Великие зодчие Санкт-Петербурга. Трезини. Растрелли. Росси
- -
- 100%
- +
© Овсянников Ю. М., 2023
© Издательство АО «Молодая гвардия», 2023
К читателям
Горожане совершенно незнакомы со своими городами.
Н. АнциферовПетербург удивителен и неповторим. Его рождение необычно. Другие европейские столицы поднимались сами по себе за века и тысячелетия. И место для себя выбирали разумно: или на перекрестии торговых путей, или удобное для основания гавани, а в первую очередь там, где легко обороняться в случае нужды. У Петербурга всё иначе. Возник чуть ли не в одночасье по велению грозного царя Петра в устье Невы на болотистой равнине, где нет не только никакой естественной защиты, но и условий для нормальной стоянки кораблей.
Другие города росли концентрическими кругами вокруг первоначальной крепости. Проходили столетия, и наступал момент, когда старая планировка уже мешала нормальному току городской жизни. Тогда приходилось, ломая древние строения, прокладывать новые улицы и проспекты. Петербург со дня рождения смотрел в будущее. Его первоначальный почти геометрически четкий или, как тогда говорили, «регулярный» план не требует и сегодня изменений. В этом счастье и самобытность города.
Желая как можно скорее претворить в реальность свою давнюю мечту о новой российской столице, Петр I не щадил ни себя, ни своих подданных. Историки считают, что в первое десятилетие жизни Петербурга под фундаменты его зданий легло свыше 100 тысяч работных людей, убитых непосильным трудом и голодом. Именно тогда этот непонятный для русского человека город, прочертивший своими прямыми линиями и высокими шпилями болотное марево, был проклят простыми людьми: «Быть Петербургу пусту!» Но, вопреки заклинаниям, он не захирел, не опустел, а преодолев трудности и беды, пережив революции и войны, стал одним из прекраснейших городов мира. Столь твердый, самобытный характер город обрел в первые же годы жизни. Видимо, заимствовал у своего основателя.
С юности, после посещения Амстердама, грезил Петр новой столицей на берегу моря, городом-портом, распахнувшим свои ворота на запад. Широкой Неве предстояло стать главным проспектом, а многочисленным речкам и каналам – улицами и проулками. Государь даже запретил возводить мосты в городе. Правда, не сразу решил, где должен быть центр Петербурга. Сначала замыслил его на Городовом острове, на Троицкой площади позади крепости. Потом вдруг распорядился перенести в Кронштадт, но, убедившись в неразумности плана, повелел возводить на Васильевском острове, перед крепостью. А Петербург, вопреки воле государя, начал расти и шириться на левом берегу Невы, откуда удобнее всего была связь с Россией. Так впервые город проявил самостоятельность.
Юный Санкт-Петербург в начальные годы очень напоминал военный лагерь. Даже возводить его начали с крепости, которую во всех служебных донесениях первых двух десятилетий именовали Городом, а все вокруг было Петербургом. Долгая война со шведами наложила свой отпечаток на его план. Царь вынужден был уподобить будущую столицу военному лагерю. Улицы прямые, как лет пули. А пересекаются друг с другом только под прямым углом. Вдоль улиц – ровный, как солдатский строй, ряд «образцовых» или, как теперь говорят, «типовых» домов для «подлых», для «зажиточных», для «богатых». И четкие, почти военные, правила в распорядке дня, в поведении на европейский манер.
Этот жесткий регламент городской жизни на столетия сохранился в характере Петербурга. Менялись государи, а с ними менялась и мода, но порядок жизни пребывал неизменным. Со временем военные мундиры смешались с чиновничьими и стала еще ощутимей присущая Петербургу чопорная официальность.
Любовь царя к Амстердаму, к образу жизни голландских кораблестроителей и купцов определила и начальный облик города – в духе северного барокко: строго и вместе с тем представительно. Возводить город царь повелел уроженцу южной Швейцарии, архитектору Доминико Трезини, прожившему несколько лет в Копенгагене. Государю понравился этот исполнительный и трудолюбивый мастер. Петр доверил ему не только возведение самых важных зданий новой столицы, но и составление плана города и проектирование «образцовых» домов.
После смерти основателя Петербурга страной тридцать лет правили сначала его племянница, потом дочь. Этих жизнелюбивых дам не устраивала строгая и деловая петровская архитектура. Они жаждали кричащей роскоши и пышной красоты. Новый стиль в искусстве определил итальянец, граф Франческо Растрелли, обладавший неуемной фантазией и ярый приверженец пышного, южного барокко. Именно он украсил Петербург дворцами и храмами, изумлявшими всех своим затейливым декором. Его стиль потомки позже назвали «растреллиевским», или «елизаветинским» барокко. Главное творение зодчего – Зимний дворец, возведенный по желанию Елизаветы «ради славы российской». Он явился как политическим, так и архитектурным центром города. Было строго запрещено возводить здания выше него. Так почти на полтора столетия установилась высотная граница Петербурга…
На смену веселой Елизавете пришла умная, образованная Екатерина II. Лукавая почитательница французских энциклопедистов, конечно, не могла принять стиль предшественниц. Он был слишком помпезным и потому безвкусным. По ее убеждению, за образец следовало брать античную строгость в сочетании с римским величием. Уже на третий год царствования Екатерины французский архитектор Ж.-Б. Валлен-Деламот возвел торжественную арку «Новой Голландии». И сквозь нее вступил в Россию новый архитектурный стиль – классицизм.
В общей сложности классицизм, включая его высшую и завершающую стадию – ампир, царствовал семь десятилетий. За эти годы над украшением Петербурга трудились многие замечательные мастера. Самым блистательным среди них был, конечно, уроженец Неаполя Карл Росси. Он начал серьезно работать вскоре после победы над Наполеоном, когда окончательно пробудились и национальная гордость, и самосознание русского народа. Именно тогда создал Росси торжественный стиль ампир, который выделялся своими монументальными формами и богатым декоративным убранством, главным образом из военной эмблематики и орнамента.
Архитектор возвел немало прекрасных зданий, но главная его заслуга – ансамбли великолепных площадей: перед Александринским театром, Михайловским дворцом, Инженерным замком, Зимним дворцом, Сенатом и Синодом. Именно они придали центру города тот строгий, стройный вид, который потрясает воображение многих поколений.
Через арку последнего творения Росси – Сената и Синода, классицизм покинул Петербург. И сразу же начались поиски новых путей в архитектуре. Возник русско-византийский стиль. Потом эклектизм, стремившийся сопрячь воедино формы давних эпох: готики, ренессанса, барокко и рококо. В этом было немало любопытного и привлекательного. Кстати, именно эклектизм подготовил благодатную почву для появления нового, самобытного стиля модерн, прожившего, увы, всего несколько лет. Однако все эти искания и увлечения уже не могли нарушить логичного единства центра города, рожденного стараниями трех замечательных архитекторов.
Доминико Трезини первым наметил главную тему архитектурной мелодии города. Смольный монастырь и Зимний дворец Растрелли задали тональность торжественного звучания всех будущих строений. А созданные Росси величественные ансамбли и анфилады площадей стали контрапунктами прекрасной каменной симфонии.
Конечно, были и другие талантливые мастера – С. Чевакинский, Дж. Кваренги, А. Ринальди, А. Захаров, Ж. Тома де Томон, И. Старов, В. Стасов – создатели отдельных дворцов, храмов, общественных зданий. Они навсегда останутся в памяти поколений. Имена других, ничем особенно не проявивших себя, известны теперь только узкому кругу специалистов. Но все они, и одаренные, и лишенные большого таланта, так и не нарушили главные каноны, установленные Трезини, Растрелли, Росси, одобренные и правителями, и обществом. Вот почему стоящие рядом здания различных эпох и стилей не мешают друг другу, не «спорят», а соседствуют в мирном согласии, порой даже подчеркивая красоту друг друга. Великий пример такого сосуществования подал Росси. Его ампирное здание Главного штаба и Министерства иностранных дел, обрамляющее Дворцовую площадь, подчеркивает барочную роскошь Зимнего дворца. Это органичное соседство разных стилей очень присуще Петербургу.
Город, задуманный как некое подобие Амстердама, как северная Венеция, отражается нарядными фасадами в зеркале каналов и рек и от того становится еще прекраснее. Он как бы раздвигает пространство, удваивая высоту своих колоннад и множа декор своих дворцов. Это магическое удвоение и чуть заметное, как тихое дыхание, движение отраженных зданий дает ощущение сказочной реальности. Подобное чувство возникает и в пору белых ночей, когда Петербург погружается в зыбкую атмосферу жемчужного сияния. Оно растворяет границы меж небом и водой, а четко прочерченные городские проспекты утрачивают свою графичность. И кажется, что город начинает заполнять сонм причудливых видений. Кто знает, может, именно эта удивительная пора различных фантасмагорий рождала у поэтов и прозаиков образы, которые и по сей день населяют Петербург в нашем сознании.
Облик города определяет архитектура, душу – литература. Сегодня тот Петербург, что ограничен рекой Фонтанкой, неразрывно связан с чеканными строками пушкинских поэм, звучащих в такт нашим шагам по Сенатской площади, набережным, Марсову полю и близлежащим улицам. «Всемогущий» Невский проспект, который «составляет всё» для города, немыслим без гоголевских героев. Есть еще Петербург доходных домов с дворами-колодцами, куда редко заглядывает солнце. Это – город Достоевского с особой, как он сам пишет, архитектурой: «Это множество чрезвычайно высоких (первое дело высоких) домов “под жильцов”, чрезвычайно, говорят, тонкостенных и скупо выстроенных, с изумительной архитектурой фасадов: тут и Растрелли, тут и позднейшее рококо… и непременно пять этажей». А за этой истинно петербургской декорацией – мир искалеченных судеб. Существуют также зимний, завьюженный город Блока и рядом нервный, фантасмагорический Петербург Белого… Удивительный город, умеющий подарить особую радость при удачном сопряжении искусства слова и зодчества.
Правда, в многоликой, многоголосой толпе литературных героев, населяющих Петербург, мы порой не в силах разглядеть тех, кто заложил основу торжественного облика города. Вот почему эта книга посвящена тем, кто придал столице на Неве имперский вид и принес ей всемирную славу. Приступая к работе, я лелеял мечту, что кому-нибудь она будет полезна. У одних пробудит интерес и любовь к Петербургу. У других – желание участвовать в его возрождении. Неповторимый город понес за последние три четверти века неисчислимые потери, и наш долг восстановить то, что возможно, и сохранить для потомков то, что еще существует. Грядущие поколения будут нам благодарны.
Петр Великий. Гравюра А. Афанасьева. XVIII в.
Крепость. Полковник фортификации Доминико Трезини
Рождение города
IВосемнадцатое столетие в России начиналось разгромом русских войск под Нарвой, появлением первой печатной газеты, основанием города в устье Невы. Завершался век блистательными победами Александра Суворова на севере Италии, открытием в Петербурге перед Михайловским замком памятника Петру Великому, начатого еще при жизни самого основателя города, рождением Александра Пушкина.
Через сто тридцать лет после закладки Петербурга великий правнук знаменитого царского арапа завершил поэму «Медный всадник».
На берегу пустынных волнСтоял он, дум великих полн,И вдаль глядел…<… > И думал он:Отсель грозить мы будем шведу,Здесь будет город заложенНазло надменному соседу.Какой же день описал поэт? Когда и как выбрано место для будущей столицы? Попробуем восстановить ход событий…
В понедельник 23 апреля 1703[1] года шестнадцатитысячный корпус под командованием генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева выступил из Шлиссельбурга к шведской крепости Ниеншанц, или, как ее называли русские, Канцы.
Крепость стояла у впадения реки Охты в Неву. Вокруг укреплений раскинулся город. По тем временам довольно большой – 400 домов. На валах высотой до 18 метров – 78 пушек. Шестьсот шведских солдат обязаны были дать отпор врагу.
В четверг 26 апреля русское войско подошло к Ниеншанцу. Во главе бомбардирской роты гвардии Преображенского полка маршировал капитан Петр Михайлов. Он же государь Петр Алексеевич.
На следующий день начали рыть апроши. Осаду должно было вести по всем правилам воинской науки. Но 28 апреля нетерпеливый царь, забрав четыре роты преображенцев и три семеновцев, спустился к устью Невы, к морю.
Наконец он его увидел. Холодное, неуютное. Где-то там далеко сливавшееся с холодным серым небом. Но лучшего ничего на свете не было. Это было его море, для его будущих кораблей. Может, от радости омыл лицо балтийской водой… А может, шагнул прямо навстречу волнам, пока не стало заливать за раструб ботфортов…
Историк и писатель А. Шарымов, основываясь на документах, считает, что тогда же царь с приближенными ходил в море на лодках вплоть до острова Котлин, Может быть… Но уж больно труден переход на веслах по морю за 20 верст в один день туда и обратно. Хотя от нетерпеливого царя всего можно было ожидать.
В тот день Петр выбрал Лозовой остров (теперь Гутуевский), дабы оставить на нем тайный караул из четырех рот во главе с сержантом Щепотьевым. Караулу надлежало отбить возможную помощь шведам с моря.
Наутро 29 апреля царь с оставшимися тремя ротами двинулся обратно. Дельта Невы представляла собою 101 большой и малый остров. Осмотреть все сразу невозможно. Но главное он увидел. Болота, поросшие кустарником, чахлые березки, отдельные, разбросанные там и сям бедные избушки.
К вечеру 29 апреля Петр снова был под Ниеншанцем. А 30 апреля в семь часов после полудня началась бомбардировка крепости. Десять часов без перерыва бросали русские мортиры свои ядра через валы. В понедельник 1 мая в пять утра шведский барабанщик забил шамад – сдачу. Развернув знамена, Преображенский полк в десять часов утра первым вступил в город.
Сообщение о важном событии появится в первой русской печатной газете «Ведомости» только через два с лишним месяца – 6 июля. Среди известий из Торуня, Берлина, Вены, Гааги и Лондона три короткие строчки: «Из Риги мая в 31 день. Шанец Ниен не приступом взят, но по договору, мая в 4 день русским войском». Вновь обретенная земля связи со страной не имеет. И сообщение о воинском успехе русских приходит из вражеского лагеря, из далекой Риги. Вот почему ничего не сказано о бомбардировке, о готовности русских войск к штурму. Даже дата падения крепости неверна…
2 мая утром шведы по договору покинули крепость. Их телеги, нагруженные домашним скарбом, потянулись на север к Выборгу. Капитан-бомбардир Петр Михайлов, генерал-фельдмаршал Борис Шереметев, поручик Александр Меншиков, генерал-майор Иван Чамберс, генерал Аникита Репнин, окольничий Петр Апраксин, полковники Девгерин и Морцов с изрядным шумом праздновали победу. Веселье нарушил гонец от Щепотьева: на горизонте показалась эскадра шведских кораблей. В последующие дни собирали военный совет: «…тот ли шанец крепить или иное место удобное искать (понеже оный… далеко от моря и место не гораздо крепко от натуры)… положено искать нового места…» Значит, место для нового города выбирали после взятия Ниеншанца. Потом, если верить «Журналу, или Поденной записке… Петра Великого», Петр принимал послов Великого княжества Литовского. Послы просили денег и солдат для войны со шведами. Но среди всех дел напряженно ожидали известий от Щепотьева.
6 мая в устье Невы, не ведая о падении Ниеншанца, вошли шведский галиот «Гедан» и шнява «Астрильд». Не мешкая, посадив гвардейцев на лодки, Петр и Меншиков двинулись навстречу.
Без всякой опаски, точно совершая прогулку, шведские корабли на рассвете 7 мая начали подниматься вверх по реке. Вдруг из тумана возникло три десятка лодок со множеством солдат в зеленых мундирах. Не успели шведские капитаны изготовиться к бою, как корабли были взяты на абордаж. «Понеже неприятели пардон зело поздно закричали, того для солдат унять трудно было… едва не всех покололи; только осталось 13 живых», – писал сам Петр. В тот день, 7 мая, он с гордостью праздновал свою первую морскую победу.
Узнав о позорной сдаче кораблей пехотинцам, шведский адмирал Нумерс поспешил ретироваться.
Россия вышла к морю и стала на его берег. Когда-то здесь начинался путь из варяг в греки. Теперь для Московского государства открылась дорога в Европу.
Поутру 11 мая Петр отплыл в Шлиссельбург, а оттуда – к Олонецкой верфи (теперь город Лодейное Поле). А накануне, 10 мая, царь сам возложил на себя орден Святого Андрея Первозванного, и по сему случаю было «великое шумство». Значит, у «бомбардир-капитана» оставалось всего два дня – 8 и 9 мая, чтобы выбрать место, где стоять крепости. Он сам тогда еще не ведал, что эти два дня во многом определят будущий ход российской истории.
Лежащие вокруг земли когда-то принадлежали Господину Великому Новгороду. Писцовые книги свидетельствуют, что в конце XV – начале XVI столетия здесь стояло несколько десятков мелких деревень. Но в начале XVII века, в смутные для России годы, земли эти захватили шведы. И крестьяне, не желавшие принимать лютеранство, вынуждены были сначала тайно, а потом и явно бежать на юг, вглубь страны. Теперь вокруг царило запустение…
Озираясь, гребцы шептали: «Проклятое место! Бросовая земля!» – но Петр их не слышал. Не желал. Радостный и возбужденный, стоял на носу лодки. И чудилось ему, что не весла скрипят в уключинах, а мачты стройных российских фрегатов и тяжелых иноземных «купцов», которые скоро придут сюда. Рядом с ним были «сердешный друг» Алексашка Меншиков и шумный, веселый генерал-инженер Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн. Перебрасываясь шутками, обсуждали возможные места будущей фортеции и промеряли глубину проток. Для новой крепости выбрали небольшой островок. Лежал он удобно, у развилки реки на два рукава – Большую и Малую Неву. Было в том островке метров 750 в длину и 360 в ширину. Остановить на нем свой выбор подсказал Ламбер.
Генерал-инженера пригласил в свое время на русскую службу посол в Варшаве князь Григорий Долгоруков. Француз подписал договор через год после поражения под Нарвой – 3 ноября 1701 года. Генерал-инженер быстро завоевал расположение государя. Уж очень походил он норовом и повадками на покойного любимца Франца Лефорта. Петр простил Ламберу даже убийство на дуэли опытного капитана Петера фон Памбурга. Того самого, что командовал русским кораблем «Крепость», первым пересекшим Черное море.
После дуэли царь отписал адмиралу Федору Апраксину, что в своей смерти Памбург «сам был виною (о чем, чаю, вам небезызвестно)». А вот когда захотели разобрать обветшавшую «Крепость», Петр запретил и строго повелел: сохранить как раритет.
На дальнейшей карьере Ламбера убийство капитана Памбурга никак не сказалось. На Западе дуэли были приняты. И новый любимец продолжал пользоваться всеми благами. Ему и Меншикову разрешал царь больше всех, больше, чем себе, выписывать из Парижа высоких двурогих париков и шитых золотом камзолов. Француз старался служить верой и правдой. Он хорошо показал себя при взятии Нотебурга и штурме Ниеншанца. А потом «выбирал с царем Петром место для Петербурга и начертал план Петропавловской крепости».
Небольшой островок с юга и запада омывала широкая река, а с севера и востока его прикрывали болотистые острова и многочисленные протоки. Шведы называли его «Люст Елант» – «Веселый». А русские, некогда проживавшие здесь, именовали «Заячий». Так по наследству и приняли это название.
В отделе рукописной и редкой книги Библиотеки Российской Академии наук сохранился первоначальный чертеж земляной фортеции. Четкие линии, разрез валов и бастионов – все выдает руку опытного инженера, хорошо знакомого с последними достижениями европейской военной науки. По этому плану предстояло насыпать большой земляной шестиугольник с выступающими по углам пятигранными бастионами.
За участие «в строении Санкт-Питербурхской крепости поднесенным государю Петру I чертежом» и за помощь при взятии шведских крепостей Шлиссельбурга, Ниеншанца и Нарвы генерал Ламбер де Герэн был в 1704 году награжден орденом Святого Андрея Первозванного. Француз стал девятым по счету кавалером первого российского ордена, царь Петр был шестым, а Александр Меншиков – седьмым.
Случилось, однако, так, что генерал-инженер Ламбер оказался «изменщиком». Весной 1706 года он убедил царя, что необходимо набрать в Европе новых иноземных офицеров. Царь согласился и отпустил генерала. Неожиданно Ламбер прислал из Берлина письмо; он-де не собирается возвращаться в Россию. Причина: «злоба и ненависть грозивших ему бояр». Петр знал измены и раньше. Под Азовом, под Нарвой. Но Ламбер предал дружбу! Оскорбленный царь попросил прусского короля арестовать француза и заточить в тюрьму. Не тут-то было. Прошло еще пять лет, прежде чем Ламбера удалось схватить. Но отважный задира и дуэлянт, подобно героям Дюма, сумел бежать из крепости. Где он потом скитался, никто не ведает. Только в 1715 году Ламбер прислал из Ливорно письмо Петру Алексеевичу. Беглец просил простить его и вновь принять на русскую службу. Царь не ответил и повелел отовсюду вычеркнуть его имя, а дела предать забвению…
Первую русскую фортецию в устье Невы заложили 16 (27 по новому стилю) мая 1703 года. Эта дата ни у кого уже не вызывает сомнений. Остается спорным только факт участия самого Петра в торжестве закладки.
Большинство ученых, основываясь на записях «Журнала, или Поденной записки… Петра Великого», утверждают: нет, не присутствовал. А. Шарымов, который уже упоминался раньше, сопоставляя разные документы, свидетельства очевидцев и, главное, переписку царя, в своей документальной повести «1703 год» приходит к твердому убеждению: присутствовал, участвовал в закладке.
В этих давних научных спорах забывают о психологии главного виновника дискуссий – самого Петра. Закладка фортеции в устье Невы, обретение ключа к Балтийскому морю – давняя мечта. Одна из целей жизни. Разве мог Петр допустить, чтобы исполнение этого заветного желания проходило без него? Не мог. И вероятно, присутствовал при закладке. Обязан был присутствовать, чтобы первому вогнать лопату в землю маленького островка.
Засуетился, задвигался гигантский людской муравейник. Почти 15 000 солдат положили начало будущей столице на Неве. Для ускорения дела на каждый бастион государь назначил начальника. Первый бастион-раскат, смотревший на юго-восток (слева от главного входа в крепость, где позже поднялись Петровские ворота), взял на себя. На другие поставил ближайших сподвижников. На северо-восточный – Александра Меншикова. На третий, смотревший на юг, – родственника по матери, Кирилла Нарышкина. На четвертый, юго-западный, стороживший Большую Неву, – князя Юрия Трубецкого. Пятый, северо-западный, державший под прицелом Малую Неву, поручил своему первому учителю, «Всешутейшему патриарху Всепьянейшего собора» Никите Зотову. На шестом, северном, глядевшем через протоку на большой остров, позже названный Городовым (потом Петербургским, а сегодня – Петроградской стороной), всеми делами ведал постельничий Гавриил Головкин.
Но крепость – еще не город. Крепость только сооружение, призванное охранять какое-либо поселение или сдерживать дальнейшее продвижение войск неприятеля. Город начинается с домов для жилья. И первый такой дом Петр решил построить для себя. Вот как об этом рассказывает анонимная рукопись «О зачатии и здании царствующего града Санктпетербурга», опубликованная в журнале «Русский архив» за 1863 год:
«24 мая на острове, который ныне именуется Санктпетербургским, царь приказал рубить лес и заложил дворец. Александр Данилович Меншиков говорил царю, что в Канецкой слободе остались после пожара многие дома, сделанные из брусового леса, – так не прикажет ли царь перевезти их и употребить на построение дворца? Царь отвечал, что он приказал рубить лес на этом именно месте и построить дворец из здешнего леса для того, чтобы в будущем все знали, в какой пустоте был этот остров.
25 мая царь приказал вырубить лес и разровнять место около дворца – вверх и вниз по берегу Невы, чтобы поставить шатры и навесы для своих приближенных.
26 мая дворца строение работой окончилось, и около него поставлены были два больших шатра из шелковой богатой материи персидской работы, а полы устланы коврами. Поставили и другие шатры…»[2]