Ты мой любимый цвет

— Я думал, ты растворяешься при дневном свете, — добавил Вин, сбегая по трибунам и усаживаясь рядом, будто они с Лиз были давние друзья. — Или, может, ты из тех загадочных художниц, которые питаются грустью и туманом?

— Ты слишком громкий, — сухо сказала Лиз, пряча скетчбук. — И слишком… близко.

— Вот это был комплимент. Прямо в сердце, — Вин театрально схватился за грудь.

Лиз старалась не смотреть на него. Он был… неудобно интересным. Как пятно краски на чистом холсте — яркий, неправильный, но цепляющий взгляд. Лиз не привыкла к людям, которые так легко переступают личные границы. И уж тем более к тем, кому искренне интересно, что творится у неё в голове. Она из последних сил старалась не обращать на него никакого внимания, но с каждым разом получалось всё хуже и хуже.

— Но у меня есть противоядие, — продолжил он, вытягивая из кармана шуршащий пакетик. — Мармеладные червяки. Убедительная химия дружбы. Возьмёшь?

Лиз мельком взглянула на него, затем на мармелад и, к удивлению самого Вина, взяла одного.

— Победа, — прошептал он торжественно. — Это знак. Мы уже на шаг ближе к союзному пакту. Осталось договориться о границах и обязательствах.

— Это просто червяк, — пробормотала Лиз. — И ты всё ещё слишком… болтливый.

Вин откинулся назад, вытянув ноги.

— Это потому что у меня редкое имя.

— Вин — это редкое имя?

Он посмотрел на неё с прищуром, и вдруг голос его стал чуть тише, почти серьёзным:

— Меня зовут Винсент Гераклит.

— Гераклит? — Лиз вскинула бровь. — Это ты о философе?

— Ага. Знаешь, — начал Вин, не дождавшись, пока Лиз скажет хоть слово, — когда мои родители выбирали мне имя, они чуть не развелись.

Лиз бросила на него взгляд — то ли с интересом, то ли с недоверием.

— Папа — философ. Такой настоящий. Типа «сначала мысль, потом завтрак».

Лиз не удержалась от лёгкой улыбки.

— А мама?

— А мама — искусствовед. Она с полотнами разговаривает, как с друзьями. Представь себе их войну в тот период. Каждый день — дебаты века. Папа хотел назвать меня Гераклитом, потому что «ничто не вечно, кроме перемен». Мама — Винсентом, в честь великого Ван Гога.

— И что в итоге?

Вин склонился чуть ближе, будто рассказывал секрет.

— На третьей неделе споров мама психанула и сказала: «Если ты назовёшь его Гераклитом, я назову его Пикассо, а ещё лучше — Рембрандтом». Папа рассказывал, что он тогда чуть не поседел, но потом он предложил назвать меня Винсентом Гераклитом.

Он развёл руками театрально:

— И вот результат их компромисса — я. Ходячий философ-импрессионист. Мама с восторгом говорит, что у меня душа художника, а папа всё ещё верит, что я буду цитировать своего тёзку, — он улыбнулся. — Ну, а мне осталось носить это имя, как крошечную пьесу — и быть и тем, и другим.

Лиз едва не рассмеялась, но всё же сдержалась. Только уголки губ дрогнули.

— Театрально, — пробормотала Лиз.

— Зато с характером. Как думаешь, добавляет ли это баллов в анкету потенциального друга?

Лиз не ответила. Она взяла мармелад и уставилась в сторону беговой дорожки, но внутри было странное тепло. Как будто это имя — и этот мальчишка с громким голосом — начали ей нравиться чуть больше, чем она хочет признать. Они молчали несколько минут, Вин громко причмокивал мармеладом, а Лиз иногда поглядывала на него.

— А Вин — это чтобы не пугать людей?

— Ага. Когда меня первый раз привели в садик, воспитательница не смогла произнести моё полное имя, и с тех пор все зовут меня Вин. Коротко. Без философии.

— Пока ты сам её не начинаешь, — подметила Лиз.

— Уж извини. Это побочный эффект воспитания в доме, где каждый завтрак начинался с фразы: «А что ты думаешь о сущности истины?»

— И ты отвечаешь: «Можно сначала какао?»

— Близко. Я говорил: «Сначала тосты, а потом Платон, а Ван Гога оставим на ужин».

Они засмеялись почти одновременно.

— Ну и имя у тебя, конечно, — выдохнула Лиз. — Целая картина.

— Ты только не говори это моей бабушке. Она до сих пор уверена, что я Стивен.

— Стивен?

— Она бы не пережила, если бы узнала, как меня на самом деле зовут, поэтому, когда бабуля приезжает, меня все зовут Стивеном.

Глаза Лиз округлились.

— Это… это…

— Да, брось, в этом есть и свои плюсы, — Вин огляделся по сторонам, словно проверяя, не следят ли за ними, а потом шёпотом проговорил:

— Иногда я этим шантажирую родителей. Мама с папой боятся, что правда всплывёт, и бабуля узнает, что её любимого внука зовут не Стивен, а Винсент Гераклит.

Вин рассмеялся, вытащил ещё одного мармеладного червяка и ловко забросил его в рот.

— Держи, — Вин снова протянул руку с мармеладом. — Всё течёт, всё меняется, но сладкое вечно.

Лиз взяла ещё одного червячка, пытаясь вернуть свою маску безразличия, но получалось это у неё из ряда вон плохо.

Молчание между ними было не гнетущим, а каким-то… устойчивым. Лиз поймала себя на мысли, что смотрит не на его руки или мармелад, а прямо на его профиль. Это было неожиданно.

Лиз молча захлопнула скетчбук и встала. Рюкзак неуклюже соскользнул с лавки, и она, не глядя на Вина, подхватила его.

— Я домой, — бросила она коротко.

Вин тоже встал, но с театральным вздохом, будто только что закончил представление.

— Позволь составить тебе компанию, о таинственная леди графита и сарказма.

— Я спокойно дойду сама, — сухо отозвалась Лиз, но шаг замедлила — не потому, что ждала его, а потому что понимала: он всё равно пойдёт.

— Я верю в тебя, — сказал Вин, уже шагая рядом, — но мои родители воспитали во мне рыцаря. Ну… или хотя бы сопровождающего с хорошим чувством юмора. А ещё у меня в рюкзаке осталась последняя пачка мармеладных червяков. Их судьба — быть съеденными в знак дружбы. Ты не можешь лишить их смысла жизни.

Лиз закатила глаза, но уголки губ дрогнули.

— С тобой сложно.

— С тобой, похоже, ещё сложнее, — драматично сказал Вин, прикладывая руку к сердцу, — но… интересно.

Они шли по пустой улице, и шаги отдавались эхом в вечернем воздухе. Лиз снова замолчала. Вин шёл рядом — не слишком близко, нои не оставляя сомнений, что он здесь по доброй воле.

— Спасибо, — сказала она вдруг. Тихо, почти неслышно.

— Что? — притворно не расслышал Вин, наклоняясь ближе. — Повтори, я зафиксирую в памяти.

— Не надо. Не фиксируй.

— Ты знала, что похожа на ежа? — с улыбкой спросил он.

Лиз ничего не ответила, только тяжело вздохнула, а Вин громко рассмеялся.

Когда они свернули с главной дороги, Лиз остановилась, осматриваясь вокруг.

— Ладно, дальше я сама.

— Я провожу тебя до дома. Не могу же я оставить будущую художницу замёрзнуть в каком-нибудь переулке.

— Мне тут три минуты осталось идти.

— За три минуты можно найти смысл жизни, ну или потерять зонт.

Она не спорила. Просто пошла вперёд, а он весело шагал рядом.

— Ты знала, что у каждого второго великого художника был странный друг? Вот он я. Прямо в живую.

— Сомневаюсь, что они были настолько шумными, — усмехнулась Лиз.

— На это и расчёт — ты точно не забудешь меня.

И хотя Лиз этого не показала, внутри у неё вдруг стало чуть-чуть теплее.

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая всё в розовый цвет. Лиз шла рядом с этим шумным, неудержимым мальчишкой и ловила себя на мысли, что его болтовня… не такая уж надоедливая. А чувство, что ты не один на этой пустынной вечерней улице, — довольно приятное.

*