Блокер
- -
- 100%
- +
Он смотрел через плечо, продолжая манипулировать джойстиком. Положение кара выровнялось.
– Благой Сеятель уберёг, – пробормотал он. – Ты везучая. Не понимаю, что с навигацией…
Ох, не люблю я таких признаний от людей, которые отвечают за мою безопасность.
– В смысле?
– В том смысле, что кто-то в нас только что чуть не врезался! А датчик предотвращения столкновений был нем, как мёртвый вегет!
– Оу. Почему?
– Без понятия! Весь воздушный парк оснащён датчиками фаворотрекинга, которые обмениваются данными через навигационный центр. Если два транспортных средства в воздухе опасно сближаются, алгоритмы нейропилотов разводят их в стороны, немного меняя маршрут. А если полёт в ручном режиме, должен орать предупреждающий сигнал. А его не было.
– Хвала Сеятелю…
– Хвала мне, что я заметил встречный кар и успел вовремя среагировать. Ты спрашивала, скольких я спас… Вот, как минимум тебя. И того остолопа, который в нас метил!
– Спасибо, Эрль!
– Это тебе подарок на день рождения.
Он помолчал минуту, лихорадочно размышляя, а затем скомандовал:
– Дело нечисто. Не хочу рисковать, прекращаем тест.
– Почему?
– Положим, у нас вышла из строя система оповещения. Но что стало с машиной, которая в нас чуть не врезалась? Думаешь, совпадение?
– Не уверена.
– Вот именно. Синхронные сбои двух нейропилотов – это что-то невероятное.
– Ну да.
– То есть ситуация, которая только что случилась, случиться не могла. Но ты сама свидетель, мы только что чуть не столкнулись. И это очень странно.
– У тебя есть идеи, почему это произошло?
– Даже не знаю. В навигационный центр попал метеорит? На Люминаре произошла мегавспышка, которая сожгла аппаратуру связи? Честно, не хочется даже думать о таком. За всё время существования колонии такой сбой происходит впервые. Разворачивайся.
Я не знала, что на это сказать, поэтому просто послушалась и стала выполнять манёвр разворота. Получилось неидеально, но сносно.
– Садиться на той же площадке?
Эрль призадумался на минуту.
– Нет. Нужно выяснить, почему барахлит навигационная система и датчик столкновений. Отключай ручное управление, у меня по умолчанию выставлен маршрут в гараж. Сделаю диагностику. Ты где живёшь, в центре?
– Нет, в Немом ущелье, это за восточной промзоной.
– Ого, далековато. Ладно, в честь дня рождения подброшу тебя. Открывай панель управления, вводи новый пункт назначения.
Мимическим жестом я вызвала контактную консоль. Как только виртуальная рука визуализировалась, я потянулась ею к панели управления аэрокаром, и через миг из неё навстречу протянулась такая же открытая ладонь. После «прикосновения» я вошла в интерфейс аэрокара, быстро отыскала на рельефной карте колонии свой адрес и выбрала его. Нейропилот, как мне показалось, почти с облегчением принял бразды правления. Толчки и крен прекратились, машина плавно и ровно устремилась на восток. Благой Сеятель, как же я пока отвратительно вожу…
– Когда пересдача? – спросила я, стараясь не выдать досаду.
– Да будет тебе зачёт. Что ж я, чудовище какое-то, в день рождения делать такую подлянку.
– Серьёзно? Здорово! Спасибо!
Мне захотелось поблагодарить Эрля Жарда, как-то менее формально, но я сдержалась. Самообладание и ещё раз самообладание. Не стоит раздавать проявления симпатии без веского повода; мужчины неадекватно их воспринимают. Впрочем, если он проявит инициативу… Сейчас об этом думать преждевременно.
– Не стоит благодарности. Ты очень неплохо справилась, для первого раза. Но сама, пожалуй, потренируйся ещё. Лучше над лагуной.
– Честное колонистское! Обещаю.
Установилась неловкая пауза. Я физически ощутила, как Эрль Жард набирается решимости, чтобы предложить встречу, но этого так и не случилось. Вместо этого он с тревогой в голосе спросил:
– А какой адрес ты вбила?
– Немое ущелье, вилла семьи Шеоров.
– Уверена?
– Да, а что?
– Разве ты не видишь? Мы летим не в ущелье, а за хребет Подкову.
– Ой, правда. Но я точно ввела этот адрес…
Со вздохом Эрль активировал свою контактную консоль, попытался подключиться к панели управления и чертыхнулся.
– Какого… – начал он, но не успел договорить, потому что машина стала терять высоту.
Я закатила глаза. Нет, ну хватит уже этих дешёвых фокусов. Этим моего расположения не добиться. Достаточно быть приличным и хоть немного приятным человеком, не обязательно каждый раз устраивать спектакль, чтобы пощекотать мои нервы.
Однако он и не думал прекращать.
– Лаконда, веди вручную! Нейропилот сошёл с ума!
Ой, да ладно.
Не добившись моей реакции, Эрль Жард потянулся рукой к джойстику, но нас резко стало закручивать влево, и его отбросило на дверь кабины.
– Это не шутка! – прокричал он, борясь с центробежной силой.
Его лицо исказил такой неподдельный страх, что я решила ему подыграть, быстро активировала контактную консоль и как вилкой вонзилась её образом в панель управления.
Ничего не произошло. В домике пусто. Нейропилот куда-то отлучился по делам. Дело рук Эрля? Но как он это устроил?
Аэрокар стремительно вращался; ещё миг и сорвётся в штопор. Чёрт с тобой, Эрль Жард. У тебя нет шансов, и никогда больше не будет, клянусь.
Я потянула джойстик на себя, стараясь выполнить манёвр максимально плавно. Штурвалом стала выправлять положение по горизонтальной оси, стараясь остановить бесконтрольное вращение. Слишком резко! Мы вышли из пике, но теперь нос тачки подбросило вверх. От страха я не отпускала рукоять, и траектория кара стала стремительно замыкаться в бублик.
– Хватит изображать Нестерова! – просипел Эрль. – Ты из этой мёртвой петли не вырулишь! Уходи в горизонталь.
Я послушалась и снова постаралась штурвалом вернуть машине стабильный курс. Удалось лишь отчасти: вместо кувырка «бубликом» мы сделали петлю под углом сорок пять градусов к земле, и продолжали набирать высоту.
– Выравнивай! Держи одинаковую высоту! – донеслось до меня вместе с волной неприятного кислого запаха. Бросив беглый взгляд на Эрля, я увидела, что его стошнило прямо на куртку. Мне почему-то стало смешно, и я не смогла сдержаться. Так-то, шутник, сам пострадал от своей глупой инсценировки.
– Осторожно, зацепишь!
И верно: теперь мы неслись параллельно уровню океана, но на нас стремительно надвигался один из пиков хребта Подковы. К счастью, я почти успокоилась и уверенно вернулась к набору высоты. Мне не хотелось снова выполнять фигуры высшего пилотажа, поэтому я старалась не задирать нос слишком резко. Казалось, расстояния для плавного подъёма должно хватить, но скорость оказалась слишком высокой, и я поняла, что набрать нужную высоту не успеваю.
Сейчас мы врежемся в зелёный океан крон, как небесный ледокол.
Едва не выломав крепление, я выжала из джойстика всё возможное, но этого оказалось мало. Хруст, скрежет, стон металла – верхушки деревьев пропороли днище и размочалили силовые установки и винты. От удара нас швырнуло куда-то вверх и в сторону.
– Катапультируйся! – рявкнул Эрль и треснул ногой по педали, спрятанной под креслом. Верх кабины молниеносно раскрылся, сиденье с Эрлем Жардом отстрелило и унесло.
Я успела понять, что аэрокар, вращающийся вокруг своей оси, падает, и что шутка, если это была она, зашла слишком далеко. Совершенно не было похоже, что мой горе-инструктор контролирует ситуацию.
Мне ничего не оставалось, как повторять за ним. Я топнула ногой, но ничего не произошло. Видимо не попала на педаль, или нажала не слишком сильно и пломба не сломалась.
– Давай же! – вскрикнула я, словно во сне наблюдая, как машина проваливается между вековых стволов.
Из живота как будто разом откачали весь воздух. Я судорожно вдохнула, схватилась за край сиденья и поняла, что катапультирование произошло. Парашютный лифт выбросило из гибнущей машины. В спинке сидения был спрятан механизм, раскрывающий штангу с крошечным, с голову, движком и похожим на гигантскую ромашку несущим винтом. Периодически вздрагивая, устройство спускалось вдоль южного склона хребта Подковы. Запас хода у лифта небольшой, только чтобы плавно доставить эвакуированного пассажира вниз. С чем лифт успешно и справился.
Сиденье мягко шлёпнулось на поляну. Сонные кусты шарахнулись в разные стороны, чтобы их не задело, травы недовольно зашелестели. Взволнованные деревья стали ритмично покачиваться. По стволу того зелёного великана, которому парашютный лифт снёс клочок кроны, побежали вялые судороги.
– Простите… – услышала я свой шёпот. – Я не нарочно.
Не знаю, были ли приняты во внимание мои извинения. Нервные жалобы леса постепенно стихли, и воцарилась обычная для здешних джунглей тишина.
Никогда раньше я не забиралась в эту сторону так далеко. Мы с дедом летали в производственный сектор и в аграрную зону, уносились вдоль берега далеко на запад, где наросты псевдокоралловых рифов ветвятся, поднимаясь из подводных впадин, и тугими косами ведут в Дымную котловину. С подругами мы отдыхали на Беззаботных островах, ближайшему к центральному поселению архипелагу, с белоснежными песками пляжей и дружелюбными тенистыми рощами папоротникообразных побегов. Однажды дед со своими старыми корабельными дружками, как он называет партнёров по своему нелегальному хобби, даже взял меня с собой и мы бродили с ними по неспокойным полям живой лавы, которая постоянно изливается из благоухающего, словно сандал, траппового разлома за самыми отдалёнными восточными рудниками. Верхний слой разлива быстро остывает, но остается мягким и упругим, «словно ты ступаешь по болотным кочкам», как выразился дед. Можно спиной лечь в эту согревающую пористую массу, принимающую форму тела, и безмятежно расслабиться, наблюдая за игрой разноцветных паров, вьющихся из сердцевины разлома. А можно бродить по остывшим пластам и собирать диковинные самоцветы, рождённые в подземном природном тигле.
Во всех местах, которые я перечислила, безопасно. Но не за хребтом. Нет, деревья могут побурчать, поволноваться, но они безобидны – ведь это всего лишь растения. Здесь нет ни хищников, ни других животных, глупо бояться разбойников или непогоды, которая может причинить маломальские неприятности. Нет, фавориты не суются без нужды за хребет совсем по иной причине. Потому что в долине прямо за ним находится то, что причиняет нам боль и горечь.
Там лежит ковчег, рухнувший с орбиты почти сразу после окончания высадки. Последний технологический рывок человечества, без которого мы никогда не достигли бы Фавора. Последняя надежда Земли, которая теперь отравляет нашу новую родину своими останками.
– Эрль! – прокричала я, сложив ладони у рта. Потом повернулась в другую сторону и крикнула ещё громче.
Никто не откликнулся. Кто знает, сколько метров, а может и километров между той точкой, где он катапультировался, и той, где оказалась я. А может, он неудачно приземлился и ему нужна помощь?
На ходу сочиняя речь, которую я толкну деду, объясняя, во что вляпалась, я подмигнула, запрашивая выход в сеть. Но внутренний экран был мёртв. Я отбила запрос и попыталась подключиться снова, но на панели визуализации, открывавшейся перед моим внутренним взором, были только разводы цифровых помех, напоминающих стекающие по стеклу капли разноцветного конденсата.
Кажется, я вне зоны покрытия сети. Вызвать никого не получится. Я здесь одна. И чтобы не получить опасную дозу, мне нужно торопиться в обратный путь, через хребет, в лагуну-амфитеатр, на берегу которой расположено центральное поселение. Нужно развернуться и подниматься вверх по склону, пока не вернусь в зону доступа ближайшего аэростата связи. Когда сеть оживёт, вызову деда… Нет, лучше спасателей. Деда лучше зря не дёргать.
Пора.
Я бросила прощальный взгляд через плечо: раз уж меня занесло в такую даль, напоследок хоть увижу своими глазами останки ковчега. Я знала, что там. Пассажирские корпуса, лежащие на склоне хребта, как перекрученная вязанка сарделек. Стопка нагромождённых друг на друга циклопических «блинов», как будто кто-то небрежно сбросил там отягощение с колоссальной штанги. Блины – это грузовые корпуса, которые пострадали больше, чем отсеки перевозившие колонистов. В них ещё на орбите случился пожар, который не смогли погасить автоматические системы пожаротушения.
Что его вызвало? Официально – техническая случайность. По распространённой теории заговора – сознательная диверсия. Какая теперь разница…
Если бросить взгляд ещё дальше, то где-то на пределе видимости, во многих часах пути от места последнего упокоения ковчега, можно разглядеть его остывшее сердце. Едва различимые в зелёной дымке, лежат на дне долины космический буксир, силовая установка и покорёженный, похожий на многокамерные соты, порожний резервуар с остатками рабочего тела.
Я много раз изучала снимки ковчега, сделанные с воздуха, и ожидала увидеть знакомые очертания в ржаво-коричневых и грязно-серых тонах. Однако взгляду открылась только холмистая, полностью заросшая возвышенность, напоминающая очертания размытого приливом песочного замка. Лес стыдливо спрятал следы катастрофы живой ширмой.
Краем глаза я уловила поблизости какое-то движение и обернулась, в надежде, что это Эрль Жард. Увы, это было нечто невесомое, зелёное, незаметное на фоне общей палитры леса.
Ко мне пожаловал матёрый вегет. Он приземлился в нескольких шагах, а цепь его изумрудно-прозрачных мембран, которые служат для них органами чувств, изучала меня так пристально, словно хотела заглянуть в самую глубину моего существа.
От его присутствия мне почему-то стало по-настоящему, сверхъестественно жутко.
Глава 2. Поцелуй вегета
У вас могло сложиться впечатление, что я девица бойкая, и даже дерзкая. В какой-то степени это правда, ведь когда пытаешься создать о себе некое впечатление, ему же невольно начинаешь и соответствовать. Но сказать честно, это напускное. Вообще, я человек чувствительный и впечатлительный. Я часто плачу, когда Горевия мучительно мычит, от того что не в силах выразить свои мысли речью. Для меня это самый страшный звук в мире, и когда я его слышу, я тут же мчусь к ней, чтобы утешить или просто побыть рядом. А когда вспоминаю, что родителей больше нет, я не плачу, просто очень часто и глубоко дышу, чтобы угасить обиду на жестокость этого мира и несправедливость судьбы. Для того ли я, оцепенев, как мумия, пролежала в стазисном саркофаге восемьсот шестнадцать тысяч земных часов, чтобы очнуться и узнать, что родители пропали без вести, в аккурат перед тем, как меня вернули в сознание!
При мне эту тему лучше не затрагивать. Потому что в глубине души я страстно жалею, что моя семья попала в число «счастливчиков», отобранных из нескольких миллионов претендентов для участия в миссии. Знай я, чем всё для нас обернётся, на прощальном ужине я бы подсыпала в чай снотворное и всей семье сломала во сне руки, чтобы нас отбраковали.
От нашей родни на Фаворе остались только рожки да ножки: я, моя сестра-калека, и дед, занимающийся тёмными делишками. Моя бабушка Хлоида, его жена, тоже жива, но после того как не стало родителей, они разошлись, и мы с ней общаемся только по формальным поводам. Она взяла девичью фамилию Харчи, ударение на первом слоге. Она довольно важная шишка в ЦИРКОЛе – это Центр исполнения решений Колонии – и они с дедом стоят на разных политических платформах. Идеологические разногласия были у них не всегда. Просто она винит его в том, что случилось с моими родителями, а он, кажется, это же самое не может простить ей.
Я не знаю, что стало с мамой и папой. Заключение поисковой миссии гласит, что аэромобус, на котором находилась моя мать, потерял управление и затонул, когда она сопровождала транспортировку очередной партии эмбрионального резерва в центр созревания на мысе Восторга. Почему на борту была мама, понятно: она руководила демографическими мероприятиями колонии. Но почему на борту находился отец, до сих пор непонятно. Никаких останков техники и тел так и не нашли, хотя лагуна мелкая, рельеф дна пологий и без сюрпризов: куда им было деться? Статус пропавших без вести с них до сих пор не снят. Формально они могут быть живы. В реальности, спустя три фаворских года на такой исход не осталось никаких шансов.
На ковчеге, перед стазисными процедурами, мы проводили вместе очень мало времени, так что из полёта почти ничего не запомнилось. В моей памяти остались только земные воспоминания. Наши постоянные игры и путешествия, их восторженные лица и задорные реплики. У обоих родителей энергия била ключом, они по любому поводу ржали и спорили. В этой атмосфере мы с Горевией были счастливы. На Земле мы об этом не знали; всё нам казалось не так, и мы постоянно капризничали, но на самом деле, нам просто не с чем было сравнивать.
С мамой было проще; она всё сводила к шутке, и любая гнетущая проблема волшебным образом теряла свой вес. Отец – напротив, всякий раз предельно серьёзнел, и казалось, что решить любую проблему дочерей – буквально, вытащить занозу из пальца – для него вопрос жизни и смерти. Эта серьёзность меня немного смущала. Поэтому, когда их не стало, я всё-таки больше откровенничаю с мамой. Закрываю глаза и про себя ей жалуюсь, делюсь новостями, прошу совета.
Когда появился вегет, я поступила, как обычно в момент уязвимости: закрыла глаза и стала горячо шептать воображаемой матери всё, что приходило в голову. Про то, что меня напугала эта странная птица, вернее, не птица, а особый летающий куст, у которого есть подобие головы в виде влажного бархатного бутона с шевелящимися лепестками. Про то, что инструктор меня бросил, и теперь я боюсь, что не успею до темноты добраться домой, и мне придётся ночевать в лесу, на самой вершине хребта. Про то, что мне её не хватает, и папы тоже, и что они поступили ещё хуже, чем незадачливый Эрль Жард, бросив меня в этом новом чужом мире, где мы должны были быть все вместе.
Закрытые веки были для меня чем-то вроде убежища, врат в мой личный мир, преграждающих путь всему, что причиняло мне страх или дискомфорт. Как будто искусственная тьма могла защитить от чего либо, кроме приступа паники!
В мой сбивчивый монолог ворвался некий новый звук – шелест, шуршание, скольжение – всё в одном букете. Я знала, что вегеты безобидны и мне ничего не угрожает, и всё же от этого незнакомого звука моя паника усилилась. Я чуть приподняла ресницы, оставив крохотную щель для света. Вегет парил передо мной, невесомый, почти эфемерный, едва колебля воздух взмахами псевдокрыльев.
Что ему нужно?
Вместо того чтобы сделать шаг назад, отпрыгнуть, отстраниться, я осталась в оцепенении. Мне было интересно, чем это закончится. Ведь насколько мне было известно, вегеты избегают контактов с людьми, и уж тем более мне не было известно о случаях, когда эти растения сами выступали инициаторами встреч.
В просвет ресниц я заметила источник звука: вегет выпустил из бутона, из места повыше его чувствительных мембран, какие-то отростки, похожие на длинные колоски ковыля. Это ещё что за тычинки…
Вегет словно хотел ощупать мою голову сюрреалистичными подвижными пальцами, но не решался. Ах ты хлорофилловая птичка, вершина местной эволюции, чего же ты хочешь? Ты ждёшь, чтобы я позволила тебе прикоснуться?
Как бы странно это ни звучало, я мысленно кивнула ему – что делаешь, делай скорее, как говорится в одной древней книге. Гибкие колоски потянулись ко мне, ощупали волосы, потом я ощутила прохладное прикосновение к коже, словно кто-то приложил мне ко лбу ментоловую повязку. Я рефлекторно отшатнулась и ощупала место прикосновения: никаких следов. Вегет уже убрал колоски и отлетел на почтительное расстояние. Ну ладно, будем считать это аналогом рукопожатия. Теперь ты доволен, летающий куст?
Мембраны вегета шевелились, фильтруя воздух, пучки зелёных образований, заменяющих крылья, плавно колебались, поддерживая его в воздухе. Ничего не изменилось внешне, ведь так?
Нет, изменилось, и ещё как – только внутри меня. Как будто образовалось новое пространство, невидимая и неописуемая нить, протянувшаяся между мной и этим существом.
Какой странный опыт.
От нахлынувших эмоций я снова зашептала что-то неразборчивое, обращаясь к маме и… её образ вспыхнул перед моим мысленным взором ярко, выпукло и живо, как будто бы она стоит рядом, открой глаза и увидишь воочию.
Я так и сделала – и, конечно же, никого кроме вегета рядом не было. Образ существовал только в моей голове, просто гораздо ярче, чем любое воспоминание. И как только я снова подумала о матери, как он запылал с новой силой, так что мне даже захотелось зажмуриться.
Миг – и снова я воспринимала только реальность: лес, вегета, своё учащённое дыхание. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: вновь открывшееся измерение для моего воображения как-то связано с вегетом, с таинственными манипуляциями, которые он со мной проделал. Оставалось проверить гипотезу, и я, не откладывая, стала тестировать разные образы из памяти – отца, деда, события земной жизни. Метод работал безотказно – стоило мне что-то представить, как невидимый усилитель услужливо выкручивал его образ на максимум, подгружая нужные детали вслед за движением моих мыслей.
Сомнений не было: причиной или источником перемен был вегет. Сам он, кстати, и не думал улетать, словно наблюдая за моими экспериментами. Складывалось ощущение, что ему что-то от меня нужно. И я пошла дальше: прямо сформулировала в голове этот вопрос, стараясь мысленно сосредоточиться на нём.
Вегет будто только этого и ждал. Он ответил мне серией образов, но теперь это были не мои конструкты памяти, а… его.
О, это были странные картинки, для дешифровки которых мозгу поначалу пришлось задействовать все ресурсы. Я даже села на мшистое бревно, чтобы не упасть от головокружения. Вегет через цепь мыслеформ вёл меня куда-то, показывая направление, детали местности, а главное, цель маршрута. Сначала я воспринимала каждый «кадр» по отдельности, как набор фотоснимков, но постепенно сознание адаптировалось и смогло воспринимать их все целостно.
Он добился своего. Я поняла, что он просит о помощи. То, что он хотел показать, напугало, нет, скорее удивило меня.
Его сородич был в беде. В неволе. Вегет показал мне что-то вроде вольера с фасадом из воздухопроницаемого стекла, прозрачной крышей и затемнённым углом. Там был резервуар с водой, на полу рассыпан субстрат из смеси лесной фаворской почвы и минералов. Внутри вольера парил другой вегет, более бледного окраса, с поникшим лиственным оперением. Он вяло перемещался вдоль фасада, отталкиваясь крыльями, словно ища проход наружу.
Потом вегет показал мне ещё одну поразительную деталь. В зелёной бахроме, которую колонисты именуют хвостом, были какие-то уплотнения, пучки ярких волокон. Будь он земным млекопитающим, я бы определила их как детёнышей. В отношении этих удивительных растений Фавора такие термины, как семена или плоды подходят гораздо меньше.
В общем, вегет взаперти был – как бы корректно выразиться – на сносях.
– Я поняла, – прошептала я, обращаясь к созданию, вступившему со мной в контакт. – Поняла, о чём ты просишь. Но это очень далеко, я не смогу туда добраться пешком, без защитных приспособлений. Это опасная зона. Мне нужно сначала вернуться домой и подготовиться. Но ты же всё равно не понимаешь слов…
Я попыталась образами передать вегету суть моих затруднений, и когда он понял, что я хочу ему донести, на меня упали мрак, осень, холод и безнадёжность. Он каким-то образом добыл из моей памяти самые неприятные мыслеформы, чтобы передать с их помощью свои страдания.
– Да иди ты, дурак! – обиделась я, и показала ему картинку, на которой я лежу бездыханная в чаще, высохшая как мумия, изъеденная радиацией.
Он долго соображал, но, кажется, понял мой посыл: если я погибну, я не смогу ему помочь. Тогда он вернул мне этот же образ, но без следов радиационного поражения, мол, обманываешь.
– Да нет же, там правда опасно!
Чтобы подтвердить свои слова, я машинально вызвала в сознании панель визуализации – и со вздохом свернула её: сеть-то недоступна! Данные об уровне радиации ему не продемонстрируешь. Впрочем, кое-что полезное в моём распоряжении всё-таки осталось: имплантированные в тело датчики нормометрии наверняка уже зафиксировали какие-то отклонения. Я вытащила на панель показания сразу всех. Ну-ка, ну-ка… Температура тридцать шесть и восемь, давление сто семнадцать на семьдесят пять, уровень кислорода, уровень глюкозы, данные о клеточных повреждениях… Всё в норме. Видимо, мне повезло и на этом участке склона из-за особенностей рельефа фонит не так сильно.
Вегет уловил моё замешательство и последовательно повторил мне сеанс кино, в котором я топаю к месту заключения его зелёного собрата. Ишь, хитрюга. Ничего-то от тебя не скроешь. Вообще-то я не собиралась тебя обманывать. Я сама удивлена показателями. Значит здесь уже не так опасно. Природа очистилась. Мне-то откуда было знать. Но ты, цветочек аленький, должен войти в моё положение. Сам-то о своих чадах переживаешь? Вот и обо мне тоже есть, кому переживать. Дед, конечно, спасибо геронтологии, в самом расцвете сил, но это не повод заставлять его волноваться. Мало ли, что он учудит. Если я к обеду я не вернусь, он поднимет на уши всю колонию. Ославимся на весь Фавор. Ну уж нет, избави благой Сеятель, прости зелёный, но мне нужно домой. Ради тебя я даже не буду ждать спасателей. Как только поймаю сеть, сразу выясню, кто это забрался так далеко от колонии – геологи, туристы, не важно, кто – позвоню им и попрошу выпустить твою самку… жену… партнёршу… Не знаю, в каких вы отношениях, но попрошу её освободить. Идёт?