Затемнённый

Глава 1

Склад стоял на окраине города, где никто не думал, что могут происходить непривычные обществу вещи. Заброшенный ангар, бетонные стены, щели вместо окон — разве здесь может жить Бог? Запах сырости, гари и чего-то сладкого, слишком сладкого, чтобы быть чем-то божественным.

Группа шла тихо, как охотники: пятеро в броне, масках, автоматы наготове и глаза, что, казалось, разрезали ночь. С одной стороны можно подумать, что они нарушители, вторгаются на священные земли, мешают познавать истину, но с другой стороны — эти земли уже пропитаны безумием, и если сейчас не войти, то утром тут найдут только трупы, аккуратно уложенные лицом к восходу.

И никто не узнает, зачем они умерли, кому молились, почему улыбались, когда перерезали себе горло.

Поэтому пятеро шли как те, кто знает цену, как человеческой жизни, так и человеческой глупости.

Первым шел Штольц, Вольфган Штольц. Опытный боец, в движениях которого не было героизма, только холодный расчет и годы, многие годы практики. Хищная осторожность автоматически просыпалась в нём, когда запах крови становился слишком густым, словно он чувствовал намерения, а не просто предполагал.

Его шаги были тяжёлыми, уверенными, но без лишнего шума. У входа в ангар он поднял руку, остальные моментально замерли. Тонкий, едва слышный гул тянулся изнутри.

Голоса.

Кто-то пел, кто-то, казалось, завывал, а кто-то и вовсе не знал текста и не представлял, о чем поет.

Затем тишина и снова голоса.

Гельднер наклонился ближе:

— Слышь, Волк… это они молятся?

— Не похоже, — ответил Штольц. — Они что-то считают.

И правда. Ритмичный, одинаковый, холодный, как обратный отсчет перед подрывом.

5…

4…

3…

Вольф рыкнул:

— Вперед! Сейчас!

Дверь поддалась под удар сразу, будто её никто не закрывал. Будто ждали. Но кого? Вряд ли группу вооруженных до зубов мужчин, которые явно не в восторге от происходящего.

Последние цифры сектанты так и не договорили, Штольц прыгнул вперед с помоста, а остальные ворвались следом, рассыпаясь веером, как заучено годами: двое направо, двое налево, Волк — напролом через центр. Секта замерла лишь на секунду, словно увидела призрака.

Потом хаос разорвал помещение.

Кто-то успел рвануть нож к своему горлу. Кто-то кинулся к ближайшему бойцу, умоляя его добить. Одна женщина смеялась, когда ломала себе пальцы о бетон, видимо думая, что каждый хруст приближал её к божеству.

И Штольц понял, что эти люди не просто хотели умереть — они стремились стать жертвой, и чем чудовищней смерть, тем «чище» дар.

Одним быстрым движением он выбил прикладом нож из рук фанатика, тот сразу же упал на колени и принялся биться головой о бетонный пол.

Кальтенбах заорал:

— Они, блядь, ёбнутые!

— Оставь, — снова рыкнул Волк, сбивая сектанта, что полез на возвышение, чтобы спрыгнуть с него лицом вниз. — Нам нужны те трое живых. Остальных — к полу, чтобы не успели закончить начатое.

Штольц дышал тяжело, но не от нагрузки, не от нервов, а от запаха, что распространялся по всему ангару, будто кто-то плеснул горячую кровь прямо в лицо.

Но он привык. Он давно стал существом, которого такими запахами не удивишь — ни кровь, ни смерть, ни запах человеческой плоти уже не цепляли его по-настоящему.

Только этот запах… он был другой. Сладковатый, вязкий, что-то невидимое с силой тянуло за нервы, пытаясь пробраться под кожу.

Кто-то тянется к нему.

Кто-то зовёт.

Вольф встряхнул головой, как стряхивают липкие паутинки и рванул вперед.

Кальтенбах пнул одного из фанатиков так, что тот отлетел на метр и впечатался в стойку со свечами.

— Да нахера они себе глаза-то выкололи?! — орёт Кальтенбах. — Ты это видел?!

— Видел, — Волк перехватил за волосы девушку, которая пыталась свернуть себе шею руками.

— Да блядь, я уже второй раз за ночь хочу уволиться! — Кальтенбах отмахнулся от мужика, который пытался перегрызть ему бронепластину на плече. — Эти пизданутые хуже зомби!

— Зомби хотя бы хотели нас съесть, а мы тут, блядь, спасаем от смерти, — пробурчал Штольц, заламывая очередному фанатику локоть так, что тот рухнул, захлёбываясь собственными воплями.

Сектанты продолжали ломать себя, рвать, царапать, пытаться умереть всеми возможными способами. Их тела были как пустые оболочки — в глазах ни страха, ни боли, ни сомнений.

Вирнер, задыхаясь, крикнул:

— Волк! Один из «трёх» убежал!

— Не убежал.

Штольц ткнул пальцем в дальний угол, там стоял парень лет двадцати пяти, босой, в белой рубахе, пропитанной кровью, на удивление всех бойцов, он не пытался себя убить. Не дрожал. Не кричал.

Он смотрел.

Прямо на Волка.

В ожидании.

Вот тогда Штольц и понял: запах, что резал сознание шёл от него, но не от его крови, а от чего-то, что коснулось его, как эхо чужой воли.

— Этот живым нужен, — рявкнул Волк. — Любой ценой.

Гельднер зло усмехнулся:

— Та ну, блядь, наконец-то хоть один не орёт. Щас повяжем.

Но стоило им шагнуть, парень заговорил тихо, спокойно, без единой судороги:

— Она идёт.

— Кто идёт? — отрезал Штольц, вскидывая руку, вынуждая товарищей остановиться.

Парень улыбнулся спокойной, почти детской улыбкой.

— Та, кто дала нам свет. Мать Сияния идёт. Мы — её дорога. Каждая смерть — шаг к ней.

Он поднял руку — на ладони свежий выжженный круг с двенадцатью лучами.

— И она ищет тебя. Она зовёт тебя.

Эти слова ударили в виски, как перегрузка, как вспышка, как старое воспоминание, которого нет и не должно быть.

Волк скрипнул зубами, отгоняя наваждение, холод пронесся по позвоночнику ледяным гвоздем.

Он не знал никакой «Матери Сияния». Не знал никого, кто мог бы его звать таким изощренным способом, но… это мимолётное, липкое касание сознания…оно было.

И он отмахнулся от него только наполовину, как от назойливой мухи, а муха оказалась пульсирующей сетью, которая пытается проникнуть глубже.

Штольц шагнул к парню.

— Слушай сюда, пряник, — голос его был низким, ледяным. — Если твоя «мать» хочет меня найти — пусть сама приходит. А ты сейчас поедешь с нами живой, понял?

Парень улыбнулся шире, безумней. Его глаза расширились, он не смотрел на Штольца, он смотрел сквозь него, в никуда, но видел всё равно больше остальных.

— Она уже здесь.

В ангаре погас свет. Все звуки стихли. Даже сверчков и цикад за стенами не было слышно, будто кто-то сорвал рубильник реальности и погрузил в беспроглядную тьму.

Затем снова это прикосновение. Мягкое, холодное. Только Штольц ощутил его не кожей, а разумом, словно руками залезли в ящик с папками и перебирают каждую, чтобы найти что-то конкретное…

Грязь.

Сырая французская земля, липкая, тёмная, вонючая. Стон раненого справа. Чужой крик слева.

И он — Вольфган Штольц, младший обер-офицер немецкой армии посреди ноября 1918 года, всего каких-то тридцать два года от роду, но уставший до хруста в костях. Трое французов идут на него с штыками — один слева, два прямо. Он уже ранен, кровь заливает глаз, винтовка тяжелеет, сил не остается, ведь он только что положил двоих в рукопашную, до этого еще столько же.

Но он всё равно идёт вперёд.

— Scheiße…— прошипел он, стиснув зубы. Дерьмо.

Вольфган уже не нападал первым. Он скользил взглядом по фигурам врагов, ощущая, как каждая мышца тянется к действию, как старые травмы и новая усталость грызли тело изнутри. Он ждал момента — мгновения, когда один из противников ошибётся, выставит шею, откроет грудь — и тогда нож, его единственный союзник сейчас, сделает дело.

Первый солдат рванулся вперёд, и обер-офицер мгновенно наклонился, уворачиваясь, его движение было почти инстинктом, и нож вонзился точно в горло, блестящее лезвие прорезало жизнь, горячая кровь залепила ладонь. Второй, чуть проворнее, успел подскочить сбоку, и Волк почувствовал удар в спину, земля сорвалась из-под ног, грязь шлёпнулась на лицо, стучала по зубам. Он упал на колени, руки впились в холодную землю, вдыхая глинистый запах войны.

Третий уже поднял винтовку, прицелился, и время будто замедлилось.

Боль, разрезающая тебя напополам, лишающая шанса на жизнь. Воздух дерётся за место в лёгких. Мир сужается до точки. Сердце бьётся — один удар, второй… и всё.

Он слышит собственную кровь, текущую по шее. Слышит, как третий француз выдыхает после выстрела. Слышит, как грязь под ним хлюпает, словно затягивая.

— Вольфган…— голос ласкает слух, как до войны ласкал бы женский шёпот перед рассветом. —Ты держался дольше, чем любой смертный смог бы. Но этого мало.

Штольц пытается выдохнуть, но только выхватывает лишь дергающий хрип. Он не может пошевелиться, видимо, пуля задела нерв.

Онакасается его щёк холодными пальцами, как вода из горного источника, что сразу отрезвляет тебя, приводит в чувства.

— Я не позволю тебе умереть здесь, — шепчет голос. — Ты слишком упорно цепляешься за жизнь. Слишком яростно сражаешься.

Ушедшие от тела Вольфгана французы, думавшие, что тот мертв, внезапно обернулись. Один из них резко вздернул винтовку и направил прямиком в, оказавшуюся перед Вольфганом, девушку.

Она лениво обернулась, почувствовав направленное на себя дуло. Встретившись с ней глазами, француз неожиданно замер и упал, как марионетка с перерезанными нитями. Алая радужка, секунду назад голубых глаз превратила мозг солдата в кашу, лишив его воли к жизни. В этом последнем жесте и блеснула золотая брошка у нее на платье, напоминавшая солнце с двенадцатью лучами.

Оставшийся в живых француз, не теряя ни минуты, пустился прочь со всех ног, игнорируя втягивающую его сапоги грязь, и бросая товарища, заботясь о целостности своей жизни. Он не понял, что именнопроизошло, но он прочувствовал кожей, что, если он задержится здесь еще на мгновение, — будет лежать рядом.

Когда помех не осталось, дева снова посмотрела на Вольфгана.

— Дыши, воин. Я забираю тебя.

Губы её чуть тронула улыбка печальная, но прекрасная, почти святая.

— Ты станешь сильнее.

Она наклоняется ближе, так что её волосы касаются его лба, будто шёлк. Он попытался оттолкнуть её слабой рукой, да инстинкт солдата, последний рефлекс живого человека, но она только прошептала:

— Ergebe dich… ich gebe dir Leben zurück.

Подчинись… я верну тебе жизнь.

Её губы коснулись его шеи и мир порвался, как старая брезентовая палатка под шквалом.

Боль сменилась холодом.

Холод — тьмой.

Тьма — тягучим, липким светом, неясным и бесформенным.

Свет ударил по глазам, прожигая зрачки. Ангар тот же, но уже другой, как будто прошёл не миг, а целая вечность с отключения света.

Все тридцать сектантов стоят ровным строем с вытянутыми вперёд руками, протягивая их для наручников. Глаза пустые, а рты едва шепчут, складываясь в одно и то же слово:

— Матерь… сияния…

Кальтенбах сипло выдохнул:

— Что за херня… Волк, ты это видел?..

Но Волк услышал только далёкий звон в ушах. И будто шаги. Онабудто ходила по его черепу изнутри — лёгкие, уверенные, почти ласковые.

Ну конечно.

Кто же ещё.

Штольц рыкнул, встряхивая головой, как зверь, которого пытались взять на цепь.

— Вяжите их! — приказал он, голосом, от которого бетон бы треснул. — Живыми. Всех, блядь, живыми!

— Волк?.. — тихо спросил Хартман. — Ты… нормально?

Он даже не повернулся.

— Нормально я буду, когда пойму, кто лезет в мою ебучую голову.

И когда найду эту «матерь», — мысленно добавил он, смотря на парня-пророка, что стоял всё так же, улыбаясь.

— А если она правда пришла… — Штольц сделал шаг ближе, наклонился, его взгляд стал хищным, угрожающим. — То я ей горло перегрызу, если сунется.

Глава 2

Раздевалка встретила его запахом металла, моющих средств и усталых мужских тел. Штольц стянул бронежилет, кинул на скамью и начал было снимать перчатки, но замер.

На правой перчатке красовался длинный тонкий надрез. Почти ровный. Кто-то походу полоснул лезвием, а он даже не заметил. Аккуратно стянув её, он посмотрел на ладонь с разных сторон.

Перед глазами была чистая кожа. Ни царапины. Ни следа.

Даже того едва заметного розового шрама, что должен бы быть, если бы зажило слишком быстро.

Вздохнув, он провёл большим пальцем по линии, где должно было болеть, надавил, надеясь, что это вернёт воспоминания о произошедшем, но нет. Сука, как же он это ненавидел, это напоминание о том, что он давно не солдат из плоти и крови.

Вернее, из крови… но как будто не принадлежащей ему.

Он медленно прикрыл глаза и почувствовал жжение под рёбрами.

Голод.

Не человеческий, вроде «съел бы пять котлет», а глубокий, будто изнутри кто-то когтями проводит по желудку, по венам, по самим нервам. Голод, что делает зрение острее, слух — громче, мир — ярче, подключаясь к резервным силам ради охоты.

И это всё заставляет язык шершаво слушать каждый запах, особенно один — железный, горячий.

Кровь.

— Прекрасно, — зло выдохнул он себе под нос. — Ещё и это.

— Отлично поработали, завтра не опаздывай, — уходящий первым из раздевалки Тобиас Кальтенбах хлопнул его по плечу так, что у обычного человека точно бы хрустнула кость.

— Тебе врач нужен? — надев одну штанину джинс, пробурчал Бьорн Вирнер, уставившись на его руку. — У тебя перчатка разодрана, будто ты в мясорубку её сунул.

— Не ной, — отозвался Штольц, откидывая испорченную перчатку в корзину. — Просто порвалась.

— Ага, «просто», — фыркнул Эрих Гельднер, стоя у соседнего шкафчика и разминая спину. — Я видел, как по тебе этот хрен метнулся с самодельным клинком. Ты даже не дернулся, Волк. У нормального мужика был бы шов на полпредплечья.

Штольц бросил на него короткий, тяжёлый взгляд. Такой, от которого даже псы перестают лаять. Внимательность Гельднера всегда поражала Вольфа, даже пугала. Иногда ему казалось, что Эрих знает больше, чем говорит или пытается показать.

— Значит, я не нормальный мужик, — сухо бросил Штольц, намеренно отводя плечо в сторону, будто мог физически закрыться от темы.

Гельднер поднял руки в открытом жесте, почти примирительном, но в нём не было слабости:

— Да ради бога, я просто говорю, как есть.

— Как есть, — усмехнулся Кальтенбах, всё ещё топчась у дверей. — «Как есть» — это что Волк из титана сделан. Или вообще не человек.

— Заткнись, — сказал Штольц, без угрозы, но так, что оба умолкли.

Тишина повисла. Все понимали, что все на нервах и никто друг на друга не обижался. Обычный рабочий процесс, который имеет свойство рассасываться.

Штольц чувствовал, как голод поднимается выше, как зуд под кожей превращается в жёсткое, настойчивое пение крови.

Проклятье.

Подошёл Лукас Хартман, самый тихий в их вечно шумной группе, застёгивая молнию на гражданке.

— Если что… — он кивнул на руку. — У нас всё записывают на камеру. Я в рапорте напишу, что не видел ничего, чтобы не тащили тебя по служебным проверкам.

Штольц коротко кивнул. Это была его версия «спасибо».

— А ты, Волк, — вставил Кальтенбах, натягивая на голову капюшон, потому что ненавидел шапки и портить ими свои мелкие кудри, — не забудь завтра привезти нам кофе. Если опять опоздаешь, я тебе лично ноги выдерну.

— Попробуй, — хмыкнул Штольц, шумно закрывая шкафчик, как бы бросая вызов.

Парни разом улыбнулись, возможно, чуть нервно, но по-своему тепло. Они его уважали. Боялись, но уважали сильнее.

Один за другим каждый ушел, хлопая дверью, и раздевалка снова звенела тишиной, тогда как голод всё сильнее вгрызался под рёбра, толкая его к единственному месту, где он мог утолить жажду, не разорвав кого-то пополам.

Ботинки громко стучали по кафелю коридора, хотя он шёл тихо. Видимо, усталость и давний прием «пищи» сильно сказывался на его навыках хищника. Штольцу казалось, что он слышит даже то, как маленький паук в углу вентиляционной шахты плетет себе паутину.

Он уверенно свернул в левое крыло, миновал комнату персонала и толкнул стеклянную дверь с табличкой «Медицинский блок». Каждое действие настолько было отточено привычкой за последние года, что иногда, задумавшись, он не замечал, как ноги сами приносили его в это место.

Внутри помещения глаза сразу же ослепили неоновые лампы, которые ярко освещали пространство. Волна запахов спирта и хлора мгновенно достигла ноздрей, и даже Штольц, привыкший к трупам, крови и гари войны, невольно вздрогнул.

Нужный холодильник стоял у дальней стены хранилища — там держали экстренные донорские пакеты, предназначенные для реанимаций и тяжёлых операций. Доступ к нему имели единицы, но у Штольца код был давно – служебный, заслуженный, никто уже не вспоминал, кто и когда его согласовывал.

За пять лет в системе никто так и не сложил картину странных пропаж. Списания всегда выглядели чисто: «испорчен при транспортировке», «повреждение упаковки», «нарушение температурного режима». Иногда — «утилизировано по сроку годности». Бумаги сходились, подписи стояли, печати — тоже.

Это было удобно.

Кровь действительно часто выдавали под задачи: учения, штурмы, выезды — на случай ранений. Часть возвращали, часть «терялась» по дороге, часть зависала между складом и фактическим подразделением. Он просто аккуратно вносил данные в журнал — группа, объём, дата, номер партии — и система принимала это как должное.

Формально всё было правильно.

По факту — он питался.

Штольц ненавидел это чувство, будто внутри него поселилось что-то чужое. Ведь это не он хотел крови, не его это была жажда. Что-то другое требовало тепла, металлического вкуса, давления под пальцами, горячей кожи на шее живого человека.

И это было хуже любого голода, потому что это было уже не про выживание.

Это было про то, что он больше не полностьюпринадлежал себе.

Вольфган огляделся, убедился, что помещение пусто, и потянул тяжёлую дверцу на себя. Холодный туман вывалился наружу — пахнущий металлом и пластиком — обволакивая ботинки и ткань формы. За мутной завесой ровными рядами лежали пакеты.

Кому-то они могли бы спасти жизнь.

А он… он просто не хотел убивать, чтобы напиться.

— Извините, господа доноры, — хмыкнул он, чуть криво. — Ваш подвиг пойдет... в личное пользование.

Он взял пакет O(I)+ — первой положительной — самой нейтральной, порвав сразу же зубами уголок, не став искать ножницы или что-то ещё.

Капля тёплой темноты скатилась на язык, и его собственный мир вздохнул от облегчения, что как минимум одна жизнь сегодня спасена.

Голод отступил, свобода накрыла, как волна, вены перестали вибрировать, а зрение успокоилось, переставая потихоньку мелькать мушками, которые уже начали появляться по дороге сюда.

Он прислонился лбом к холодной стенке холодильника и ненавидел себя чуть меньше, чем минуту назад.

Когда пакет опустел наполовину, он выдохнул и уперся бедром в стол за его спиной, позволив себе наконец расслабиться, ощущая, как тепло крови разливается по телу, обновляя каждую клеточку.

Чёрный туман в голове отступал неохотно. Мысли снова становились чёткими, выстраивались в цепочки. Привычный Штольцу анализ возвращался.

Эти фанатики… Они стояли с вытянутыми руками, не сопротивляясь, не прося. Готовые. можно было подумать, что им заранее объяснили правила игры и они их приняли. Они знали, что их ждёт смерть. И всё равно шагнули вперёд.

Что это за божество, которое заставляет людей добровольно рваться к гибели? Не в страхе, а с этим странным… светом в глазах. Не отражением жизни в них, а отражением чего-то чужого, нечеловеческого. Тусклого, святого и пустого одновременно.

Это было неправильно. И притягательно. Грань оказалась слишком тонкой.

Как же близко человек может быть к божественному безумству, где смерть может казаться подарком, а не наказанием.

Штольц провёл ладонью по лицу, чувствуя гладкость кожи, и вспомнил разрыв на перчатке — маленькую деталь, уже зажившую сама по себе.

Невозможно было понять, что в нём осталось от человека, а что уже было от хищника. И кто тот новый он, что смотрит на мир со стороны, и не испытывает привычного страха. Это напомнило, что даже здесь, в этой стерильной медчасти, он не свободен от себя, от своей сущности, от желания, которое всегда должно быть удовлетворено.

Он выпрямился, потянулся и по привычке аккуратно сложил пополам пустые пакеты. Пластик сухо зашуршал в пальцах. Он сунул их в карман брюк, предпочитая не оставлять следов.

Волк вышел из медчасти и на мгновение остановился в пустом коридоре, прислушиваясь к блуждающем эху от своих шагов, к отголоскам собственной жизни и… прошлому.

— Обер-офицер, блядь, серьёзно? — он скривился от этой мысли, будто кто-то подсунул ему под нос вонючую тряпку. — А капитана не хочешь?

Уголок губ дёрнулся без особой радости, и он продолжил обратный путь.

— Бюрократии, конечно, больше, но грязи меньше. Ах да, — он посмотрел на себя в отражения стеклянной двери, что вела обратно в раздевалки. — И ещё вампирская жажда крови — бонусом.

Штольц прошёлся по подбородку тыльной стороной ладони, стирая фантомный запах пороха. Воспоминание не хотело уходить, цеплялось: как он падал в ту французскую грязь, как ребро пронзила боль… а затем — тьма, мягкая и горячая, и чьи‑то тонкие пальцы на его щеке. Девушка с лицом ангела. Или демона — тогда он ещё не знал разницы.

Он коротко фыркнул.

— Ну да, вот теперь я вообще подозрительно романтичный ветеран, — пробубнил Волк, уже доставая из своего шкафчика сумку, в которую из карманов скинул пакеты, параллельно отгоняя от себя туман вековой давности. — Ещё дневничок начни вести…

Внутренний холод уже отступал, кровь делала своё дело. Зрение вновь стало чётким, слух — спокойным, голова — ясной. И самое важное: хищник внутри улёгся, довольный, приглушённый.

Он чуть замедлил шаг, выходя из здания перед самым рассветом и задумчиво глядя куда-то вдаль:

Тогда он выжил случайно. Сейчас выживает системно.

Тогда его спасла кровь таинственной женщины, а сейчас пакет донорской крови, учтённый, подписанный, аккуратно сложенный, чтобы никто не спросил лишнего.

— Прогресс, чёрт возьми, — усмехнулся он, поднимая воротник куртки. — Эволюция, мать её.

И пошёл дальше, словно тень, что давно перестала быть просто человеком, но ещё не стала богом.

Глава 3

Допросная была из тех комнат, где всё вокруг стояло по стойке «смирно». Холодные стены, металлический стол, два стула. За стеклом тёмная комната наблюдения, куда впустили Штольца, кивнув без вопросов: ночная смена, свои лица, свои демоны.

Он вошёл и закрыл за собой дверь, придержав её стопой ноги, чтобы не хлопала. Одним нехитрым движением стянул с головы капюшон от гражданской одежды, ещё не успев переодеться в форму. Свет от тусклой лампы отражался в его глазах, чуть красноватых после кошмарного дневного сна. В самой комнате пахло железом, той самой примечательной ноткой, которую он всегда улавливал одним из первых. Чёртов нюх. Иногда хотелось вырвать его к чертям.

За стеклом сидел практически мальчишка — лет двадцать, не больше. Худое лицо, синяк под глазом, руки стянуты ремнями к стулу. Не сказать, что избитый, но потрёпанный — точно. Он тот самый, кого они вчера извлекли из «святилища» пророка. На удивление, целым, а не частями.

Дверь позади снова щёлкнула.

Вошёл мужчина лет пятидесяти, сутуловатый, с мощной шеей, седыми висками и лицом, которое жизнь хорошенько потёрла наждачкой. Бежевый плащ, который он видимо только снял и держал в руках, небрежно полетел на диван у стены.

Старший лейтенант Конрад Майер.

Тот самый, кто однажды вытащил его из-под трибунала, сунув в кабинет начальства кипу бумажек, в которых почему-то оказалось ровно столько медицинских заключений о «непредсказуемых посттравматических приступах», что комиссия предпочла закрыть дело, а не влезать глубже.

— Волк, — проворчал Майер, прикрывая дверь. — Ну и хрен ты тут делаешь среди ночи?

Но в голосе не было ничего похожего на недовольство. Скорее, привычное ворчливое тепло старого пса, который знает: если этот ублюдок здесь — значит, нужно.

— Прогулялся, — лениво бросил Штольц, держа скрещенными руки друг на друге и не отрывая взгляда от мальчонки. — Воздухом подышать. Посмотреть, как вы работаете.

— Ага, щас, — Майер хмыкнул, подходя ближе. Штольц уловил запах табака и мятной жвачки. — Ты воздухом дышишь ровно с тех пор, как я салатом на закуску питаюсь. Тебя сюда пустили только потому, что я расписался.