Древнерусская тоска и радость трубадуров. Русь и Франция

Молчат гробницы, мумии и кости,—

Лишь слову жизнь дана:

Из древней тьмы, на мировом погосте,

Звучат лишь Письмена.

И.А.Бунин. Слово , 1915г.

О горе и радости в литературе XI-XIII веков

В современной литературе все большее место начинают занимать историческое фэнтези, в частности, славянское фэнтези (Мария Семёнова), роман-миф (Алексей Иванов), альтернативная история и т.д. Все эти произведения в той или иной мере обращаются к стилизации древнерусских текстов (блестящим примером подобного явления в западноевропейской литературе можно назвать «Имя розы» Умберто Эко а возможно, и Толкиена).

Наибольшую стилистическую яркость представляют в древнерусских памятниках изображения эмоциональных состояний человека, причём, в отличие от литературы XIX века, здесь делался акцент на отражении сильных эмоций, а не психологических процессов. Традиционные формулы, играющие большую роль в текстах XI-XIII веков, при описании внутренних состояний человека часто заменяются стилистическим варьированием, т.к. психологические явления не могли иметь такой жесткой регламентации, как другие сферы жизни. Словесные выражения внутреннего мира человека могли отразить и какие-то христианские или языческие представления о чувствах, или подчиняться чисто эстетическим задачам автора. Однотипность и изменчивость стилистических форм может определяться тогда только художественными пристрастиями книжников.

Исследование описания внутренних состояний человека позволяет рассмотреть также связь и соотношение традиционных стилистических формул с нетрадиционными художественными способами.

В работах многих исследователей отмечалось, что древнерусские книжники изображали сильные, крайние состояния человеческой психики, а не то, что можно было бы назвать «душевным развитием, эволюцией», и тех эмоций, которые описывались в памятниках, немного. Причём большинство из них отрицательные. Перечислим их: распространены описания гнева (воинского) и «лести» (лжи, предательства, измены), сильного волнения с оттенком страха и ужаса («страх и трепет», «ужас в сердце»). Встречается глагол смущатися («смутися умом») и выражение особого «смятенного» состояния человека XII в.: «и все смятено пленом и скорбью тогда бывшюю» (И. 433)1, «не смятошася, но поидоша противу Изяславу» (И. 232), положительной оппозицией которому были такие понятия, как покой и тишина. Очень много описаний боли, горя, туги и т.д.

Положительных эмоций меньше и описаны они более однотипно. В агиографии это – традиционные состояния христианского благочестия, умиления (тепл, легок сердцем на любовь божию). В светских и в духовных памятниках встречаются упоминания «радости» и «веселия», но поэтически крайне скупо и бедно выраженные. Более распространённой, очевидно важной и значимой для древнерусского книжника положительной ценностью, возможно, было чувство «дивления» красотой зодчества, природы и т.д. Художественно здесь больше разнообразия, чем в описании чувства радости.

Обратимся же к тому, что собой представляют описания эмоциональных состояний в стилистическом отношении.

Среди них мы встречаем группу памятников, в которых выделяются отдельные случаи передачи внутреннего (психологического) состояния от первого лица. В большинстве своём это лирические монологи. Встречаются – в авторских отступлениях летописи, «Сказании о Борисе и Глебе», в повестях об убиении Игоря Ольговича, Андрея Боголюбского, о походе Игоря Святославича, частично в ораторском красноречии (Кирилл Туровский). На них повлияла и риторическая традиция и частично устная. Это явление исследовано в трудах В.П. Адриановой-Перетц, Д.С. Лихачёва, И.П. Ерёмина. Особые способы отображения внутреннего трагического состояния также от первого лица есть в «Поучении Владимира Мономаха», «Слове Даниила Заточника», в «Слове о полку Игореве».

Но, в отличие от этих уникальных случаев, большинство описаний эмоций представляют собой краткие вкрапления в текст типа психологических ремарок.

Шире всего в памятниках распространены и ярче, и разнообразнее стилистически выражены внутренние горестные эмоции человека, связанные с трагическими событиями, назовём их условно трагическими состояниями человека.

Обратимся к анализу некоторых из них.

Здесь мы также встречаемся с описанием как внешних проявлений чувств, так и передачи внутреннего переживания.

Внешние проявления чувств – чаще всего бесконечные вариации плача и физического проявления горя – очень распространены и традиционны, например: «и плакашеся люди вси плачем великим» (ПВЛ. 26).2

В целом, мы не встречаем здесь стилистического варьирования, и эти стилистические формулы очень лаконичны.

Иную картину представляют собой выражения внутренних эмоциональных состояний (переживаний) человека.

Прежде всего отметим интересную особенность. Описания радости и веселия в отличие от горя беднее и стилистически однообразнее. Как правило, это только следующие традиционные сочетания: «Быть в радости великой» («возрадоваться радостью великой») и «веселии великом» («многом»). Описание положительных эмоций представляет собой типичную, очень устойчивую и традиционную формулу. У неё почти нет вариантов. Мы встречаем только следующие случаи незначительных отличий: «Вздрадоваша ся радостию великою» – («Житие Феодосия» (Усп.)3 Единично встречаются сочетания слова радость с эпитетами «неиздреченьная (Усп.), «бесконечная» и в переводной литературе «светлая» (например, в Успенском сборнике). Устойчивым становится сочетание «веселие и радость», а также «веселие и любовь». Как видим, описания «веселья» и «радости» в древнерусских памятниках художественно бедно выражены.

В это же время во Франции ХII века у трубадуров появляются яркие изображения радости.

«Мир цвел и благоухал в песнях трубадуров. Особенно охотно вспоминали они о весне, когда луга начинали пестреть цветами, нежной листвой одевались сады и пернатый хор немолчно славил пробуждающуюся любовь. С подобным «весенним запевом», восходящим к традициям народной, а также поздней античной поэзии, нередко встречаемся мы в песнях Бернарта де Вентадорна (около 1140—1195), Гираута де Борнейля (расцвет творчества – 1175—1220 гг.), Джауфре Рюделя (около 1140—1170) и других трубадуров. Весна – прекрасный символ любви в поэзии провансальцев. Она радует глаза и сердце, возвышает душу. Песни соловьев и жаворонков звучат в ее честь. Повсюду разлита светлая радость.» И поэта побуждает она слагать звонкие, вдохновенные песни.

Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров. Поэзия вагантов

Вступительная статья Б.Пуришева,

Гираут де Борнейль

Когда порою зуб болит,

Я издаю за стоном стон.

Когда вокруг весна царит,

Во мне родится песни звон,

Я радость обретаю.

Цветами роща убрана

И щебетом оглашена,—

Тоску я забываю.

В полях, в лугах – везде весна

И с ней душа моя дружна.

Весенняя песня

Из-за леса, из-за гор

свет весенний хлынул,

словно кто-то створки штор

на небе раздвинул.

Затрещал на речке лед,

зазвенело поле:

по земле весна идет

в светлом ореоле.

Выходи, же, стар и млад,

песню пой на новый лад,

пляши до упаду!

Там же

Совсем другую картину представляют собой древнерусские отображения трагических переживаний: памятники пестрят изображением и внешнего состояния – «плача великого» и «слёз», и внутреннего – упоминаниями «печали» («многой», «великой», «злой»), скорби («великой», «многой», «лютой», «неутешимой»), «туги» («великой», «лютой»), «уныния», «горя», «нужи», «беды», «вопля», «напастей», глаголами тех же корней. Особенно широко распространены разные сочетания со словом «сердце». В прямой же речи летописи горестные эмоции выражаются, как правило, словом «лихо». Все же эти сложные и богато стилистически разработанные способы поэтического (художественного) изображения скорби тематически распадаются на две большие группы: первая – описание внутренних трагических состояний людей, связанных либо с преступлениями в междоусобицах, либо с социальными бедствиями, которое чаще встречается в Лаврентьевской летописи с её акцентом на пожарах, восстаниях, случаях социальной несправедливости (например, злодеяния епископа Феодора). Второе – отображение трагических последствий войн, набегов – несчастий, случившихся с целыми областями, городами (из летописей в большей степени – в Ипатьевской). Возможно, такая разность в летописании связана с пограничным положением южнорусских княжеств, и с большим интересом к своим внутренним делам в севернорусских.

Обратимся подробнее к описанию внутренних состояний людей.

Итак, в отличие от описаний радости и плача, которые очень устойчивы и традиционны, описания трагических эмоциональных состояний представляют собой гораздо более разнообразную картину, и изучая их, можно наблюдать различные художественные тенденции.

Перечислим интересующие нас сочетания по широте их распространённости. Наиболее часто встречается «печаль».

Быть в печали (скорби, туге и т.д.)

Быть в великой печали.

«в велице печали бяаше Володимир» («Сказание о Борисе и Глебе» Усп., то же «Житие Феодосия» Усп.)

Быть в печали многой

«беша в печали мнозе его ради и моляхуть ся богу за нь». «Житие Феодосия» (Усп.)

Слово печаль употребляется с различными глаголами и в переводных, и в оригинальных памятниках. Приведём некоторые интересные примеры: «И вспечалова печалию великою Епифан» (Усп.); «да печаль нашю отиметь» (Усп.). «бог же услыша молитву их взъваша бо рече правьдьни и господь услыша я и от всех печали их избавить я» (Усп.); «и се сътвори печаль сестрам» (Усп.); «по чьто ся еси печалию утомил» (Усп.); «печалию по вся дни съдрьжим бех» (Усп.) «Житие Феодосия». «И написа ему опистолию печаль ражающю» (Усп.); «на молитву убежить печаль» (Усп.); «и печалию облияна суща зело и расплакаста ся зело» («Сказание о Борисе и Глебе», Усп.). Заметим, «Сказание о Борисе и Глебе» наиболее насыщено разными описаниями печали с удивительно интересным стилистическим варьированием.

Столь же распространена «Скорбь».

Быть в великой скорби

(восходит к Библии, переводной литературе)

«божествьный же уноша в скърби велице бысть» (Усп.).

Быть в скорби

«аще бо видящее нища или убога в скърьби суща и в одежи худе» (Усп.).

Скорбь сердца

«Вижь скьрбь сердца моего» (Усп.), «многу же скьрбь и мьчатание злии дуси творяхуть ему в пещере твои» («Житие Феодосия»), «ту бежить сетование и скьрьбь» (Усп.).

Интересно то, что мы часто встречаем синонимические сочетания «печаль и напасть», «скорбь и мьчатание», «сетование и слезы». Однако более широко распространено сочетание в «скорби и печали бысть»: например, «то же блаженыи его ради в велице печали и скърби будяшо» («Житие Феодосия», Усп.).

Отметим интересную особенность оригинальных древнерусских произведений, помещённых в Успенском сборнике (и датируемых концом XI- началом XII вв.). И в «Сказании о Борисе и Глебе», и в «Житии Феодосия Печерского» описание трагических эмоциональных состояний основано на самых широко распространённых, пришедших из переводной литературы формулах «печали» и «скорби». Но особая концентрация их в обоих памятниках говорит о тенденции к яркой стилистической экспрессии в этот период. Интересное стилистическое варьирование, нетрадиционное сгущение эпитетов создаёт особую яркую эмоциональную выразительность. Итак, уже в пределах таких явно заимствованных формул, как «быть в великой печали», встречаются как и крайне традиционные сочетания, так и в некоторых памятниках они начинают видоизменяться художественно своеобразно («печалию облияна суща» и т.д.).

Остальные описания трагических эмоций встречаются гораздо реже. К ним относятся туга, уныние, горе, беда, нужа, напасть, тоска (крайне редко), особо лихо, люто (Желя, Карна, в таком значении кроме «Слова о полку Игореве» и летописи нигде не встречающиеся). (Можно предположить, что эти обозначения горести в большей мере связаны с устной речью, и даже в переводные произведения попали оттуда).

Перечислим же некоторые наиболее интересные случаи употребления других одиночных существительных.

Туга

«И не мочи видети туги» (Л. 403)4, «и бяше туга велия в граде» (Усп.). «от мъногыя же тугы беждаше цесарю» (Усп.).

В переводных произведениях и летописи туга используется в устойчивых вариантах традиционных формул (как и печаль, и скорбь).

Но в оригинальных произведениях появляется опять та же тенденция придания формуле особой художественной выразительности. Например, в «Сказании о Борисе и Глебе»: «Ти се селика туга състиже мя» (Усп.).

Наиболее яркое использование туги в «Слове о полку Игореве»: «Ничить трава жалощами, а древо с тугою к земли преклонилось», «уныша цветы жалобою, и древо с тугою к земли преклонилось», «а въстона бо, братие, Киев тугою, а Чернигов напастьми», «уже, княже, туга ум полонила», «в поле безводно жаждею им лучи съпряже, тугою им тулии затче». «Туга и тоска сыну Глебову».5 Здесь при описании «туги» возникает архаический оттенок персонификации или метафорической конкретизации абстрактных понятий (хотя генетически связано с традиционной формулой «быть в туге»).

Последний пример «Слова о полку Игореве» «туга и тоска сыну Глебову» отражает одну из важнейших особенностей описания чувств, уже встречавшуюся нам ранее – парное и более нагнетание синонимических имён существительных, обозначающих боль. Но если в «Слове о полку Игореве» сочетание «туга и тоска» – уникально, то для туги можно назвать и традиционные сочетания «быть в печали и туге» (аналогичное упоминавшемуся выше «быть в скорби и печали»). В «Сказании о Борисе и Глебе» – «и бяаше в день суботьныи в тузе и печали удручьнъмь сьрдцьмь» (Усп.). В новгородской летописи туга и печаль находятся в тексте в близких сочетаниях в описании голода.

Очень редко встречается «уныние». В Успенском сборнике: «ни в уныние въложити» (Усп. 297 в 30-31).

В Киево-Печерском патерике: «Не хощет бо бог чресь силу поста или труда, точию сердци чиста, и съкрушени в мнозе уныния». При этом чаще употребляется глагол уныть, чем существительное – «отроци Глебови уныша» (Л. 133). Эта особенность отражена также в «Слове о полку Игореве», где в отличие от архаической персонификации тоски, печали, туги, жалости, не говоря уже об обиде, уныние описывается только как действие: «Уныша цвети жалощами, а древо с тугою к земли преклонилось».

Ещё реже употребляется в единичных сочетаниях беда и горе, когда они не входят в состав синонимических сочетаний. Беда употребляется и в бытовом обозначении несчастий, и с особой эмоциональной нагрузкой, например, в новгородской старшей летописи: «и не бысть беды церкви и 2 человеки быста мертви» (Н. 1.32)6, о голоде, когда князь не выпускает возы хлеба из Торжка: «о, горе тъгда, братие, бяше» (Н. 1. 54).

Особо употребляется слово «лихо» в прямой речи в летописи и «Поучению Владимира Мономаха».

Итак, мы можем заметить, что во всех приведённых сочетаниях наблюдается несколько ярких художественных тенденций, вызванных, очевидно, стремлением к художественному разнообразию.

Прежде всего, книжник употребляет очень небольшое количество эпитетов, причём одни и те же эпитеты постоянно сочетаются с различными существительными. Наиболее распространённым является эпитет «великий». Он употребляется в памятниках по отношению к самым разным явлениям. Мы отметили «великие» радость, плач, печаль, скорбь, тугу, беду, кроме того, великими могут также быть любовь, честь, мятеж, встань и др. Можно предположить, что эпитет «великий» был излюбленным для древнерусских книжников. Очевидно, определение большой силы, накала эмоций являлось самым важным в представлениях того времени. Другим широко распространённым эпитетом был «многий» – очевидно, по этой же причине (реже встречаются злой, лютый, лихой, неутешный и т.д.).

Второй закономерностью надо признать более частое употребление существительных, а не глаголов тех же корней (то есть не тужить, а туга, не печаловаться, а печаль). (Исключением является предпочтение в памятниках не уныния, а «уныть»).

Итак, мы видим в древнерусской литературе наравне с тенденцией к устойчивым формулам, постоянно был поиск новых средств художественной выразительности. Разнообразие словесных вариантов в изображении одной сильной эмоции соответствовало представлению о психологическом процессе в древней литературе (в отличие от новой, где важны оттенки, выражающиеся в нейтральной речи). Возможно, здесь была и обратная связь – существование в поэтическом фонде художественного языка множества стилистических формул для изображения одной яркой эмоции способствовало закреплению представлений о психике, как цепи отдельных аффектных состояний. По крайней мере связь между стилистическими формулами описания чувств и психологии человека прослеживается, и на основании стиля мы можем частично реконструировать эти представления.

Из проанализированного материала мы видим, что «радость» и «веселье» выражены очень скупо. Описания же трагических эмоций захлёстывают памятники. Для древнерусского человека XII в. трагическое мироощущение было наиболее важным, и его он умел отражать по-разному. Мы можем также предположить, что существовало несколько представлений о чувствах. Архаические (восходящие к язычеству) – чувства, как что-то отдельное от человека, иногда живые существа. Христианское – эмоции идут от двух противоположных начал, их вкладывает в человека дьявол или бог. В то же время использование образа сердца, отражение при его помощи многообразных эмоциональных оттенков – это новая тенденция, говорящая об интересе к внутренней жизни человека. (На Западе в XII в. ему типологически соответствует интерес к «сердцу» в лирике Прованса).

Кроме того, эмоциональных состояний, которые знал книжник, немного: горе, гнев, месть, лесть, смятенность, радость, дивление.

В эмоциональном мире человека XII в. наиболее важными были аффектные, крайние состояния, он был трагичен, радость была в нём представлена скупо, и в нём совмещались архаические и христианские представления, и в то же время проявлялось новое представление о сердце человека. Не исключено, что такое понимание внутреннего мира опиралось не только на те или иные представления, но и на историческую жизнь, возможно, в реальности психика людей средневековья была в несколько особом, аффектном, экзальтированном состоянии. Вот как характеризуют это историки средних веков. Марк Блок: «Несомненно, что весьма высокая в феодальной Европе детская смертность притупляла чувства, привыкшие к почти постоянному трауру… Среди множества преждевременных смертей немалое число было следствием великих эпидемий, которые часто обрушивались на человечество, плохо вооружённое для борьбы с ними, а в социальных низах – также следствием голода. В сочетании с повседневным насилием эти катастрофы придавали существованию постоянный привкус бренности. В этом вероятно заключалась одна из главных причин неустойчивости чувств, столь характерной для психологии феодальной эпохи. Особенно в первый её период. Низкий уровень гигиены, наверное, также способствовал нервному состоянию. … Но и миряне также вносили свою лепту в эмоциональность цивилизации, в которой нравственный или светский кодекс ещё не предписывал благовоспитанным людям сдерживать свои слёзы или «обмирания». Взрывы отчаяния и ярости, безрассудные поступки, внезапные душевные переломы доставляют немалые трудности историкам, которые инстинктивно склонны реконструировать прошлое по схемам разума, а ведь все эти явления существенны для всякой истории…».

Возможно, и замеченные нами черты также отражают в слове состояние души людей XII в., вызванное самой исторической жизнью этого периода.

Заметим, что парадоксальным образом и в современной литературе при интересе авторов к драйву и экшн всё меньше внимания уделяется психологическим нюансам, и всё более сильным эмоциям, что напоминает средневековую литературу.