Пепел Оруина

1. Дороги расходятся

В тот вечер Лира пришла не одна. С ней шёл высокий мужчина — Лекс сразу заметил, как тот держится: идеально прямо, даже на ходу, словно проглотил шпагу. Ростом под метр девяносто, поджарый, в дорогом костюме ручной работы, сидящем как влитой. Светло-серые глаза — почти прозрачные, как ледниковая вода — смотрели на мир с лёгкой брезгливостью. Пепельно-русые волосы с идеальной проседью на висках, острые скулы, тонкий нос с горбинкой — породистое лицо хищника, привыкшего покупать всё, что нельзя украсть.

Лекс ждал её в их обычном кафе — захудалом местечке с дешёвым кофе и скрипучими стульями. Пальцы его бессознательно скребли край стола — там осталась зазубрина, которую он сам выцарапал ногтем месяц назад, когда они с Лирой хохотали до слёз. Его собственная внешность в этом прокуренном зале казалась чужой, грубой: узкое лицо с тяжёлой нижней челюстью, густые тёмные брови, глубоко посаженные серые глаза. Глаза человека, который привык молчать и работать руками.

— Лекс, познакомься, это Доминик, — проворковала Лира, сияя улыбкой, которая раньше предназначалась только ему. — Он продюсер с Кассиопеи. Самый крупный во всем секторе.

Доминик протянул руку. Лекс пожал. Ладонь у продюсера была мягкой, холёной — ни одной мозоли. Такая рука хорошо подписывает чеки, но не держит груз. Однако рукопожатие оказалось мёртвой хваткой кобры. На правой руке Доминика тускло блеснул массивный перстень.

— Наслышан о вас, молодой человек, — произнес Доминик. — Вы, кажется, работаете в доках?

— Работал, — Лекс непроизвольно сжал кулак, пряча въевшуюся в кожу грязь. Внутри закипала глухая злоба. — Теперь ищу другое.

— Похвально. Ищете — значит, найдёте.

Доминик сел за столик без приглашения. Запах его парфюма — тяжёлый, сладковатый, с нотами табака и дорогой кожи — перебивал запах кофе.

— Я предлагаю Лире контракт на пять лет. Съёмки на трёх планетах, полное обеспечение. Она станет звездой.

Лекс посмотрел на Лиру. В свете тусклой лампы её кожа казалась фарфоровой, огромные чёрные глаза сияли восторгом. Она была прекрасна. И она ускользала.

— Это здорово, — сказал он, стараясь, чтобы голос звул ровно. — Ты этого хотела.

— Да, — выдохнула она. — Но...

— Никаких «но», — перебил Доминик. — Лира, дорогая, оставьте нас на минуту.

Она послушно вышла. Доминик пододвинулся ближе. Лекс слышал его спокойное, размеренное дыхание.

— Послушай, парень. Ты ей не нужен. У неё есть шанс, которого не будет больше никогда. А ты... — он окинул Лекса оценивающим взглядом, задержавшись на стоптанных ботинках, — ты будешь тянуть её вниз. Ты же понимаешь?

— Я её люблю.

— Любовь не купишь на те гроши, что ты зарабатываешь. Лира будет жить в отелях и блистать на приёмах. А ты останешься здесь, с ржавыми контейнерами. Через год она забудет твоё имя. Отпусти её. По-хорошему.

Лекс молчал. Каждое слово продюсера было пропитано ядовитой правдой.

— Что ты ей предлагаешь? — спросил он наконец.

— Славу. Возможность стать кем-то. — Доминик встал. — То, чего ты дать не можешь. И совет: найди себе дело по плечу. Запишись в армию, например. Там таких, как ты, много. Мясо для пушек.

Он ушёл. Через час вернулась Лира. Ноготь у неё был обломан — нервничала.

— Лекс... я должна тебе сказать...

— Не надо. Я всё понял.

— Это временно. Пять лет — и я вернусь. Мы сможем начать всё сначала.

— Сначала? — Лекс горько усмехнулся, коснувшись шрама над бровью — памяти о драке в порту. — Лира, посмотри на меня. Я никто. Какое у нас может быть «сначала»?

Она заплакала. Слёзы текли по щекам, и Лекс в который раз поразился, как красиво она плачет — словно для камеры. Он протянул руку, чтобы вытереть их, но остановился на полпути. Понял: если он сейчас дотронется до неё, то не отпустит никогда. А отпустить надо.

— Удачи тебе, Лира. Будь счастлива.

Лекс встал — жилистый, сутулый от вечной работы — и вышел. На улице моросил дождь. Кулаки впивались в ладони.

«Она ушла и даже не обернулась, — мысль обожгла болью. — Она променяла нас на эфемерную славу. Но... может, я и не прав? Может, я просто мешал ей добиться лучшей жизни?»

Капли стекали за шиворот, холодные, как приговор. Юноша шёл, не разбирая дороги, и в голове стучало одно слово: «Никто».

2. «Стань героем»

Вербовочный пункт Звёздного десанта находился прямо в космопорту, между залом прилёта и общественным туалетом. Убогая будка с мигающей вывеской: «СЛАВА. ПРИКЛЮЧЕНИЯ. ДЕНЬГИ. СТАНЬ ГЕРОЕМ ГАЛАКТИКИ!». Вывеска дёргалась нервно — контакт где-то окислился.

Лекс зашёл внутри. Пахло потом, дешёвым табаком и казённым дезинфектором — той особой вонью учреждений, где людей превращают в номера. За столом сидел капрал — типичный старый служака, каких Лекс сотни раз видел в порту. Седая щетина на обвисших щеках, мешки под глазами, мятая форма. Пустые глаза равнодушно скользнули по вошедшему.

— Чего надо, парень? — спросил он, не поднимая головы.

— Записаться хочу.

— Куда? В десант? — Капрал наконец посмотрел на него. Взгляд профессионально оценил дешёвую куртку, стоптанные ботинки и пустые глаза под густыми бровями. — Бабу бросил? Или она тебя?

— Не твоё дело.

— Моё, — капрал откинулся на спинку стула. — С такими глазами, как у тебя, либо в десант идут, либо в петлю. Я предпочитаю десант. Меньше бумажной волокиты.

Лекс промолчал. Он слышал, как за стеной гудит вентиляция — ровно, монотонно, как дыхание спящего зверя.

— Садись. — Капрал достал планшет. — Имя?

— Лекс. Просто Лекс.

— Фамилия?

— Нет.

— Сирота?

— Типа того.

Капрал вздохнул, что-то набирая прокуренными пальцами.

— Ладно, Лекс без фамилии. Возраст?

— Двадцать.

— Здоровье?

— Нормально.

В комнату вошёл медик — сухой, равнодушный. Через десять минут Лекс был обследован и признан годным. Холодные электроды на висках, равнодушные пальцы на запястье.

— Поздравляю, — капрал протянул ему чип. — Ты теперь собственность Конфедерации. Завтра в шесть утра рейс на учебную базу «Центавр». Опоздаешь — дезертир. Дезертиров расстреливаем.

Лекс взял чип. Крошечный кусочек пластика, который только что стоил ему свободы.

— А что там? На базе?

— Ад, — просто ответил капрал, и в его глазах на секунду мелькнуло сочувствие. — Чистилище. Если выживешь — попадёшь в рай под названием «боевое подразделение». Свободен.

Лекс вышел. Дождь кончился. Над космопортом зажигались огни взлетающих кораблей. Где-то там, в одном из них, Лира улетала к своей новой жизни.

— Прощай, — шепнул он в пустоту.

Ночь он провёл в зале ожидания. Пластик кресла противно скрипел при каждом движении. Снилась Лира, снилась крыша и звёзды, которые она ловила.

В шесть утра он стоял на летном поле в строю таких же потерянных парней. Их грузили в старый десантный бот, пахнущий маслом и страхом.

— Заходим! Быстро! — орал сержант, коренастый мужик со шрамами на лице. Кулак его врезался в плечо Лексу, разворачивая. — Вам не в салон первого класса, принцессы! Это война!

Лекс зашёл последним. Двери захлопнулись с лязгом, отрезая прошлое навсегда. Внутри было темно и душно. Корабль вздрогнул, отрываясь от земли, и Лекса вжало в переборку. Сердце ухнуло в пятки.

3. Чистилище «Центавр»

База «Центавр» находилась на спутнике газового гиганта — сером, безжизненном куске камня, где даже атмосфера была искусственной. Здесь учили убивать.

Первые три месяца Лекс не помнил почти ничего, кроме боли, грязи и постоянного недосыпа. Подъём в четыре утра — динамик над койкой взрывался воем сирены, от которого сердце подскакивало к горлу. Бег в скафандрах по пыльному реголиту, где каждый шаг отдавался в суставах, а воздух из баллонов был таким сухим, что лёгкие жгло огнём. Стрельбы. Тактика. Рукопашный бой. Снова стрельбы. Отбой в одиннадцать — и так по бесконечному кругу.

Руки были стёрты в кровь о канаты и турники. Мозоли лопались, на их месте вырастали новые, превращаясь в жёсткую корку — первые настоящие доспехи солдата. Лицо Лекса осунулось, скулы заострились, серые глаза провалились в тёмные ямы, но взгляд стал жёстче.

Инструктор — старый майор по прозвищу Дятел — не давал спуску никому. Сухой, жилистый, как корень пустынного растения. Его голос — рычащий, срывающийся на крик — заставлял вибрировать даже переборки казармы.

— Вы никто! — орал он, прохаживаясь вдоль строя. Его сапоги месили пыль в сантиметре от носков новобранцев. — Вы мясо! Пушечное мясо! Забудьте про имена, забудьте, что у вас были мамы! У вас есть только вы, ваш брат слева и враг в прицеле!

Лекс впитывал это как губка. Ему нравилась эта простота. Здесь не надо было думать, кем ты станешь через пять лет. Здесь надо было просто выжить сегодня.

Он быстро учился. Винтовка стала продолжением руки. Дятел заметил его.

— Эй, безродный! — крикнул он однажды. — Ко мне!

Лекс замер по стойке смирно. Пот заливал глаза, но он не смел шелохнуться.

— В снайперы хочешь?

— Хочу, товарищ майор.

— Самонадеянно. — Дятел усмехнулся. — Завтра в шесть на полигоне двенадцать. Опоздаешь — пойдешь в штрафбат.

Снайперское дело открыло Лексу новую сторону войны. Это оказалось искусством терпения. Лежать в позиции сутками, не шевелясь, когда камешки впиваются в живот, а мышцы затекают до судорог.

Инструктор по снайпингу, капитан Вега, была легендой. Женщина с лицом-маской и немигающими глазами. Она двигалась плавно, экономно, по-кошачьи.

— Запомни, мальчик, — говорила она, поправляя прицел на его винтовке. Её пальцы, холодные и уверенные, касались его щеки. — Ты не убиваешь. Ты останавливаешь. Каждый враг, которого ты снял — это спасённая жизнь твоего товарища. Думай об этом, иначе сойдёшь с ума.

Через полгода он закончил подготовку. Из ста пятидесяти человек до выпуска дошли восемьдесят.

— Поздравляю, десантник, — Дятел вручил ему нашивки. — Теперь ты настоящий солдат. Жаль только, что настоящих солдат обычно хоронят первыми.

Лекс промолчал. Он смотрел на свои руки — мозолистые, жёсткие, с навсегда въевшейся в поры грязью. Руки человека, у которого больше не было ничего, кроме службы.

4. Первая кровь

Боевое крещение случилось через месяц после выпуска. Планета Крион. Колония федералов, захваченная сепаратистами. Задача: зачистить жилой квартал, где засели снайперы противника.

Их высадили ночью. Десантный бот вздрогнул, коснувшись грунта, аппарель лязгнула, выпуская наружу. Лекс впервые оказался под настоящим огнём. Пули свистели совсем рядом, по-змеиному. Одна чиркнула по стене в сантиметре от его уха — он услышал этот сухой щелчок, от которого внутри всё сжалось в ледяной комок. Кто-то кричал. Чьё-то тело глухо шлёпнулось о бетон, не успев добежать до укрытия.

— Рассредоточиться! — орал командир взвода. — Занять позиции!

Лекс залёг за грудой битого кирпича. Щербатые края камней впивались в локти, пыль забивалась в нос и скрипела на зубах. В прицеле виднелись окна дома напротив. Там, на третьем этаже, мелькнула тень.

— Цель, — прошептал он, задерживая дыхание.

Палец лёг на спуск. Холодный металл был чуть влажным от пота. Сердце колотилось в горле, но Лекс заставил себя вспомнить слова капитана Веги: «Ты не убиваешь. Ты останавливаешь».

Выстрел. Винтовка толкнула в плечо привычной отдачей. В прицеле тень дёрнулась и исчезла.

— Есть, — выдохнул Лекс.

А потом его накрыло. Он только что убил человека. Не мишень на полигоне. Живого человека, у которого кто-то был. Лекс почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Руки задрожали. Он зажмурился, побелев от напряжения.

— Лекс! — заорал командир. — Слева! Ещё цель!

Приказ выдернул его из оцепенения. Инстинкты сработали быстрее разума. Он развернулся, поймал в прицел фигуру с гранатомётом и плавно нажал на спуск.

К концу боя Лекс сбился со счета. Десять? Неважно. Важно, что он жив, а они — нет.

Когда всё кончилось, он сидел в разбитом подъезде и смотрел на свои руки. Они больше не дрожали. На костяшках запеклась кровь.

— Молодец, снайпер, — хлопнул его по плечу сержант. — Хорошо работал.

Лекс кивнул. Он понял главное: война делает из мальчишек — мужчин, из мечтателей — убийц, из влюбленных — пустые оболочки. Он стал тем, кем должен был стать.

Ночью ему приснилась Лира. Она стояла на крыше небоскрёба в белом платье и тянула к нему руки. Лекс подошёл ближе, хотел дотронуться, но вместо пальцев увидел окровавленный спусковой крючок. Он проснулся в холодном поту, вцепившись в край койки так, что ногти процарапали металл.

С тех пор Лира снилась ему редко. А потом перестала совсем.

5. Путь домой, которого нет

Годы шли. Кампании сменяли одна другую. Кассиопея-9, Терра Нова, Крепость Астар, Оруин... Лекс воевал на десятках планет, видел смерть во всех её обличьях. Получил нашивки ветерана, шрамы, уважение сослуживцев и пустоту в глазах.

Лицо его стало старше, жёстче. Оно затвердело, стало словно высеченным из скалы. Ранняя седина тронула виски, хотя ему едва перевалило за двадцать пять. Глаза — те самые серые, стальные — смотрели теперь на мир сквозь прицел, оценивая дистанцию, ветер, возможную угрозу. Он почти разучился улыбаться.

Каждый бой оставлял след. Шрам на левом боку от осколка — когда рвануло слишком близко и горячий металл вошёл в мясо, а Лекс сам выковырял его пальцами и залил биоклеем, потому что медика убили. Шрам на затылке — от пули, что прошла в миллиметре, срезав кусок кожи. Лекс даже не заметил тогда, просто почувствовал, как заливает шею горячим, и продолжил стрелять. Маленький шрам над правой бровью зарубцевался неровно, приподняв кожу — теперь казалось, что бровь вечно приподнята в насмешливом удивлении. Ожог на левой стороне шеи от плазмы, прошедшей касательно, стянул кожу белёсым рубцом.

Иногда до него доходили новости с гражданки. Лира стала звездой. Её лицо мелькало на голограммах в портовых барах, её имя упоминали в новостных лентах. Она вышла замуж за Доминика, родила ребёнка, развелась, снова вышла замуж. Жила той жизнью, о которой мечтала.

На голограммах Лекс видел, как она изменилась. Вместо длинных волос — элегантное каре чуть ниже плеч, идеальная укладка. Вместо дешёвых платьев с рынка — дорогой минимализм, классика, никакой мишуры. Деньги научили её, что лучше одна идеальная вещь, чем десять кричащих. Но глаза — огромные, чёрные — остались теми же. Живыми. Только под ними теперь залегли лёгкие тени — недосып? Вечеринки? Слёзы? Лекс не знал.

Он смотрел на её фотографии в модных журналах и не чувствовал ничего. Та девушка с крыши, мечтавшая о звёздах, умерла. Умерла в тот самый день, когда он ушёл в десант. Или, может быть, ещё раньше.

Однажды, после особенно тяжёлого боя на ледяной планете Фроствейл, Лекс сидел в медблоке, зашивая рваную рану на плече, используя биосшиватель. Никого из медиков не было — всех положили в том же бою. Лекс сам вгонял иглу в кожу, чувствуя, как она протыкает ткани, как кровь выступает по краям. Лицо его, освещённое тусклой лампой, казалось вырезанным из камня — резкие скулы, тяжёлая челюсть, глубоко посаженные глаза, в которых давно погас свет. Боль отрезвляла, не давала провалиться в беспамятство.

Рядом примостился молоденький лейтенант, только что из училища. Он трясся — то ли от холода, то ли от нервов. Лекс слышал, как стучат его зубы. Парнишка был чистенький, необстрелянный — румяные щёки, курносый нос в веснушках, большие карие глаза, смотрящие с наивным ужасом на ветерана. От него пахло мылом и страхом.

— Слышал, вы в снайперской школе учились? — спросил лейтенант.

— Учился.

— А правда, что там капитан Вега преподаёт? Легендарная женщина?

— Правда.

— А какая она?

Лекс задумался, вспоминая седую, уставшую женщину с глазами, видевшими слишком много смертей. Её лицо-маску, её плавные движения, её тихий голос.

— Сильная, — сказал он наконец. Закончил шов, отключил манипулятор, выдохнул. — Она говорила: «Мы не убиваем, мы останавливаем». Я тогда не понял. Теперь понимаю.

— И что же вы поняли?

Лекс посмотрел на лейтенанта долгим взглядом.

— Что война не делает нас сильнее. Она просто забирает всё, что у нас было, и даёт взамен иллюзию цели. Но выбора у нас нет. Мы уже здесь.

Лейтенант поёжился.

— Страшно? — спросил он.

— Нет, — ответил Лекс. — Страшно было там, дома, когда я не знал, кем хочу стать. Здесь всё просто. Есть приказ, есть враг, есть товарищи. Здесь я хотя бы знаю, зачем просыпаюсь по утрам.

Он встал, застегнул куртку. Плечо ныло, но двигаться было можно.

— У вас есть кто-то на гражданке? Кому отправят ваши вещи, если... ну… — вдруг спросил лейтенант. — Вы кого-то ждёте?

Лекс усмехнулся, поправил нашивки на груди — там, где под тканью билось сердце, уже давно привыкшее к пустоте.

— Некого ждать, лейтенант. Те, кого я ждал, ушли. А новые… они не появляются. На войне лишние привязанности — это лишний вес в рюкзаке. Рано или поздно придётся сбросить, чтобы не сдохнуть. Слишком больно терять.

Он вышел в коридор, где гуляли сквозняки и пахло озоном от работающих генераторов. Где-то далеко, за миллиарды километров, Лира выходила на красную дорожку очередной премьеры. А здесь, на ледяной пустоши, Лекс готовился к новому бою.

Каждый выбрал свою дорогу. Она выбрала свет софитов. Он выбрал свет взрывов. И только звёзды над головой были общими — холодные, равнодушные, вечные.

6. Встреча через годы

Случай свёл их через восемь лет. Лекс получил ранение на Оруине и был отправлен в госпиталь на Центральную. Там, в реабилитационном центре, к ветеранам приезжали знаменитости — поднимать боевой дух.

Лира приехала в составе делегации. Лекс увидел её издалека и не сразу узнал — настолько она изменилась. Дорогой костюм идеально сидел на её тонкой фигуре, волосы уложены в безупречное каре, макияж подчёркивал точёные скулы. Но эти глаза... они были теми же. Огромными, чёрными, живыми. Под ними залегли лёгкие тени, у губ пролегла едва заметная горькая складка. Она была прекрасна.

Она раздавала автографы, мило общалась с ранеными, позировала для камер. Лекс сидел в углу палаты, опираясь на костыли. Нога после операции ныла — тупая боль, от которой не спасали таблетки. Он не собирался подходить, но она сама его заметила.

Шла через палату, улыбаясь направо и налево, и вдруг остановилась. Их взгляды встретились. В её глазах мелькнуло узнавание, потом удивление, а следом — что-то похожее на острую боль.

— Лекс? — тихо спросила она, подходя ближе. — Это правда ты?

— Здравствуй, Лира.

Она смотрела на него, не веря своим глазам. Перед ней стоял не тот юноша с крыши. Перед ней стоял обожжённый войной мужчина с седыми висками и пустыми глазами. Левая рука в бинтах, скула рассечена. Шрам над бровью стал заметнее, ожог на шее стягивал кожу белёсым рубцом. Но глаза были теми же — серыми, стальными. Только в них больше не было искры.

— Боже... — прошептала она. — Ты... как ты?

— Жив, — коротко ответил Лекс. — А ты, я вижу, добилась своего. Звезда.

Она опустила глаза, теребя край дорогого пиджака. На её холёных пальцах блеснуло кольцо с крупным бриллиантом.

— Лекс, прости меня. Я тогда... я была глупой девчонкой. Я не понимала...

— Всё ты понимала, — перебил он. — Ты сделала выбор. Я тоже. И я не жалею.

— Но посмотри на себя! — в её глазах блеснули слёзы, и на секунду она стала той девчонкой с крыши. — Ты искалечен! Ты...

— Я жив, — жёстко ответил Лекс, и в его голосе звякнул металл. — И я делаю своё дело. Может быть, не такое красивое, как твоё, но нужное. Я защищаю таких, как ты, чтобы вы могли ходить по красным дорожкам и не бояться, что завтра прилетят чужие корабли и всё сожгут.

Лира заплакала. Подбежал администратор, засуетился, предлагая воды, но она отмахнулась.

— Лекс, я могу помочь. У меня есть связи, деньги. Я вытащу тебя отсюда. Устрою на любую работу.

— Не надо. — Он покачал головой, и губы дрогнули в горькой усмешке. — Спасибо, конечно. Но я солдат. Это единственное, что я умею. И единственное, что у меня осталось.

Она хотела что-то сказать, но к ней уже спешила свита.

— Лекс... — она обернулась на пороге, и в её глазах стояли слёзы. — Я всегда помнила о тебе.

— Прощай, Лира.

Дверь закрылась. В палате пахло лекарствами и тоской. Лекс посмотрел в окно, где мерцали огни огромного города. В отражении он увидел себя — седого, израненного, с застывшим лицом. И впервые за много лет подумал: а стоила ли игра свеч?

Но выбора не осталось. И не будет.

7. Пепел прошлого

Он вернулся в строй. Нога зажила, и Лекс снова встал на дежурство — снайпер, инструктор, ветеран. Его уважали, его боялись, на него равнялись. Он научился не думать о прошлом, потому что память — это роскошь, которую солдат не может себе позволить.

Иногда, в редкие минуты затишья, когда бой утихал и наступала та особая, звенящая тишина, он вспоминал крышу небоскрёба. Вспоминал, как падали звёзды. Вспоминал девушку с чёрными волосами и огромными глазами, которая верила, что поймает свою мечту.

Он не знал, поймала ли она ту самую звезду. Может быть, да. А может быть, звёзды вообще не для ловли. Они существуют лишь для того, чтобы смотреть на них и помнить: где-то есть другая жизнь. Тихая. Мирная. Та, что осталась в пепле прошлого.

Лекс поправлял винтовку — холодный металл, ставший продолжением его тела. Проверял прицел, чувствуя под пальцами каждую царапину на прикладе. Смотрел на свои руки — жёсткие, в шрамах, с навсегда въевшейся в поры оружейной смазкой. Эти руки больше не могли гладить шёлк или вытирать слёзы, они умели только нажимать на спуск. И он готовился к новому бою. Потому что война не ждёт. Потому что он выбрал эту дорогу сам.

И ни разу не пожалел. Или всё же пожалел? Он и сам уже не помнил. Помнил только, как падали звёзды в ту ночь на крыше. Как она смеялась. И как ветер играл её волосами.

Пепел прошлого. Он оседал на броне, забивался в душу, но никогда не сгорал дотла. Где-то там, в мирах, где не стреляют, она блистает на экранах. А здесь, на линии огня, он делает то, что должен.

Каждый выбирает свою звезду.

8. Тот самый день

За две недели до высадки на Оруин, где Лексу предстояло встретить Макса и сделать окончательный выбор, он сидел в казарме и чистил оружие. В руках — знакомая до последней царапины снайперская винтовка. В углах рта — горький привкус дешёвого кофе.

На экране планшета, оставленного кем-то из сослуживцев, мелькали новости. Светская хроника. Очередная премьера. Лира выходила из лимузина в платье, стоившем, наверное, как год его жалованья. Она улыбалась в камеры — ослепительно, профессионально, но Лекс вдруг заметил то, чего не видел раньше: её глаза больше не смеялись. Они смотрели куда-то в пустоту, поверх вспышек, поверх толпы.

Он смотрел на неё минуту. Потом выключил планшет и вернулся к винтовке. Ветер за окном гнул верхушки деревьев. Где-то далеко, на крыше небоскрёба в Новом Багдаде, уже другие влюблённые мечтали о звёздах. Лекс протёр ствол, проверил затвор, вдохнул знакомый запах масла и металла. Завтра будет новый бой.