- -
- 100%
- +
Дулебов. Разумеется. Что за допрос! Он хозяин в театре, он поступает, соображаясь с своими расчетами и выгодами.
Мелузов. Тем не менее такие поступки называются неблаговидными, и господин, позволяющий себе подобный образ действий, не имеет права считать себя честным человеком. О чем я и имею честь объявить вам перед публикой. И затем мы считаем себя удовлетворенными.
Мигаев. Как вам угодно-с, как вам угодно-с, мне все равно. У публики вкусы разные, на всех не угодишь: вам мои поступки не нравятся, а князь их одобряет.
Мелузов. Какое мне дело до князя! Нравственные-то законы для всех одинаковы.
Мигаев подходит к князю.
Бакин. Вот охота людям даром терять красноречие, проповедовать Мигаеву об честности! Уж это очень наивно. Честность он давно считает предрассудком, и для него разницы между честным и бесчестным поступком не существует, пока его не побили. А вот плюхи две-три влетит, тогда он задумается: должно быть, мол, я какую-нибудь мерзость сделал, коли меня бьют.
Трагик. Да и влетит, и дождется, уж это я ему давно пророчу.
Мигаев (подойдя к Негиной). Значит, вы, госпожа Негина, изволите быть на меня в претензии?
Негина. Конечно. И вы еще спрашиваете.
Мигаев. В таком случае, что же вас заставляет служить у меня? Контракт ваш кончается.
Негина. Да, но ведь вы сами просили, чтоб я его возобновила.
Мигаев. Извините, передумал-с. По требованию публики, должен на ваше место пригласить другую артистку.
Негина стоит в изумлении.
Трагик. Офелия, удались от людей!
Негина. Вы должны были предупредить меня заранее; у меня были приглашения от других антрепренеров; я всем отказывала, я верила вашему слову.
Мигаев. Словам-то вы напрасно верите. Мы за каждое свое слово отвечать никак не можем – мы зависим от публики и должны исполнять ее желания.
Негина. Куда же мне теперь, я и не знаю; вы меня поставили в такое положение…
Мигаев. Виноват-с. С другой бы артисткой я так и не сделал; но вы такой талант, для вас никакого ущерба не будет, вас везде примут с радостью.
Негина (сквозь слезы). Вы еще смеетесь надо мной… Но хорошо еще, что вы мне это сказали накануне моего бенефиса… Я завтра прощусь с публикой… которая меня так любит… Надо напечатать, что я играю в последний раз.
Вася. Мы и без афиш везде разблаговестим.
Негина (Великатову). Вы, Иван Семеныч, не уедете до завтра?
Великатов. Нет, еще не уеду-с.
Негина. Значит, будете в театре?
Великатов. Непременно.
Бакин. Только вы этого на свой счет не принимайте: он остается не для вашего бенефиса, у него еще не кончены дела – есть в виду какая-то операция.
Великатов. Действительно есть. Эта операция не секрет, господа; я ее не скрою от вас; я хочу купить бенефис у Александры Николавны. Может быть, и наживу что-нибудь.
Негина. Как? Вы хотите купить мой бенефис? Вы не шутите? Это еще новая обида, новая насмешка надо мной?
Великатов. Нисколько не шучу. Как вы цените ваш бенефис, что вам угодно получить за него?
Негина. Я ни во что его не ценю; он ничего не стоит. Дай Бог, чтобы убытку не было.
Вася. Напрасно изволите беспокоиться: ваш бенефис оченно можно купить-с.
Великатов. Сколько может получить бенефициант, если театр полон и цены большие? Ведь брал же кто-нибудь очень хорошие бенефисы?
Трагик (ударяя кулаком по столу). Я.
Вася. Мы с ним в начале ярмарки триста пятьдесят рублей взяли.
Великатов. Угодно вам получить триста пятьдесят рублей?
Негина. Я не могу; это очень много, это подарок… Я не желаю подарков, это не в моих правилах.
Великатов. Как приятно слышать такие речи от молодой артистки! Сейчас видно, что у вас есть хороший руководитель, человек с честными, благородными убеждениями.
Вася. Да ничего не дорого, Александра Николавна, помилуйте-с! Уж коли Иван Семеныч берутся за это дело, так у вас завтра вся ярмарка будет. Я пятьдесят рубликов накину; угодно взять четыреста рублей?
Великатов. Нет, извините, я не уступлю, я предлагаю Александре Николавне пятьсот рублей.
Вася. Шабаш, дальше не пойду; цена настоящая.
Негина. Да что вы делаете, господа? Ведь у меня бенефис половинный, да еще расходы.
Вася. В убытке не будем-с; люди коммерческие; завтра к одиннадцати часам ни одного билета не останется. (Великатову.) Позвольте в долю войти! Пожалуйте два бельэтажа и дюжину кресел!
Великатов. Возьмите у кассира да скажите ему, чтобы он деньги за билеты, которые продал, и все оставшиеся билеты, исключая верхних, доставил мне сейчас же! Я здесь подожду.
Вася. Хорошо, я скажу-с. Извольте получить за два бельэтажа и двенадцать кресел. (Отдает деньги.)
Великатов (принимает деньги). Тут сто рублей.
Вася. Так точно, в расчете-с. Позвольте, тут наших есть человека четыре, так, может, найдутся охотники; я сейчас сбегаю. (Уходит в глубь сцены.)
Великатов. Я еще не получил вашего согласия, Александра Николавна.
Негина (Мелузову). Как мне поступить, Петр Егорыч? Я не знаю; как вы скажете, так я и сделаю.
Мелузов. И я не знаю: я в таких вопросах не компетентен. Покуда, кажется, все в законных формах. Соглашайтесь.
Негина (Великатову). Я согласна, благодарю вас.
Великатов. Благодарить не за что, я наживу деньги: я должен вас благодарить.
Мигаев (Дулебову). А вы, ваше сиятельство, пари предлагали.
Дулебов. Ну, кто же мог ожидать. Это совсем особенный случай.
Бакин (Великатову). Мне билетик оставьте! Любопытное это будет зрелище.
Вася возвращается.
Вася. Билеты и деньги кассир сейчас принесет, только кассу подсчитает. Я еще взял десять кресел по пяти рублей. Извольте получить. (Отдает Великатову 50 рублей.)
Великатов. Не дорого ли это?
Вася. Ничего не дорого; сейчас четыре билета по пяти рублей продал, а завтра у меня пойдет первый ряд по десяти, да на подарок беру по десяти рублей с рыла.
Дулебов. Уж это надо быть совсем дураком, чтобы в провинциальном театре платить по десяти рублей за кресло.
Вася. Да уж в первом-то ряду, ваше сиятельство, у кассира только одно кресло осталось.
Дулебов. В таком случае, Иван Семеныч, оставьте его за мной.
Великатов. За десять рублей, князь?
Дулебов. Что ж делать, коли все с ума сошли.
Вася. Ну, Гаврило Петрович, закрывай лавочку! Как Александра Николавна уедет, тебе больше не торговать! Баста! Калачом в театр не заманишь. Так ты и ожидай!
Негина. Дайте мне пальто, Петр Егорыч! До свиданья, господа! Благодарю вас! Вы меня утешили, а уж я плакать собиралась; право, господа, так обидно, так обидно…
Мелузов подает ей пальто, Негина надевает его.
Трагик. Вася, спрашивай шампанского!
Вася. Да разве нужно?
Трагик. Да как же, чудак: ты поступил благородно, так надо тебя поздравить, братец.
Вася. Так давно бы ты сказал. Человек, бутылку шампанского!
Негина. Прощайте, господа!
Великатов. Позвольте вам предложить мою коляску.
Смельская. Предлагаете коляску и себя, конечно, в провожатые?
Великатов. Нет, зачем же! Александра Николавна поедет с своим женихом. (Мелузову.) Кстати уж и вас кучер завезет домой, а потом вы его пришлите.
Мелузов. Обо мне-то уж ваши заботы я считаю, извините, лишними. (Закутывается пледом, Великатов ему помогает.) Вы напрасно беспокоитесь, я привык обходиться без чужой помощи. Это мой принцип.
Великатов. Но его трудно выдержать: без взаимной помощи люди не обходятся.
Негина (Великатову). Вы такой благородный человек, такой деликатный… Я вам так благодарна, я не знаю, как и выразить… Я вас поцелую завтра.
Великатов. Очень буду счастлив.
Смельская. Завтра? Это долго ждать. (Дулебову.) Князь, а я вас поцелую сегодня, сейчас.
Дулебов. Готов служить, моя прелесть. Распоряжайтесь мной как угодно!
Смельская целует Дулебова.
Негина. Ну, прощайте, господа, прощайте! (Посылает рукой поцелуи.)
Трагик. Офелия! О нимфа! Помяни меня в твоих святых молитвах!
Действие третье
Негина.
Домна Пантелевна.
Великатов.
Бакин.
Мелузов.
Нароков.
Вася.
Трагик.
Матрена, кухарка Негиной.
Декорация первого действия. Вечер, на столе две свечи.
Явление первое
Матрена, потом Домна Пантелевна.
Матрена (у двери). Кто там?
За сценой голос Домны Пантелевны: «Это я, Матрена!»
Сейчас отпираю.
Входит Домна Пантелевна.
Киатра-то разошлась?
Домна Пантелевна. Нет еще, не совсем, с полчаса пройдет. Я нарочно пораньше; надо чай приготовить. Саша приедет, так чтобы ей не дожидаться. Самовар-то готов у тебя?
Матрена. Развела, гляди, зашумит скоро.
Домна Пантелевна. А зашумит, так прикрой.
Матрена. Что его прикрывать-то! Наш самовар и зашумит, так не скоро кипеть-то сберется; уж он поет-поет на разные голоса, надсажается-надсажается, а все толку мало; а раздувать примешься, так он хуже, ровно тебе на смех. У меня с ним брани немало бывает.
Домна Пантелевна. Измучилась я в театре-то: жара, духота, радехонька, что выкатилась.
Матрена. Да вестимо, летнее дело в четырех стенах сидеть; а народу, поди, много?
Домна Пантелевна. Полнехонек театр, как есть; кажется, яблоку упасть негде.
Матрена. Ишь ты! Чай, в ладоши-то трепали-трепали?
Домна Пантелевна. Всего было. Поди-ка, погляди самовар-то, да сбери в ее комнате! Постой-ка, кто-то подъехал. Саше бы еще рано.
Матрена отворяет дверь, входит Великатов. Матрена уходит.
Явление второе
Домна Пантелевна и Великатов.
Великатов. Здравствуйте, Домна Пантелевна!
Домна Пантелевна. Здравствуйте, Иван Семеныч! Что это вы вздумали…
Великатов. Дело есть, Домна Пантелевна.
Домна Пантелевна. Так до завтра бы. А то поздно, неловко как-то, у нас об эту пору мужчины не бывают.
Великатов. Не беспокойтесь, Домна Пантелевна, я Александру Николавну дожидаться не стану; а про нас с вами никто дурного не скажет.
Домна Пантелевна. Ах вы, проказник!..
Великатов. Стало быть, тетенька, вам и опасаться нечего.
Домна Пантелевна. Да какая я вам тетенька?
Великатов. А что ж, разве бы я в племянники вам не годился?
Домна Пантелевна. Да уж чего еще лучше! Совсем молодец, поискать этакого красавца!
Великатов. А я вам, Домна Пантелевна, деньги привез за бенефис.
Домна Пантелевна. Вот благодарю, вот уж покорно благодарю! Самое это для нас нужное, самое необходимое; потому, Иван Семеныч, первое дело: долги. Как без них проживешь? Возможно ли?
Великатов. Невозможно, Домна Пантелевна.
Домна Пантелевна. Все мы люди.
Великатов. Все человеки, Домна Пантелевна.
Домна Пантелевна. Они, долги-то, у нас хоть и маленькие, а все-таки, ежели который человек с совестью, так беспокойство.
Великатов. Беспокойство, Домна Пантелевна, беспокойство. (Передавая пакет с деньгами.) Вот, отдайте Александре Николавне.
Домна Пантелевна. Благодарны, оченно вами благодарны, Иван Семеныч! Чаю не прикажете ли?
Великатов. Покорно благодарю; не могу, увольте от чаю, Домна Пантелевна! Как-то в душу ничего нейдет, особенно чай; так все, словно тоска какая-то, Домна Пантелевна; все, словно я не в себе.
Домна Пантелевна. Пахондрия.
Великатов. Действительно, Домна Пантелевна, пахондрия.
Домна Пантелевна. Денег много, а дела нет, вот она и привяжется.
Великатов. Как раз угадали; от этого от самого.
Домна Пантелевна. А то отчего ж бы вам тосковать-то.
Великатов. Это точно, что не от чего. А тоскую, Домна Пантелевна; вот и мечешься по ярмарке-то из трактира в трактир. Поверите ли, вот уж другую неделю все два раза в день пьян… Так думаю, Домна Пантелевна: либо это на меня напущено, либо уж Богу так угодно.
Домна Пантелевна. Одиночество.
Великатов. Одиночество, Домна Пантелевна; золотые ваши слова; и разговору больше нет, что одиночество.
Домна Пантелевна. Изберите подругу жизни!
Великатов. Где взять прикажете?
Домна Пантелевна. Женитесь, возьмите барышню хорошую; за вас всякая пойдет, хоша бы самого высокого роду.
Великатов. Боюсь, тетенька.
Домна Пантелевна. Что вы, помилуйте, чего бояться, что тут страшного?
Великатов. Скучнее станет.
Домна Пантелевна. Ах нет, это вы напрасно. Как же можно! Совсем разница женатый человек, нежели холостой.
Великатов. На фортепианах они очень любят играть; а я этого терпеть не могу.
Домна Пантелевна. Все-таки музыка. Ну, а холостому какое удовольствие? Окромя, что выпить с приятелями, никакой ему другой радости нет в жизни.
Великатов. А хозяйство, Домна Пантелевна? Как вы об этом скажете?
Домна Пантелевна. Ну, конечно, ежели кто хозяйство свое ведет…
Великатов. За мной этот грех водится. У меня в деревне домик хороший, комнат в сорок, лошадей довольно, садик разведен чуть не на версту, с беседками, с прудами…
Домна Пантелевна. Значит, все заведение вполне, как следует быть у хорошего помещика?
Великатов. Все вполне, Домна Пантелевна. Коли скучно, выдешь на крыльцо, индейские петухи по двору ходят, все белые.
Домна Пантелевна. Белые! Ах, скажите пожалуйста!
Великатов. Закричишь им: «Здорово, ребята!» Они тебе отвечают: «Здравия желаем, ваше благородие!»
Домна Пантелевна. Приучены?
Великатов. Приучены. Ну, и утешаешься. По крышам, по заборам павлины сидят, хвосты-то на солнышке так и играют.
Домна Пантелевна. И павлины? Ах, батюшки мои!
Великатов. Выйдешь в парк погулять, по озеру лебеди плавают, всё парочками, всё парочками, Домна Пантелевна.
Домна Пантелевна. Да неужто лебеди? Вот рай-то! Хоть бы глазком взглянула.
Великатов (взглянув на часы). Так мы хорошо, приятно с вами, тетенька, разговорились, что расставаться не хочется; поговорил бы и еще, да некогда, извините, дело есть.
Домна Пантелевна. Уж и я бы поговорила, такой вы для меня приятный… Этакого милого, обходительного человека я и в жизнь не видывала…
Великатов. От бенефиса вашего я, Домна Пантелевна, деньги нажил, так позвольте вам подарочек предложить. (Уходит в переднюю и выносит сверток в бумаге и подает Домне Пантелевне.)
Домна Пантелевна. Что же это такое?
Великатов. Платочек.
Домна Пантелевна (развернув бумагу). Да какой платочек, помилуйте – скажите, это целая шаль; я сроду такой и не нашивала. Да сколько ж она стоит-то?
Великатов. Не знаю, мне даром досталась: у купца у знакомого взял по-приятельски.
Домна Пантелевна. Батюшки, да за что же это? Право, уж я и не знаю, что мне… Да уж я вас поцелую, уж позвольте, родной мой… душа моя не вытерпит.
Великатов. Сделайте одолжение, сколько вам угодно.
Домна Пателевна целует его.
Прощайте! Александре Николавне засвидетельствуйте мое почтение. Может быть, не увидимся. (Уходит.)
Домна Пантелевна провожает его в переднюю, потом возвращается.
Домна Пантелевна. Откуда этакие люди берутся! Батюшки мои! (Надевает платок.) Да я его и не сниму теперь. (Смотрит в зеркало.) Барыня, ну, как есть барыня! Вот человек-то! А то что у нас за люди! Не глядели б глаза мои на них. Ведь вот есть же люди. (Прислушивается.) Кто там еще?
Входит Нароков с венками и букетами.
Явление третье
Домна Пантелевна и Нароков.
Нароков. Вот бери, на! Вот лавры твоей дочери! Гордись!
Домна Пантелевна. Эка невидаль! Куда нам эти веники-то! На что они!
Нароков. Невежество! Эти веники – знак восторга, знак признательности таланту за счастие, которое он доставляет. Лавры – это диплом на почет, на уважение.
Домна Пантелевна. Сколько небось истрачено на этот хворост! Лучше бы деньгами. Деньгам-то уж мы бы место нашли, а этот ворох… куда его? В печку, только и всего.
Нароков. Деньги-то ты проживешь, а это у тебя всегда на память останется.
Домна Пантелевна. Ну, да, как же, нужно очень всякий хлам беречь! Нынче же за окно выкину. Ты вот смотри! (Показывает ему шаль и поворачивается перед ним.) Вот это подарок! Мило, прелестно, деликатно.
Нароков. Ну, всякому свое, я тебе не завидую; вот дочери твоей завидую. Я себе несколько листиков на память возьму. (Отрывает несколько листков.)
Домна Пантелевна. Да хоть все бери, не заплбчу.
Нароков (вынимает из кармана лист бумаги). А вот это передай Александре Николавне.
Домна Пантелевна. Что еще? Записка от кого-нибудь? Уж и так надоели с этими глупостями.
Нароков. Это от меня… это стихи… стихи… И я в Аркадии родился.
Домна Пантелевна. Где, Прокофьич, где?
Нароков. Далеко: ты там не бывала и не будешь никогда. (Показывает Домне Пантелевне стихи свои.) Вот видишь, бордюрчик: незабудки, анютины глазки, васильки, колосья. Видишь вот: пчелка сидит, бабочка летает… Я целую неделю рисовал.
Домна Пантелевна. Так ты бы сам и отдал.
Нароков. Стыдно. Вот смотри! (Указывает на свою голову.) Седая, лысая! А тут чувства молодые, свежие, юношеские, вот и стыдно. Вот, отдай! Да только ты не брось! Ведь ты грубая женщина, в тебе чувства нет. Для вас, грубых людей, удовольствие бросить, растоптать ногами все нежное, все изящное.
Домна Пантелевна. Да ну тебя! Ишь ты какой чувствительный. Не всем таким быть. Вот положи на стол; она приедет и увидит.
Нароков (кладет бумагу на стол). Да, я чувствительный, я чувствительный. Прощай! (Уходит.)
Домна Пантелевна. Вот сумасшедший-то! А ничего, добрый, я его не боюсь. Другие хуже чудят: кто посуду бьет, кто на людей мечется, кто кусается, а этот смирный. Подъехал кто-то. Вот это Саша, должно быть. (Идет к двери.)
Входит Негина с букетом и коробочкой в руках.
Явление четвертое
Домна Пантелевна и Негина.
Негина (кладет букет и коробочку на стол). Ох, устала! (Садится у стола.)
Домна Пантелевна. Извозчика-то отпустить?
Негина. Нет, зачем! Я вот отдохну, да прокатиться поедемте, подышать свежим воздухом. Еще не поздно. Ведь он на весь вечер нанят.
Домна Пантелевна. И то, что ж, пусть подождет; не задаром же деньги-то платить!
Негина. Что это на вас за шаль?
Домна Пантелевна. Великатов подарил; от бенефиста, говорит, деньги нажил. А что, хороша?
Негина. Отличная шаль, дорогая.
Домна Пантелевна. Он говорит, что даром досталась.
Негина. Верьте вы ему! Он все так говорит. Так он был здесь?
Домна Пантелевна. Да, заезжал и деньги привез.
Негина. Что ж он со мной не повидался?
Домна Пантелевна. Не знаю, торопится куда-то, уж не уезжает ли.
Негина. Может быть. Какой он странный, не поймешь его никак. (Задумчиво.) А вот этакий мужчина, кабы захотел, кажется, сразу мог бы увлечь женщину.
Домна Пантелевна. Ну, да что уж толковать! Да и не осудишь женщину-то. Как ее осудить! Сердце-то не камень; а таких молодцов немного, пожалуй, другого-то такого и всю жизнь не встретишь. Смиренничай да смиренничай и проживешь всю свою жизнь так, ни за что; и вспомянуть будет нечем. Он мне про свою усадьбу рассказывал. Какое у него хозяйство диковинное!
Негина. Что ж мудреного; он очень богат.
Домна Пантелевна. Ты чаю не хочешь ли?
Негина. Нет, погодите немного. (Взглянув на стол.) А это что такое?
Домна Пантелевна. Это Прокофьич принес тебе на знак памяти.
Негина (рассматривая бумагу). Ах, как мило! Какой он добрый, милый старик!
Домна Пантелевна. Да, добрый, хороший человек; да вот опанкрутился и свихнулся. Ну, как же мы с тобой теперь об деньгах рассудим?
Негина. Что рассуждать-то! Прежде всего надо долги заплатить, а что останется, на то и жить.
Домна Пантелевна. Да немного останется-то, не разживешься.
Негина. Да, теперь труднее будет, без жалованья-то. А куда поедешь, кого я знаю? Опять же гардеробу у меня нет.
Домна Пантелевна. Сотни две, а то и полторы, больше не останется, вот ты их и повертывай, как знаешь. Надо на них все лето прожить. По три денежки в день, куда хочешь, туда день. Осенью-то нас в Москву зовут, там актрисы, чу, нужны стали.
Негина. Бросить разве сцену да выйти замуж – так Петр Егорович еще места не нашел. Кабы работать что-нибудь.
Домна Пантелевна. Ну вот еще, бросить сцену! Ты вот в один день получила, чего в три года не выработаешь.
Негина. Много мы получаем, да и проживать много надо.
Домна Пантелевна. Эх, как ни кинь, Саша, а все жизнь-то наша с тобой не сладка. Уж, признаться сказать, надоело нищенство-то.
Негина. Надоело… да… надоело… Я думала, думала, да уж и думать перестала. Ну, утро вечера мудренее, завтра потолкуем.
Домна Пантелевна. Само собой; а теперь давай чай пить. (Прислушивается.) Кого это еще Бог несет?
Входит Бакин.
Явление пятое
Негина, Домна Пантелевна и Бакин.
Бакин. Я к вам чай пить, Александра Николавна!