остановился на грубой, но чистой клетчатой рубашке её отца, которую он теперь носил. – Какая тут гостиница? Разве что в Припяти.

Она помолчала, разглядывая его стоящую у стула сумку – всю его здешнюю «биографию» в одном узелке. Отец Любы уехал на север, на заработки. Она жила с тётей. Мама умерла давно. Решение созрело быстро, подсказанное искренним участием и какой-то беззащитностью, читавшейся в его напряжённой позе.

– Я у тёти Нины живу – я и брат Серёжа. А папина квартира пустует. – Она встретила его взгляд, и в её глазах не было ни жалости, а твёрдая, тихая решимость. – Поживите там, пока не свяжетесь с родными. Там всё есть.

Так он получил ключ. Не от квартиры – от кусочка её мира.

Люба стала его спасением и его пыткой. Она водила его по лесу, где земля под ногами упругая и влажная, а воздух звенел от предвкушения лета. Она находила первые подснежники, их хрупкие стебельки ломались в пальцах с тихим щелчком, и она вкладывала цветы ему в ладонь. Её рука в его ладони тёплая, живая точка отсчета, якорь в этом тихом, обречённом раю. Он влюблялся. В каждый её смех, от которого щемило под рёбрами. В каждую её наивную надежду на завтра, которое, как он знал, будет отравлено ядом, ещё не пролившимся в землю. Его цель кристаллизовалась, обрастая плотью холодного ужаса: спасти её. Вытащить отсюда до 26 апреля. Любой ценой.

Познакомился с Арсением. Сеней. Бывшем парнем Любы, чей тяжёлый, ревнивый взгляд всё ещё цеплялся за неё, будто клеймо. Он был высок, широк в плечах, его кулаки, лежавшие на столе, напоминали молоты. Он сразу невзлюбил «непонятного тихоню» Мишу.

Пришёл к тёте Нине, якобы розетку починить. Знал, что Люба с чужаком будут там. Вечером за столом, пропитанным запахом самогона и селёдки, Сеня налил, толкнул стопку через стол.

– Ты тут надолго? – голос его был глуховат, в нём вибрировала угроза. – А то Любка у меня девушка правильная, нечего ей с приблудными связываться.

Люба молчала, глядя в тарелку, но её шея и щёки залились алым румянцем. Михаил чувствовал, как мышцы на его спине сами собой напряглись, готовые к рывку. Сеня – часть этой «нормальности». Часть мира, который он хочет для неё сохранить. И самая явная угроза прямо сейчас.

– Я уже не твоя девушка, Сеня, – тихо, но чётко сказала Люба, поднимая на него глаза. – И нечего тебе здесь указывать. Отец…

– Папа бы не одобрил, – с самодовольной, ухмыляющейся усмешкой Сеня поднял вверх указательный палец, будто ставя точку в споре.

Михаил медленно разжал пальцы под столом. Он мог бы сломать этому наглецу руку за секунду. Но не здесь. Не сейчас. Он встретил взгляд Арсения.

– Зачем пришёл? – его собственный голос прозвучал низко и спокойно, с той внутренней силой, которую он давно забыл скрывать. – Ты не у себя дома.

Сеня на мгновение опешил, отхлебнул из стопки. Его пьяный мозг медленно перерабатывал это.

– А ну, да… – кивнул он. – Забыл… – Его взгляд скользнул к Любе, к пустой стопке. – Так я что… Розетку делал. Тётка Нинка просила ещё и шкаф отремонтировать…

– Спасибо, Сеня, – голос Любы стал ледяным. Она посмотрела на Михаила. – Миша уже всё починил.

Наступила тягучая пауза. Сеня мотнул головой, будто сгоняя назойливую муху.

– Ну и молодец, – пробормотал он неожиданно быстро, поднимаясь. – Тогда я пошёл.

Дверь захлопнулась с глухим стуком. В комнате повисло молчание, нарушаемое только тиканьем часов. Люба стояла, слегка дрожа. Потом её пальцы, лёгкие и прохладные, коснулись его плеча через грубую ткань рубашки. Он обернулся. Их взгляды встретились – в её глазах металась растерянность, благодарность и что-то ещё, трепетное и новое. Потом она приподнялась на цыпочки, и её губы, мягкие и пахнущие чаем, коснулись его. Это был не страстный поцелуй, а клятва, тихий ответ на немой вопрос. Ответ, что он здесь не чужой. И что она теперь под его защитой.

С десятилетним братом Любы отношения сложились, словно взрослый парень и мальчик знали друг друга давно. Мальчишка, сметливый и любопытный, сразу раскусил, что «дембель» – не просто тихоня, а человек с тайной. Он выследил его до старого сарая на выгоне, но не стал выдавать, просто сидел на завалинке и наблюдал.

– Ты шпион? – как-то прямо спросил он, когда Мерлин вышел, потягиваясь.

– Нет, – устало ответил тот. – Просто заблудившийся.

– А в том сарае что? Там твоя ракета?

Сталкер невольно усмехнулся. Он посмотрел на мальчишку: живые глаза, веснушки, пальцы в зелёнке после драки с хулиганами. В нём светилась та же неуёмная энергия, что и в Любе, но смешанная с мальчишеской дерзостью.

– Там всякий хлам. Хочешь посмотреть?

Так начались их встречи. Серёжа стал частым гостем в сарае. Мерлин, соблюдая осторожность, показывал ему безобидные артефакты: «камушек», который теплился в руках («Это батарейка!» – решил Серёжа), обрывок карты на непонятной ткани («Секретная!»). Мальчик был в восторге. Для него Миша-Мерлин стал воплощением приключений из книжек про путешественников.

Однажды Серёжа, помогая перекладывать ящики, нашёл гильзу. Не обычную, охотничью, а странную, от пистолета Стечкина, с зоны, со следами эрозии и едва заметной синей окалиной по краю.

– Ого! Гибридная! – ахнул он, пользуясь своим новым любимым словом от Миши. – Это с твоего корабля?

– С моего… корабля, – тихо согласился Михаил. Он взял гильзу, повертел в руках. Она холодная и тяжёлая. След выстрела, который он никогда не сделал, но всегда носил с собой на удачу. – Хочешь? Сделаем амулет.

Он нашёл крепкий шнурок, продел в гильзу, завязал надёжным сталкерским узлом. Повесил Серёже на шею.

– Носи. Это… оберег. От плохих снов и всякой нечисти. Только никому не показывай. Секретная технология.

Серёжа сиял. Он ощупывал гладкий металл, чувствуя его вес.

– А она что, защищает?

– Защищает, – серьезно сказал Михаил, глядя ему в глаза. – Но помни: самая лучшая защита – это голова на плечах. Если что-то случится – беги, прячься и думай. Понял?

– Понял, капитан! – Серёжа вытянулся в шутливой стойке.

С той минуты гильза не покидала мальчика. Он спал с ней, ходил в школу, хвастался перед друзьями «настоящей гильзой от космического десанта», не вдаваясь в детали. Она стала его талисманом, физическая связь с таинственным миром, который принёс ему Мерлин. И с самим Мишей, который стал для него больше, чем просто странным другом сестры – стал героем, наставником, почти старшим братом.

***

Мотивы Дьяка раскрылись позже, у той самой калитки в заборе, что вела в никуда. Учёный пришёл не с группой, а один, в нелепом на фоне сельского пейзажа городском пальто. Но глаза его горели таким знакомым, нездоровым блеском, что Мерлин похолодел внутри. Он вздохнул с облегчением, что Любы нет рядом.

– Мерлин. Ты нашёл не просто разлом, – начал Дьяк, и его голос дрожал от сдержанной, лихорадочной страсти. – Здесь точка доступа до события. Ты понимаешь масштаб? Артефакт стабилизировал окно в прошлое. Мы можем не просто изучать. Мы можем предотвратить.

– Предотвратить? – Михаил почувствовал, как ледяная волна пробежала от копчика до затылка.

– Катастрофу. Взрыв, – Дьяк понизил голос до страстного шёпота. – Моя жена… она была инженером на той станции. Она погибла в первую ночь. Здесь, сейчас, она жива! Мы можем послать предупреждение. Изменить одну маленькую ночную смену. Спасти сотни тысяч жизней, целые города, будущее! – Он сделал шаг вперёд, и его пальцы судорожно сжались в воздухе. – Для этого нужно усилить сигнал артефакта, расширить портал! Чтобы провести через него информацию, технику, людей!

Мерлин смотрел на него, и в горле вставал ком. Дьяк не просто одержимый. Он был трагическим мессией, вывернутым наизнанку, желавшим исцелить историю, безжалостно разорвав её ткань. Его мотив на самом деле грандиозен, трагичен и чудовищно опасен.

Попытка спасти Любу провалилась немедленно и ужасающе. Он не выдержал и открыл ей часть правды – не про Зону, а про грядущий ад. Она слушала, бледнея, её пальцы вцепились в край стола.

– Миша, ты… Нет, так не бывает, – прошептала она, но в её глазах метались не просто сомнения, а животный страх. Не перед катастрофой, а перед его якобы безумием. Она вспомнила его «афганскую» легенду. – Зачем? Зачем тебе это?

– Я докажу. Пойдём со мной сейчас. Через калитку. Я покажу тебе будущее, откуда пришёл.

Он, сжимая её холодную ладонь, повёл девушку к сараю, к порталу, который открывался в присутствии артефакта. Но в трёх шагах от невидимой границы Люба вскрикнула – коротко, беззвучно. Её рука под его пальцами стала… невесомой. Сквозь кожу, будто сквозь туман, проступили контуры мышц, призрачные тени костей, а затем и трава под ногами. Он ощущал не плоть, а лишь странное, вибрирующее сопротивление, будто держал пучок света.

Глаза Любы расширились от немой, непонимающей боли. Одновременно вокруг них завихрился внезапный ветер, поднимая пыль столбом, а в ушах зазвенело тонко и пронзительно, как лопнувшая струна. «Шар молний» в его кармане взвыл нечеловеческим, визгливым сигналом.

Михаил не отшвырнул – он оторвал её руку от своей, с силой оттолкнув девушку от невидимой границы. Люба грузно упала на колючую, сухую траву, судорожно хватая ртом воздух. Но её рука, которую он теперь сжимал в своей, снова стала плотной, тёплой и реальной.

– Что… что это было? – выдохнула она, и в её голосе звенел чистый, детский ужас.

Он понял. Мгновенно и бесповоротно. Она – органичная часть этой временной линии. Её атомы, её жизнь вплетены в саму ткань апреля 1986-го. Портал, стабилизированный артефактом, мог пропускать чужеродный для этого времени объект – его самого, инородное тело. Но попытка вырвать собственный элемент ткани означала её разрыв. Пространство отторгало её, защищая целостность своего полотна. Попытка протащить Любу насильно привела бы либо к её стиранию здесь и сейчас, либо к коллапсу портала с высвобождением чудовищной энергии, способной устроить локальную катастрофу именно в этом месте и в это время. Спасти её, забрав с собой, оказалось физически невозможно. Законы времени к сожалению прочнее любого отчаяния.

В темноте за кустарником, цепляясь колючками за куртку, застыл Серёжа. Ему нравился Миша – тот говорил с ним как со взрослым, не сюсюкал. Но то, что он только что увидел и услышал, всколыхнуло в нём первобытный, животный ужас. «Он из будущего? Разве так бывает?» – вихрем пронеслось в детской голове. Мальчик, затаив дыхание, решил пока никому не рассказывать. Это была слишком большая и страшная тайна.

Финал наступил, когда Дьяк, исчерпав терпение, решил действовать силой. Он явился через калитку с двумя верными ему сталкерами в полном, чуждом этому миру обмундировании. Сумерки густели над посёлком. Чужаков, выходящих из ниоткуда, увидел Серёжа, как раз провожавший взглядом уходящих от сарая сестру и Михаила.

Мальчишка примчался домой, влетев в сени с криком: «Там пришельцы в скафандрах! Прямо из забора!». На его вопль сбежались мужики с соседних участков. Арсений, недолго думая, захватил отцовский обрез, хранившийся в гараже «для порядка». Схватив тяжёлое, холодное оружие, он повёл растерянную толпу «наводить порядок». С ним – двое соседей, один с отрезком ржавой арматуры, другой – здоровяк с ломом. Огнестрел был только у Сеньки.

Наташа, подруга Любы, видя, как Миша и Люба почти бегом двинулись к сараю, а Серёжа несётся с противоположной стороны с перекошенным лицом, не растерялась. Она не любила заносчивого Сеню и всей душой симпатизировала тихому, грустному Мише. Её помощь стала простым решением: она не стала ввязываться в драку. Вместо этого она метнулась к дому, где был телефон, и, вращая тяжёлый диск дрожащими пальцами, набрала 02, выпаливая в трубку про «диверсантов в масках, с оружием, у старого сарая». Этот звонок создал неотвратимый хронометраж для всей драмы.

У сарая уже пахло порохом. Кто-то из соседей, трясущимися руками, выстрелил из обреза в воздух – оглушительный хлопок разорвал вечернюю тишину. Один из сталкеров, приняв это за атаку, дал короткую, отрывистую очередь поверх голов – сухой, непривычный здесь треск автомата заставил всех инстинктивно пригнуться.

– Откуда это у тебя? – закричал Серёжа Сеньке, прижимаясь к стене сарая.

– От бати в гараже осталось, – сквозь зубы процедил Арсений, прижимаясь к земле.

– Ты иди, нечего тут делать, – тихо, но жёстко проговорил он мальчишке. – И Любке скажи уходить. А то пуля шальная…

Но поздно. Нарастающий хаос остановить невозможно уже. Крики «Война!», «Своих бьют!». Михаил, услышав выстрелы, рванулся к сараю, куда чуть раньше успела забежать Люба.

У покосившейся постройки столкнулись два мира, два понимания реальности. Сеня, увидев Любу в дверном проёме, а рядом – Мишу, взревел, и его голос сорвался на визгливую ноту:

– Любка, ко мне! Это всё он, твой умник, подстроил!

– Сеня, нет! – закричала Люба, но её голос потонул в новом стрёкоте оружия.

Из обреза, который выхватил из рук ошеломлённого Сени сосед, грянул второй выстрел. Дрогнувший от страха мужчина палил опять в воздух. Один из сталкеров ответил очередью, пули со свистом врезались в стену дома напротив. Грохот оглушил.

Арсений, думая, что стреляют в Любу, вырвал своё ружьё обратно. Крикнул, не своим голосом: «Зачем палить?! У них вон… автоматы!». Он сжал обрез и побежал в сторону, куда унеслись Люба и Серёжа. К сараю, стоящему на окраине района.

Увидел свечение из постройки. Странное, пугающее. И пальнул, не целясь, желая лишь показать, что у него есть оружие. Влетел в сарай, задыхаясь от бега. Пот заливал глаза. Увидел Любу, Мишку и этого странного незнакомца. Тот смеялся. Сенька дёрнулся, пальцы соскользнули с цевья, и ружьё рявкнуло. Дробь ударила в косяк двери, сбив труху гнилого дерева. Люба вскрикнула – что-то мелкое и горячее полоснуло её по щеке.

– Стоять! – гаркнул Мерлин, перехватывая ствол и задирая его к потолку.

Дьяк даже не вздрогнул. Он смотрел на Любу, на алеющую полосу, расцветающую на её щеке, и молчал.

Арсений попытался вырвать обрез из тисков Мерлина, а тот, не разжимая пальцев, бросил быстрый взгляд на лицо Любы и скрипнул зубами:

– Себя бы так не зацепил.

Сенька начал вырывать обрез из рук противника. Кидал испуганный взгляд в сторону Любы, видя кровь на её бледной коже. Хотел перехватить оружие и прикончить Мишку. Очередь из автомата Калашникова Дьяка стала ответом сталкера на сопротивление. Пули прошли сквозь ноги Арсения. Тот рухнул с душераздирающим криком.

В этой какофонии криков, боли и пороховой вони Дьяк, не обращая ни малейшего внимания на раненого, бросился к Михаилу, к тёмному проёму сарая, где лежал артефакт.

– Мерлин! Артефакт! Он нужен мне сейчас!

В сарае, в клубах взметнувшейся едкой пыли и горького дыма, Михаил обернулся к Любе. Она прижимала к рассечённой щеке ладонь, и алая кровь сочилась сквозь её пальцы, капая на пол. Её глаза, огромные от шока и боли, смотрели на него, и в них читался уже не просто испуг, а глубокая, экзистенциальная потерянность.

Слёзы, смешиваясь с кровью, текли по её подбородку, но она не отводила взгляда от него, сквозь водяную пелену видя только его лицо.

В сарае, густо пропахшем пылью, порохом и теперь ещё медным страхом, застыл Дьяк. Его дыхание было рычащее, тяжёлое, а глаза горели не разумом, а одержимостью.

– Глупец! – крик учёного сорвался, хриплый и надтреснутый. – Из-за твоей сентиментальности мы теряем единственный шанс! Артефакт! Он нужен, чтобы усилить передачу! Мы должны отправить сигнал на станцию сейчас!

Михаил, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, шагнул вперёд, заслонив собой ящик в углу.

– Ты откроешь не канал, а дыру в реальности! – его голос звучал ниже, но твёрже, глубже грохота снаружи. – Ты убьёшь всех здесь, включая свою жену, ещё до того, как начнётся та смена!

Люба, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене, смотрела на них обоих. В её глазах метались тени: страх перед окровавленным безумием Дьяка и последняя, хрупкая надежда на того, кто стоял перед ней. Правда была где-то между этими двумя пропастями, и её дно терялось во мраке.

Михаил обернулся к ней. Всего на секунду. В её взгляде, полном ужаса и слёз, он увидел это – доверие. То самое, что она подарила тихому Мише. Не сталкеру Мерлину.

– Я не могу взять тебя с собой, – прошептал он, и каждое слово было похоже на порез изнутри. – Но я могу спасти тебя здесь. Оставить тебе твоё небо. Твой воздух. Твоё завтра. Даже если оно будет горьким.

Он резко развернулся, его пальцы, знакомые с любым замком и механизмом, нашли скрытую защёлку ящика. Крышка отскочила с глухим стуком. Внутри, в грубой обивке, лежал «шар молний». Он схватил его. Артефакт, обычно лишь тёплый, сейчас жёг ладонь, как раскалённый уголь, пульсируя в такт его собственному бешеному сердцебиению.

– Что ты делаешь?! – рёв Дьяка наполнился животным ужасом. Учёный бросился вперёд, его пальцы тянулись к артефакту.

Но Михаил уже заносил руку. Не для броска в учёного. Для удара о землю. О сырой, реальный бетон этого времени.

– Закрываю дверь. Навсегда.

Сфера, описав короткую сияющую дугу, ударилась об пол.

Раздался не взрыв, словно вздох этого мира. Глухой, всасывающий звук, после которого наступила абсолютная, давящая тишина. Свет не вспыхнул – он схлопнулся внутрь точки удара, оставляя за собой быстро расширяющуюся тень, которая пожирала краски, звуки, вещество. Дьяк, замерший в прыжке, начал расплываться, как акварель под струёй воды. Его контуры поплыли, смешались с древесной фактурой стен. Доски сарая замерцали, стали прозрачными, обнажая скелет из балок, а за ними – мерцающее, искажённое поле Зоны.

Михаил видел Любу. Она рванулась к нему, преодолевая оцепенение. Её рука, ещё в пятнах крови, протянулась сквозь сгущающуюся, дрожащую пелену. Губы любимой кричали его имя. Но звука не было слышно. Лишь нарастающий звон в ушах и ледяной холод, ползущий от ног к сердцу.

Он сделал шаг назад. Не поворачиваясь. Его взгляд прикован к ней. В её глазах – прощание, паника, любовь и вечное непонимание. В его – вся боль знания. Он видел её будущее: защитные экраны из свинца, горький привкус таблеток, тихий ужас в глазах её детей, шрам на щеке, который она будет прятать. Но он видел и жизнь. Настоящую. Её жизнь.

Ещё шаг. Пяткой он нащупал край. Не калитки. Пустоты. Порога между мирами. За спиной уже гудел знакомый, ядовитый ветер Зоны, пахло озоном и тленом.

Их взгляды скрестились в последний раз. Он позволил себе упасть. Не шагнуть. Упасть назад, в свою бездну.

-

Его вырвало в холодную, мокрую ночь. Он лежал на спине, впиваясь пальцами в липкую от кислотного дождя землю. На месте, где секунду назад мерцал портал, теперь дымилась бесформенная груда – сплавленное в единый ком стекло, металл и камень. Портал мёртв. Дьяк, его теория, его боль – стёрты из этой реальности.

Всё тело ломило, будто его пропустили через гигантские жернова. Он с трудом поднял руку. Ладонь была чистой – ни ожога, ни следа от артефакта. Но в кулаке, стиснутом так, что ногти впились в кожу, он чувствовал хрупкую тяжесть. Разжал пальцы.

Там лежал подснежник. Маленький, нежный, с белым, уже чуть помятым ударом венчиком и зелёным, сочным стебельком. Он пах. Пах апрельской лесной сыростью, талым снегом и жизнью. Так, как не пахло ничего в Зоне никогда.

Он медленно поднялся на колени, зажав цветок в ладони, чувствуя, как его хрупкая прохлада жжёт кожу живее любого ожога. Он остался один. Со знанием, которое теперь стало единственным его грузом. Он спас не мир. Он спас её мир. И теперь ему предстояло нести свою ношу в мире, где не пахло полынью, а небо не было безоблачно-синим.

Рация на груди хрипло ожила, вырывая из оцепенения.

– Мерлин, на вышке движение. – Голос в динамике низкий, хриплый, лишённый всяких интонаций. Позывной – Серый. Командир их временного отряда.