На Калиновом мосту

– И никаких методов на них нет? Через суд или еще как‑нибудь?

– Этот сосед – Фридрих Уотсон! Нет здесь на него никаких методов.

– Как же ты так вляпался?

– Риелтор – сука… – Эдуард еле сдерживался. – А в суд мы попробовали. Адвокаты тоже денег срубили. Наобещали, что все уладят, но дальше обещаний дело не пошло. Здесь вообще, Миша, на нас смотрят хуже, чем на негров. Тех хотя бы боятся, а нас откровенно презирают.

– Так без моря этот дом ничего не стоит! – сделал сочувствующее лицо Чернуха. – Да уж, ты попал…

– Ну кто же знал, что так выйдет…

– Как кто? Эдик, ты документы‑то смотрел?

– Давай о чем‑нибудь другом.

Но Мише не хотелось о другом. Его веселило и радовало то, что его приятель выставил себя идиотом и потерял деньги. А главное, этот случай подтверждал его теорию, что жить лучше в России.

– То есть получается, что тебя не только на деньги здесь кинули, но и когда ты попробовал права качать, тебе указали, что твое место в их мире возле параши? – не унимался Михаил.

– Хотя бы здесь уж постарайся без своего жаргона. Противно слушать, – огрызнулся Горемыкин, понимая, что вместо ожидаемой зависти, получил плохо скрытые насмешки.

– Ты за своим жаргоном лучше смотри, – огрызнулся Михаил. – По телевизору порой такую пургу несешь, что за тебя стыдно становится. Про какие‑то свои тайные знания намекаешь, про избранных и посвященных. Да еще с таким видом, что будто бы ты чуть ли не один из них. Да кто тебя к каким‑то тайнам допустит? Вот, – Михаил махнул рукой в сторону забора, – показали тебе твое место.

Видно было, что Чернуха говорит то, что давно в нем накипело. Все годы знакомства его раздражало, что, несмотря на давнее приятельство, Горемыкин постоянно подчеркивал, что он из другого мира, куда его, Мишу Чернуху, могут пустить только в качестве обслуги. И сейчас Михаилу подвернулся хороший повод поставить Эдуарда на место:

– Радуйся, что пока рядом с тобой соседский забор, а не забор с колючей проволокой и с охранниками на вышках где‑нибудь в пустыне рядом с Мексикой, – сказал он. – Ведь они тебе здесь это легко организуют. Это не у нас – местные тебя быстро упакуют. Потому что для них ты что‑то вроде придорожной шлюхи – продажный политик из банановой республики, – насмехался Чернуха.

– Лучше я здесь буду шлюхой, чем там с вами  приблатненным фраером, – вдруг перейдя на жаргон своего приятеля, взвизгнул Горемыкин. – Лучше по их паршивым законам, чем по вашим воровским понятиям, – в нем тоже давно копилось желание высказать Михаилу все, что он о нем думает и теперь, когда тот откровенно радовался его унижению, Эдуарда прорвало: – Из мощной державы сделали нищий бантустан! Вы же били себя в грудь, говорили: «Без России весь мир рухнет. Захотим – любую страну нагнем…» И что теперь? – бушевал Горемыкин. – Сам же говоришь: «банановая республика». Не нужны вы никому ни с нефтью, ни без нефти. И не боится вас никто, и ракеты ваши ржавые никого не пугают. Для всех вы уже давно пустое место. А однажды дождливым утром все кончится: вы сами как бешеные крысы в клетке сожрете друг друга, а весь мир будет только радоваться и веселиться.

– Да ты не кипятись, – Михаил не ожидал такой реакции и даже немного присмирел. – Ты же один из нас. Думаешь здесь что‑то по‑другому? Да все то же самое. Поэтому плевал я на Америку. Они сотни лет весь мир грабили, поэтому и богатые… Это мы в советском детстве верили, благодаря «Голосу Америки» из Вашингтона и Би‑Би‑Си и Севой, что здесь на Западе все даже пукают бабочками.

– Да всем плевать, кто кого ограбил двести лет назад, – грубо оборвал его Эдуард. – Людям неважно как ты им хорошую жизнь обеспечишь, – тряся перед собой пальцами, уже не сдерживаясь кричал он. – А вот когда ты бычишься, а сделать этого не можешь, да еще и скулить начинаешь, что кругом злые, хитрые, жадные враги, то граждане быстро на свои понятия переходят. А там и до лопаты в жопе уже близко.

– Ты что это так разошелся? – искренне удивился реакции приятеля Михаил. – Здесь, кстати, тоже по понятиям живут, а закон, если и есть, то исключительно для бедных. Только все это они за сотни лет прятать научились. И мы им здесь точно не нужны. И зря ты так уверен, что они нас не боятся. Посмотри вокруг: да они на самом деле ожирели и прогнили до основания – их толкни посильнее и посыпятся. Так что мы еще посмотрим, кто кого сожрет.

Михаил Борисович Чернуха так и стоял на веранде перед домом в своих смешных белых растянутых трусах. Было ощущение, что вопрос, который мучил его долгое время, сейчас наконец решился. И он этому был очень рад.

– Когда СССР еще существовал, то они от страха в Европе витрину капитализма сделали, – Михаил говорил негромко и убедительно, иногда взмахивая рукой, как когда‑то на комсомольских собраниях. – Раскошелились и из пары стран сотворили западную сказку. Смотрите мол, как хорошо жить при нашей буржуинской власти. Тридцать видов колбасы… Потому что боялись, что их свои же рабочие, как когда‑то в России, на фонарях вздернут. Мы рты разинули и поверили.

Чернуха будто самому себе обстоятельно объяснял, почему он одним из первых демонстративно сжег свой партийный билет.

– А как своими же руками Советский Союз угробили, витрина стала не нужна. Да и мы тоже. Только ресурсы. Скрипач не нужен. Поэтому скоро кирдык сладкой жизни и в Европе твоей, и в Америке. Не нужны больше эти ожиревшие бездельники. Неужели ты так и не понял, для чего мы эту дрянь в контейнерах возим? Слишком много стало лишних людей, а хозяин теперь один. Ему лишние рты теперь в обузу.

Горемыкин не знал, что ответить. Он прекрасно понимал, что спорить с упертым Чернухой бесполезно. Эдуард вернулся в дом, взял пульт и включил телевизор. Постояв минуту перед экраном, удивленно слушая, что там говорят, подошел к барной стойке, налил в стакан большую порцию виски и немедленно выпил.

– Ты что это прямо с утра? – воскликнул Чернуха, который в этот момент тоже вернулся в гостиную.

– Посмотри сюда! – Эдуард, морщась от виски, показал бокалом в сторону телевизора.

– Ты же знаешь, я с английским не в ладах, – ответил Михаил. – А что там? А это не Генри Мидаса показывают?

– Его, гада. Целый новостной выпуск о нем.

– И что нового? Удвоил свое состояние?

– Как раз наоборот. Его обвиняют в педофилии. И акции всех его компаний летят в пропасть.

– Что-о-о?.. Не может быть!.. Кто обвиняет?

– Кто, кто? – сплюнул в сердцах Эдуард. – Ты что, идиот? Народ Соединенных Штатов…

– Да какой народ? Ты что мелешь?

– Да неважно какой. Важно, что кто‑то, кто покруче Мидаса, решил его раздавить. И у него это хорошо получилось. Такие новости случайными не бывают и после такого зашквара уже не поднимаются.

– А ты говоришь, что это у нас все по понятиям! Вот, смотри! – Михаил подошел к телевизору и постучал пальцем по экрану, – И статейку ему нашли самую нехорошую. Все как у нас дома, – криво улыбнулся он. – А ты что так за него переживаешь? Ты случайно не на него подрабатывал?

Эдуард Горемыкин молчал. Вдруг накатила такая усталость, что даже врать не хотелось.

– Все с тобой ясно, – глубоко вздохнул Михаил и подошел к бару. – За столько лет ничего не изменилось, – он оглянулся на раздавленного приятеля. – Ну, ты не переживай. Он и меня просил за тобой присматривать, – Чернуха тоже налил виски и, покачивая головой, добавил: – Так что получается, что мы оба друг на друга ему стучали.

– Не первый раз, – облегченно рассмеялся Горемыкин. – Судьбина у нас с тобой такая: стучать друг на друга.

Михаил налил еще один бокал и принес Эдуарду.

– У каждого должна быть своя родина. Где родился там и кормись, – сказал он, протягивая виски. – И хорошо жить мы можем только за счет своей страны – ее людей и ресурсов. А чтобы нам подольше продержаться, так и будем дальше играть в либерала и патриота. Пусть люди выбирают кого хотят.

– А что скажут здесь, на Западе? – взяв бокал, спросил Горемыкин. – А Кауперман? Мы же, вроде, на него еще работаем. А вирус этот?

– А для Запада лучше нас и нет никого. Деньги свои мы у них храним. Как когда‑то дань при татаро‑монголах. Получается, что финансы наши на них работают. У себя ничего толкового не делаем, чтобы им конкуренцию не составить. Да уже и не сможем, потому что разучились, а кто еще что‑то делать умеет, тот мечтает сюда уехать. Лучше нас им никого не найти. Преданные и верные, – Михаил вернулся к бару и налил еще виски. – Кауперман говоришь? Видишь, как у них тут все неоднозначно. Не только мы жрем друг друга как крысы в банке… У них все так же… А вирус? Есть ли он вообще? Или кто‑то решил хорошо заработать на панике или еще как, – Чернуха выпил, не предлагая товарищу. – Пойдем теперь город посмотрим. Убедимся, как они здесь загнивают.

«Такие мы с тобой преданные и верные, что готовы друг друга в сливной канаве утопить за тридцать монеточек, – усмехнулся про себя Горемыкин. – Но, похоже, что нам до самой смерти придется  друзьями прикидываться… Пока друг друга не сожрем», – подумал он, зная, что его приятель думает точно так же.

Глава 21

Доктор Кауперман был в восторге. Все центральные информационные каналы превратили небольшой фильм о Генри в лавину, которая за несколько минут сокрушила все его предыдущие заслуги.

«Вот так: жил себе человек, создавал новый мир, что‑то планировал, на что‑то надеялся… Вкладывал миллиарды в благотворительность, дружил с президентами и раз… он изгой общества. А было на самом деле что‑то или не было… Кто же сейчас его будет слушать – прошло много лет… Оправдывайся, объясняй, но для всех ты навсегда прокаженный. А всего лишь переоценил свои возможности», – насмешливо думал Кауперман, переключая телевизионные каналы.

Стоимость акций всех компаний Генри Мидаса упала почти до нуля.

«Вот сколько ты стоишь, Генри! – злорадствовал желчный старик. – Все что у тебя было – это только имя, а стоило его потерять, вся твоя империя лопнула как мыльный пузырь».

Каупермана так распирала радость от такой легкой победы, что он не мог спокойно усидеть на месте. Доктор встал с удобного кресла и стал ходить по комнате.

«А все-таки есть радости в любом возрасте. Особенно когда можешь раздавить любого человека как таракана, – подумал он. – Так может ты рано решил на небеса? Ведь точно же неизвестно какие радости будут там. А может, врут все… и ничего я там не буду чувствовать. А если вообще все пойдет не так? А что тогда от тебя останется?» – очередной раз спрашивал он сам себя.

Раньше, после этого вопроса он смотрел на себя в зеркало и видел там дряхлого старика, который уже не способен испытывать никаких эмоций, но сегодня он первый раз за много лет испытал давно забытое удовольствие от того, что еще способен переживать, злиться, наслаждаться своим триумфом. И это ему понравилось.

Он огляделся по сторонам и вдруг увидел все хорошо знакомые ему вещи не как милые напоминания о прошлых днях, а как обычный никому не нужный старый хлам, который он зачем‑то собрал рядом с собой.

«А не рано ли ты себя здесь похоронил, Альберт Кауперман? Если ты еще что‑то чувствуешь, значит, ты существуешь… Здесь! На этой земле. И то, что ты сейчас испытал, ты можешь повторить еще и еще. Здесь на Земле, а не где‑то в компьютерном мире».

Каупермана физически трясло. Он на мгновение подумал, что надо вызвать доктора и вколоть успокоительное, но передумал.

«Эти ощущения стоят того, чтобы рисковать. Как же я все забыл. Как же это замечательно – чувствовать. Чувствовать свою силу. Радость победы. Если есть деньги это можно повторить. И не раз. Ставить цели и достигать их. Что может быть прекраснее…»

В следующий час он сделал несколько важных распоряжений. Для начала приказал скупить все акции Генри Мидаса. «Его империя должна стать моей к вечеру!» – принял он решение.

Потом посмотрел, что происходит с акциями других крупных мировых компаний на фоне информации о вирусе, который начал распространение в Китае и постепенно заполнял весь мир. Цены падали на все промышленные гиганты: на нефть, сталь, автомобили, самолеты – все дешевело.

«Паника всегда распространяется сильнее ее причины, и мы ее можем хорошо усилить. И для этого нам и пригодится то, что мы заберем у бедного Генри… Его медиаимперия. А что он, кстати, хотел? – вдруг задумался Доктор. – Получить власть над миром? – Кауперман несколько раз глубоко вздохнул, предчувствуя появление новой идеи, которая может внести смысл в его жизнь. – А что если?.. – он так разволновался, что ноги подкосились и он упал на диван. – Что если дождаться, когда акции основных мировых компаний станут стоить дешевле той бумаги, на которой они напечатаны, и все скупить? Обрушить мировой рынок на фоне надвигающейся эпидемии, имея власть над всеми основными информационными агентствами, проще простого. Этого же хотел Генри. Отличная мысль. Я же реально могу купить весь мир. Все будет принадлежать Альберту Кауперману: арабская нефть, российский газ, немецкие и японские технологии, китайские заводы и даже американские банки… – голова у него кружилась. – Да, ради этого стоит еще пожить… А что делать с проектом?»

Кауперман вспомнил, как два года назад ему позвонил старый знакомый, тот самый, похожий на мумию фараона, и предложил очень интересное новое дело. По его рекомендации через час к Доктору Кауперману приехали два незнакомца и коротко объяснили суть идеи. Он тогда ничего не понял, но, естественно, согласился. Ему тогда очень понравилась возможность получить вечную жизнь. Но главной причиной, почему он вложил в проект «Рай» огромные деньги было то, что отказать тому странному человеку он не мог.

Но сейчас все изменилось. Кауперман вообразил, что сейчас тот уникальный момент, когда у него есть возможность не просто стать одним из самых влиятельных людей мира, а стать первым из них.

После этого он вызвал помощника и приказал законсервировать проект «Рай». А потом пригласил врача.

– Я решил еще немного пожить, доктор. Что вы на это скажете? Что посоветуете? – спросил Кауперман своего лечащего врача.

– Отличное решение. Те ваши эксперименты мне никогда не нравились, – облегченно ответил врач. У него была большая семья, дети внуки и он не хотел стать совершенно непонятными ему гигабайтами информации в огромном светящемся яйце.

– Это была шутка, не принимайте ее всерьез, – похлопал его по плечу Кауперман.

– Я могу подготовить очередное донорское сердце – это главное. А потом мы еще раз поменяем и все остальное. Вы проживете еще сто лет. И не где‑то неизвестно где, а здесь.

– Это хорошо, готовьте все что нужно. Мне вдруг страшно захотелось еще пожить.

«Спасибо тебе Генри. Ты невольно вдохнул в меня новую жизнь. Что ты там еще хотел сделать? Сократить население? А что, это тоже неплохая идея: ведь чтобы кто‑то жил долго, кто‑то должен умирать быстро, – Кауперман засмеялся тихим скрипучим смехом. – Если мне придется еще пожить в этом мире, то хорошо, если он не будет сильно засран. Людей действительно стало слишком много. И все они едят, пьют, рожают себе подобных и никому не нужных детей. Человек не должен жить долго, я это по себе знаю. А то взяли манеру: до сорока живут для себя, потом рожают детей, потом опять для себя. Покупают новые машины, строят большие дома, катаются по всему миру. Бабушки хотят внуков, правнуков, прапра… Наша хрупкая планета всех не выдержит. Почему нет динозавров? Да потому что слишком много жрали!»

Глава 22

Диана подошла к машине, которую к главному входу подогнал старик‑садовник. Это был Jeep Wrangler уже без своей брезентовой крыши.

– Хочешь за руль? – спросила Диана.

– Пока не очень, – ответ Иван, пропуская ее на водительское место. – Я лучше посмотрю по сторонам. Ты же обещала мне показать город.

На самом деле не только из‑за этого он решил поехать пассажиром. В голове у него все так смешалось, что хотелось подумать, попытаться разобраться. Неделю назад все было ясно. Он вообще не планировал ввязываться в это дело и приехал в Контору написать рапорт об отставке. Хотел же все бросить и уехать с Марией в теплые края. Уехал… но без Марии. И сейчас его подозревают в измене, в предательстве.

Иван посмотрел на красивую девушку рядом с собой. «И у Марии для этого могут даже появиться основания». Понимая нелепость ситуации, он рассмеялся.

– Ты чего? – спросила Диана.

– Это я над собой.

– Что ты хотел бы посмотреть?

– Знаешь, больше всего мне хотелось бы туда, где людей поменьше.

Ивану, может быть, первый раз в жизни захотелось спрятаться. Как в детстве: натянуть на голову толстое теплое одеяло, сделать из подушек крепость и улететь на этом корабле на другую планету.

– Это можно, Но сначала я хотела бы показать тебе, где я провела юность, – улыбнулась Диана.

Через несколько минут они выехали на набережную, оставили машину и пошли пешком. Посмотрели на морских львов, развалившихся на деревянных плавучих платформах, на скалистый остров с разрекламированной на весь мир тюрьмой Алькатрас. Диана хотела уговорить Ивана прокатиться на сверкающей разноцветными лампочками, музыкальной карусели, но была большая очередь из туристов и они вернулись на стоянку, чтобы ехать дальше.

Целью Дианы была маленькая площадь в районе Кастро, где в небольшом кафе и нескольких комнатах над ним она провела лучшие моменты своей юности.

Сегодня неожиданно для себя она почувствовала сильное желание вернуться в то беззаботное время. Скинуть с плеч чужую ношу и пожить так, как подсказывает сердце.

Она так размечталась, что не обращала внимания на чередующиеся спуски и подъемы, когда они, подлетая вверх, неслись по Маркет‑стрит. На пересечении с Кастро‑стрит Диана заметила заправку «Шеврон» и вспомнила, что надо залить бензин.

Проехать к колонке оказалось не просто. Вокруг была большая толпа с самодельными транспарантами. Они старались никого не пропускать. Полицейским с трудом удавалось сохранить узкий проезд.

– Может мы поедем куда‑нибудь в другое место, – предложил Иван, с опаской поглядывая на митингующих.

– Ничего страшного, – заверила Диана. – Здесь агрессия, в принципе, невозможна. Вокруг живут милые люди.

Она хотела заправиться здесь потому, что ее кафе было как раз напротив. И машину можно было оставить здесь на стоянке.

Иван посмотрел вокруг. Большую часть толпы составляли молодые  здоровые афроамериканцы. Их поддерживали веселые ребята в разноцветных париках, в странной одежде или вообще почти раздетые.

«Отдайте черным наше черное золото!» – скандировали и те, и другие.

«Ангольская и нигерийская нефть должна принадлежать Африке», – было написано на плакатах.

– Почему столько белых беспокоится о черном золоте для черных? – спросил Иван.

– Все они из меньшинств: одни из расовых, другие из сексуальных. Поэтому всегда стараются поддерживать друг друга.

Иван подумал, что вряд ли черные парни, если случится что‑то серьезное, будут помогать кому‑то еще кроме себя, но промолчал.

– Вообще-то митинг на заправке не самая удачная идея, – он оглянулся по сторонам. Вся улица была застроена очень симпатичными   двух‑трехэтажными домиками, вплотную прижатыми друг к другу. – Российские революционеры говорили: «Из искры возгорится пламя».

В эту же минуту недалеко от них вспыхнуло облитое какой‑то горючей жидкостью колесо, скорее всего специально привезенное для этой цели. Черный дым заполнил все вокруг. Диана не стала ждать своей очереди, объехала заправку и через стоянку выехала на шоссе.

Она усмехнулась про себя, вспомнила Иерусалим и подумала: «Наверное, кто‑то очень не хочет, чтобы у меня с этим парнем что‑нибудь получилось».

Через полчаса город остался позади. Они ехали по лугам, на которых паслись такие же коровы, как где‑нибудь в российской провинции. Да и местность вполне напоминала поля где‑нибудь под Орлом или Курском.  Иван опять вспомнил о вчерашнем разговоре. Сейчас он был уверен, что вся эта затея действительно была неправильной. Но что делать дальше, он не знал.

Девушка за рулем тоже молчала и лишь когда они подъехали к каким‑то холмам и припарковали машину, спросила, повернувшись к Ивану:

– Думаешь о разговоре со своим руководством?

Он, не отвечая, смотрел в сторону, совсем не собираясь говорить с ней об этом.

– Извини, я случайно слышала твой разговор. Думаю, ты зря об этом так сильно беспокоишься, – Диана положила руку ему на колено. – Предать можно только самого себя. Потому что ни за что другое ты отвечать, в принципе, не можешь.

– Есть же такое понятие, как «Родина»… И что делать, если она считает тебя предателем?

Диана вдруг звонко рассмеялась.

– Прости, пожалуйста, но я не понимаю, о чем ты говоришь. Для меня нет такого понятия. Это очень, очень абстрактно. Люди абсолютно разные, даже если живут на одной территории. С разными ценностями в жизни, с разными убеждениями. Да и те со временем могут меняться. Тем более в вашей большой стране. Невозможно быть хорошим для всех. Да и кто будет судить, что хорошо, что плохо. Это все несерьезно. Пойдем я тебе кое‑что покажу.

– Для многих людей это очень серьезно, поверь мне, – Иван первым вышел из машины и, потянувшись, огляделся вокруг.

Вокруг были невысокие зеленые холмы, а сильный холодный ветер приносил запах близкого океана. Они пошли по тропинке и через несколько минут оказались на крутом гребне. Внизу слева и справа длинные морские волны одна за другой накатывали на скалы. Берег было видно на десятки километров в обе стороны. Холмы круто обрывались в воду, кое‑где образуя узкие песчаные пляжи.

– Вот это простор! – воскликнул, Иван. – И какая мощь во всем этом.

– Только слабым и неуверенным в себе людям нужна толпа. Чтобы  спрятаться в ложной надежде, что она тебя защитит и даст смысл в жизни, – продолжая начатый в машине разговор, стоя за его спиной, негромко сказала Диана. – Для сильных – это лишь обуза.

Иван оглянулся на нее, но ничего не ответил. Они пошли дальше по узкой дорожке к острой части мыса, которая глубоко вдавалась в океан.

– А что там в конце? – спросил Иван.

– Там маяк и для некоторых это не конец, а начало, – закрывая ладонью лицо от ветра, ответила Диана.

Иван уже и сам увидел белый маяк и небольшой домик у его основания. Рядом с домиком кто‑то устроил аккуратный садик с маленькими, но очень яркими цветами всех оттенков. Несколько старых невысоких деревьев из‑за постоянного ветра так и выросли наклоненные к земле.

«Вот бы где остаться, – подумал он, – спрятаться от всех на маяке. Какие же здесь, наверное, волшебные закаты… А может Диана и права… Толпа нужна только слабым».

– Мне надо попудрить носик и я вижу место, где это можно сделать. Подожди меня здесь. Я быстро, – сказала Диана и пошла куда‑то за дом.

Иван пошел к маяку. На скамейке у входной железной двери сидел старик в сером костюме и с необычной тростью. Он поставил ее между ног, положив обе руки на сверкающую на солнце серебром ручку в форме головы какого‑то животного.

Его загорелое лицо было сильно высушено солнцем и ветром, и поэтому Иван решил старик живет здесь на маяке. Он неподвижно смотрел куда‑то вдаль, высоко подняв узкий подбородок с маленькой бородкой. Сухая кожа натянулась на скулах так, что он был похож на мумию.

«Будто фараон на троне», – подумал Иван.

– Здравствуйте, вы не подскажете, где начало осмотра? – обратился он к старику. – И что здесь можно посмотреть?

– Вы как раз стоите на этом месте. Все зависит от того, что вы хотите увидеть, – не поворачиваясь к Ивану, ответил тот.

– А что здесь можно увидеть?

– Отсюда, с маяка, можно увидеть все. Зависит от того насколько вы готовы.

Иван не очень понял ответ этого странного старика. Заглянув за приоткрытую мощную дверь, он увидел черную винтовую лестницу поднимающуюся вверх.

– А вы здесь работаете? – опять обратился он к незнакомцу.

– В каком-то роде, да.

– Наверное, если забраться туда наверх, можно увидеть очень много.

– Поверьте, для этого не надо никуда забираться, все хорошо видно и с этой скамейки, – старик, наконец, посмотрел на Ивана и жестом предложил ему сесть рядом.

– А мне кажется, отсюда видно только ваш замечательный садик с цветами.

– Вот-вот… В этом‑то и дело. Люди видят только то, что они хотят увидеть. Так устроен человеческий мозг. И это приводит к большим проблемам.

– Я не очень вас понимаю… Вы о дальтониках или о людях с плохим зрением? – Иван присел рядом. – Вы здесь смотритель?

– Смотритель? – переспросил незнакомец. – Наверное, можно и так сказать, – согласился он. – Но не только здесь… Я, в некотором роде, вообще смотритель.

– За туристами?

– Да-да. За туристами… и не за туристами. Я, молодой человек, присматриваю за всеми людьми.

«Дедушка здесь понемногу сходит с ума от одиночества», –  заключил  Иван.

– И как же мы на ваш взгляд?

– Да как-то последнее время не очень, – улыбнулся дед и посмотрел на Ивана.