Грани бытия. В поисках смысла. Сборник

© Константин Озеров

Родословное сознание. Поиски сегодняшнего дня в прошлых веках

«…личность задавлена историческим наследием и сознает себя лишь сторожем родовых сокровищ».

«Самая старинная из привилегий (нобилитета) заключалась в том, что их потомкам (…) дозволялось выставлять восковые изображения умерших предков в фамильном зале у той стены, где была написана родословная».

Пока меня не сбила машина, я жил как многие дети разведенных родителей «на улице». Мать вяло интересовалась моим учебным “успехами” в школе, удивляясь в конце триместра только количеству двоек и троек в дневнике. После непродолжительных «моралей» она ставила свою подпись Банцевичуте-Вабалайте и забывала о моих «неудах» на следующие три месяца. По выходным дням я ходил в новую семью отца. Там меня вкусно кормили, и я сутки напролет смотрел телевизор. От «АБВГдейки» до «Вокруг Смеха» с пародистом Ивановым.

В маминой квартире, где я прожил с первого до восьмого класса, телевизора не было никогда. То ли по нашей с нею бедности, то ли по отсутствию у матери интереса к советскому официозу. Мать и дома-то почти никогда не сидела. Много времени я проводил сам по себе. Бесконечный фейерверк развлечений с пацанами… Приводов в милицию не было, но служители порядка иногда звонили в дверь нашей квартиры. Я прятался в шкафу от страха. Пронесло как-то. Обожал я попасть помидором с седьмого этажа в прохожего. А как горящий самолет пустил! Пожар был потом на третьем этаже, на балконе, куда упал мой «сбитый Мессершмит». Мент долго звонил опять в дверь.

Как я уже сказал, мы жили с матерью бедно, иногда только на скудные подачки отца. Официально мои родители не разводились, поэтому деньги отец давал «по настроению». А мать моя годами нигде не работала, хотя имела два диплома: физматовский вильнюсского университета и ВГИКовский. Не хотела работать «на советы». Отца это злило, и он не хотел кормить свою бывшую жену, «бездельника и картежника». Я стеснялся, что ходил зимой и летом в лыжных ботинках, с торчащими подошвами для крепления. Даже толкового портфеля у меня не было. Вместо портфеля мне бабушка отдала квадратный черный саквояж, оставленный ей за работу в счетной комиссии по переписи населения СССР. Чтобы я не так комплексовал из-за своего "фельдшерского" чемоданчика, бабушка приклеила красочную картинку с видом города Зальцбург.

Учился я в литовской школе, куда меня определила мать. Русский язык нам давали с 1-ого класса, по три часа в неделю. С 5-го класса начался и английский.

Одиннадцать лет моя фамилия в школьном журнале писалась на литовский лад – Ozerovas. Мышиный хвостик из "ас" меня иногда раздражал, но я тешился тем, что с хвостиками в Вильнюсе стояли памятники Пушкинасу и Левасу Толстоюсу.

"Полукровки" всегда находятся под пристальным взглядом их "чистокровных" сородичей, пытающихся определить, по чью же ты "сторону баррикад". И меня все время «брали на зуб», как монету, определяя, из какого я металла. И с пяти лет я привык жить в подполье, скрываться в дебрях, видимых и невидимых. Одним словом, был достойным внуком двух своих дедов. Один, потомственный русский дворянин, многие годы проработал замминистра связи в Литве, так и не вступив в Коммунистическую партию, а другой, по матери, литовец. Звали его земляки «князем» за добрый и веселый нрав.

Моя мать подростком была на четыре года вывезена в Сибирь со своей бабкой эстонкой Розалией Тюстик и дедом поляком Станиславом Банцевичем. Там же в Сибири провели долгие годы и другие мои родственники по материнской линии, сосланные туда еще до начала Великой Отечественной войны. Когда в Литву согласно зловещему пакту Риббентропа-Молотова вошли Советские войска, из Литвы в Сибирь потянулись эшелоны с "классово чуждым элементом". В основном, сорвали с насиженных мест «соль литовского народа»: крупных землевладельцев, католических ксендзов, военную и интеллектуальную элиту. На лесоповале в Красноярском крае в лагере Решёты умер мой прадедушка – литовец Антанас Вабалас. Он был депутатом литовского сейма и отцом семи детей. Прабабушка Паулина два раза пыталась убежать домой в Литву, но ее ловили и отправляли назад. На Алтае, в поселении Черемшанка она умерла в 1954 году, прожив в ссылке 14 лет.

Но не только русские морозы и лесоповалы убивали. Моего прадеда, 80-летнего поляка, в 1942 г. убил немец из проезжавшего мимо усадьбы грузовика. Просто так, для забавы. Немцы похохотали и уехали, играя в губные гармошки.

Моя литовская родня не любила русских. А русская родня литовцев, потому что прабабушку и брата бабушки немцы вывезли в вагонах из Новгородской деревни и отдали литовскому кулаку под Шауляем в рабство в 1941 году. Оттуда в 1944 г. перевезли в Германию и заставили работать на военном заводе. Освободили их американцы… Брат бабушки прожил длинную жизнь в Ленинграде, а прабабушка приехала к дочери, моей бабушке, и в 1949 году умерла. Похоронена на русском кладбище в Вильнюсе, на Липовке. Я намеренно оставлю свою литовскую сагу, дабы меня не начало мутить от раздвоения нравственных оценок одних и тех же событий в истории Литвы.

Итак, пока меня не сбила машина, я не сосредотачивался на мысли о своих предках. Знал отца, мать и бабушку по отцу. На фотографиях видел, каким был дед, и представлял его только по рассказам. Кем были предыдущие люди, знал очень фрагментарно и не имел времени этим заниматься. Мелькание ежедневных сюрпризов было важнее. Жил маленькими радостями школьных забав и приключений во дворе.

17 марта 1983 г., меня, перебегавшего дорогу в неположенном месте, сбил красный «Москвич». Отлетел я метров десять. Сила удара была такова, что я своей головой помял верхний угол машины у лобового стекла. Потом врачи говорили, что я «чудом» остался в живых. И три года хождения на костылях мне всегда казались «игрой в фантики» по сравнению с возможностью отправиться к праотцам. Свое пребывание в предбаннике «жизни загробной» я помню достаточно отчетливо, но здесь об этом говорить не время. Не та тема.

Став инвалидом на костылях, я окунулся в абсолютное одиночество, и НОВУЮ, теперь уже исключительно умственную жизнь. Невыносимую тоску больничных палат скрашивали книги, уколы понтапона и лечащий врач. Он приходил к моей кровати каждое утро в белом халате. Как ангел с гаечным ключом, он подтягивал обручи аппарата Гавриила Абрамовича Илизарова. Обручи сдвигали спицы, просверленные через кости голени и стопы. Кости сдвигались в свою очередь. Спицы рвали кожу и мышцы.

12 спиц и 24 отверстия, вспухших и гноящихся. Каждый день мой московский ангел из ЦИТО молча и бесстрастно, не обращая внимания на мои стоны, сдвигал по миллиметру кости левой ноги до нужной длины. Я тоже привык к этому движению. Я и теперь по миллиметру люблю сдвигать себя с накатанного пути.

Помимо переломанной ноги, у меня в 1983 году произошло соприкосновение с миром "иным". После перенесенной черепно-мозговой травмы (ушиб и кровоизлияние мозга) я полтора месяца пролежал в больнице в палате с "тяжелыми пациентами» и очень напугал своих родителей перспективой, что останусь пожизненным идиотом. А врачи сильно сомневались, выживу ли я вообще, хотя бы полубезумцем. От морга я, славу Богу, отвертелся, но, все мои знакомые в один голос заявили, что после аварии меня словно подменили. И внутренне, и внешне.

Быть может, по законам кинематики энергия, сбившей меня машины, передалась мне и я полетел, отбросив костыли, по жизни, как пушечный снаряд.

Я все время читал книги. Их приносил и присылал отец. Размышления о прежней моей беспутной и бесцельной жизни, наблюдения за "угасанием” соседей-горемык по больницам – сильно перекроили мой характер и интересы.

О моем русском деде бабушка много не рассказывала. Она называла его "белоручкой”, "барином, который гвоздя за жизнь не забил”. Зато мой дед любил читать книги вслух по вечерам, играть на пианино, посмеиваться над трудовым энтузиазмом восставших масс. Нос у него был большой, с аристократической горбиной. Он умер рано, после 4-го инфаркта, живя в гражданском браке с третьей женой еще до моего рождения.

От деда осталась лишь папка с разрозненными листами воспоминаний и фамильный альбом, где под каждой фотографией он заботливо напечатал, кто и когда изображен на снимке. Добротные, качественные снимки 1908–1912 годов, на твердой картонной основе с адресом и медалями фотографов. Я очень любил их рассматривать. Прапрадед у рояля, на другом снимке он на даче с женой (второй) француженкой. Её он привез ее из Марселя. Оттуда же и чудный графинчик для водки, который сверкает гранями в нашем серванте и по сей день. Был на снимках и прадед, в 1906 году молодой и веселый гардемарин у пушки на бастионе Петропавловской крепости. На одной из последних фотографий 1936 года у прадеда изможденное лицо, с уставшим от жизни взглядом. Не прошли даром беспредел революции, гибель родни, Бутырская тюрьма и ссылка в Сибирь. Третью волну репрессий ему пережить не удалось – в 1938 г. его с моей прабабкой, дочерью потомственного почетного гражданина г. Кронштадта Алексея Ушакова, расстреляли свои же, русские люди, в Большом Доме на Литейном проспекте.

Помню, однажды я сидел с моим классруком, госпожой Морквене, в писательском кабинете отца. Мы в перерывах между уроками пили чай. (Когда меня выпускали из больниц, ко мне домой приходили учителя, и поэтому я не отстал от своих бывших одноклассников. Спасибо моим школьных учителям, пожизненное). Так вот, «тамста» Морквене вдруг заинтересовалась вензелями на серебреных ложечках с буквой «О». Я ей объяснил, что это наше фамильное серебро. Затем она стала рассматривать предметы, которыми отец украсил стену над письменным столом.

Среди прочего, ее внимание привлекла фотография русского броненосца «Сисой Великий» в Порт-Артуре. На снимке 1900 года даже виден кусочек китайской стены, сползающий по склону к бухте. В правом углу этой фотографии под стекло была вставлена карточка моего прапрадеда, командира броненосца. На фотографии мой прапрадед, Мануил Васильевич, запечатлен в адмиральской форме с “орлами на плечах”, с "классической”, соответствующей IV рангу табели о рангах, бородой патриарха, разведенной надвое.

Мой классрук, г-жа Морквене, была историком, и у нее глаза полезли на лоб, когда она прочитала фамилию командира броненосца.

– "Это кто?”. А я смутился и промямлил, что «кто-то там, точно сам не знаю». Ведь не стал бы я пересказывать г-же Морквене страницы из книги Новикова-Прибоя "Цусима”, или то, что мои предки жили в Санкт-Петербурге и были верными сатрапами царя. В Литве к учителям обращаются только «Тамста мокитоя» (уважаемая учительница). И только их по фамилии мы различали. Ни одного имени или отчества литовского учителя за все 11 лет я так и не узнал.

После поступления в Ленинградский институт, я продолжал исследовать свои фамильные корни. Фамилия Озеров, надо признать, достаточно в России распространенная, но известная людям благодаря комментатору Николаю Озерову, ныне покойному, поэту Льву Озерову и режиссеру Юрию Озерову.

За четыре года учебы я перелистал тысячи книг, выписывая всех Озеровых, попадавшихся мне на глаза. Записи копились и постепенно выписками был забит мой письменный стол. Кое-что пришлось отвозить домой, в Вильнюс, на хранение отцу. Он, помнится, вначале приветствовал мои поиски, с интересом читал записи с набором имен и дат, но затем отношение его переменилось. Он стал как-то искоса поглядывать на меня, читавшего, к примеру, взахлеб выписку про очередного Озерова, "сосланного Екатериной на Нерчинские рудники за призывы к недовольству среди гвардейцев”, и демонстративно трогать слюнявым пальцем мой лоб. Не болен ли я?

Я видимо был похож на безумца, который не мечтал залезть "девке под юбку” или найти в жизни более серьезного дела, чем просиживание молодых лет в архивной и библиотечной пыли. Да, с девочками я был суховат, носил то, что мне давал в каждый мой приезд отец, питался в рабочей столовке около нашего общежития бесконечными солянками и "азу”. Чувство, что где-то лежит ключ к разгадке моего прошлого, все время двигало меня вперед, придавало сил и крепило надежду на успешный исход моих родословных изысканий.

Принадлежность предков к дворянскому сословию дает почти 100 % гарантию, что сохранились поколенные росписи в одной из 6-ти дворянских книг какой-нибудь российской губернии. Кроме того, многие дворянские роды изучались и публиковались генеалогами. Даже, если предки не были дворянами, но служили в городах чиновниками или в церквях, то они, наверняка, отмечены в дореволюционных "Адрес-календарях" российских губерний.

Основная проблема с моими разысканиями была в том, что я мог лишь предположительно определить родственные отношения между Озеровыми, даже указанными в разборных десятиниках одной и той же вотчины. Версий было много, но разброс фрагментов, и гипотетичность родовых ветвей, придавало моим занятиям, в глазах отца, сильный привкус шарлатанства.

Когда в очередной свой приезд, я сразу завел разговор о новых открытиях, отец хмуро посмотрел на меня, и сказал, "ты совершенно не думаешь о своем будущем. Как бы ты не стал последним в нашем роду". У нас не было родственников Озеровых. Я процитировал ему А. П. Флоренского, написавшего в "Именах", что "Константин – характерное имя падающих культур, кончающихся направлений мысли и отдельных родов". Мы посмеялись, правда, не очень искренне. Затем я положил перед отцом двадцать отксерокопированных страниц из работы А. Сиверса "Родословие Озеровых". Там были поименно расписаны все 126 Озеровых (12 колен) из 2-ой линии, включая моего деда Валерия Григорьевича. Эту книгу А. Сиверса мне дал почитать, подрабатывавший тогда в библиотеке имени Салыкова-Щедрина мой друг и однокурсник Дмитрий Юрьевич Шерих, ныне главный редактор «Ведомостей» в Сант-Петербурге.

Более 500 Озеровых были расписаны в 9-ти линиях рода, связующее звено между которыми "едкостью времени истребилось". Соглашаясь с фактом, что "легенды" об иностранном происхождении были на ходу у многих исконно российских дворянских родов, я не мог оставить без внимания запись деда в своих мемуарах, что наши "предки пришли из Чехии еще во времена Куликовской битвы".

В США, в прекрасных фондах университетской библиотеки, я сделал интересные открытия. Но при этом я запутался окончательно. Без стакана водки стало невозможно разобраться в "шатаниях" Озеровых по европейским государствам. В польском биографическом словаре были указаны дворяне с фамилией Озория, а герб Озория "якоби в 1396 року з Чех прзинесен". В чешском гербовнике в описании герба Орозовцев написано: " наистарши знами предок нашего роду, Фридрих Ян, походал з России на преломе 11 и 12 сторочья”. В чешских летописях упоминаются паны Озорови (1450 г.). Я, как собака-ищейка, сбился со следа и начал бегать по кругу: Чехия-Польша-Россия и обратно. Происхождение моих предков стало казаться "темным и непонятным, как история мидян”. Примечательно, что у польских и чешских Озеровых почти одинаковый герб – колесо с крестом. Среди далматских благородных родов есть Орзы. В испанских биографических словарях я обнаружил целый сомн "христианских кабальеро” Озорий и Озоресов, упоминавшихся в одном ряду с "кабальеро” Сааведрами, предками автора «Дон-Кихота». Эти кабальеро во времена реконкисты также могли быть моими родственниками, раскиданными за столетия по всей Европе. В «Песне о Роланде» упоминается баварский рыцарь Ожер.

На гребне каждого сгиба отечественной истории с 15-го века я вижу "своих”. Среди них были бояре, боярские дети, московские и провинциальные дворяне, наместники, воеводы, стряпчии и стольники, стрельцы, потешные солдаты, гренадеры, гвардейцы, генералы, сенаторы, губернаторы и дипломаты, драматурги и предводители дворянства. Сомневающийся, смотри работу А. Сиверса "Родословие Озеровых”. Известия Русского генеалогического общества. т.4. СПб, 1911 г.

Знание истории через генеалогию приучает мыслить конкретно, а не абстрактно. Не "цельными мазками” концептуальных утверждений, а "точками” правды жизни отдельных личностей. История складывается из мириады точек. Человеческие деяния часто теряются в тени бытоописаний царей и выпадают из социологических схем в головах теоретиков.

Также, познакомившись с послужными списками конкретных людей, я перестал думать о российских военных, как о генералах Иволгиных и Скалозубах. Россию собирали, строили и защищали миллионы серьезных, умных и талантливых людей. От них потом отталкивались "маргиналы” Пестели и Керенские.

Из моего родословия, я знаю, что в 1487 г. дети боярские князя Андрея Можайского (кстати, брата Ивана III) Нечай и Лиходей Озеровы со своими людьми "жгли села и грабили литовские волости”, даже "Пречистую церковь выбрали, што коли было”. В чем Иван III обещался королю польскому Казимиру разобраться.

Столетием позже, в 1571 г. Иван Грозный послал на Соловки воеводу Михаила Озерова, о котором биографический словарь упоминает как о "польском” воеводе. Михаил Озеров погиб на Соловках, защищая наш северный форпост от шведов и кемских немцев. Об этом эпизоде отечественной истории есть замечательный роман В. Толмасова “Соловки”. Приход к царствованию Петра Великого был отмечен многочисленными драматическими событиями. Одним из активных участников стрелецкого бунта и сторонником Милославской был стрелецкий полковник Иван Озеров (указанный в росписи первой линии Озеровых под № 56). Историки указывают, что этот полковник был из "кормовых иноземцев”. А писатели добавили, что он был очень хорош собой и в него влюбилась приближенная Софьи Милославской. Романист К. Мосальский в сноске к тексту указывает, что "настоящая фамилия Озерова была другая. Тогда все иностранные фамилии переделывали на русский лад”.

Из нашей (2-ой линии) первым документально зафиксирован Федор Озеров, живший на рубеже 16 века. Его потомки разветвились к 20 веку так широко и так далеко, что мой дед в воспоминаниях лишь указал про "многочисленных до революции родственников”.

Во всех войнах прошлых веков сражались за Россию мои предки и родственники. Озеровы сражались с французами на Бородинском поле, с турками в Болгарии. Будучи военной опорой государства, усмиряли астраханских татар, кавказских горцев и польских повстанцев 1863 года.

В Военно-Морском Архиве ВМФ в Санкт-Петербурге хранятся послужные списки всех моих предков и родственников служивших на флоте со времен Петра 1-го. Я даже видел автограф своего прапрапрапрапрадеда. "Андрей Озеров руку приложил” было подписано в конце пожелтевшего послужного списка конца 18-го века.

Выше всех на военном поприще продвинулся мой прапрадед, Мануил Васильевич. В 1907 г. в Царском Селе Николай II "соизволил отдать” приказ № 797 по Морскому Ведомству (пухлый томик "Приказов” стоит на полке в читальном зале Российской национальной библиотеки) о произведении Мануила Васильевича Озерова в контр-адмиралы с увольнением от службы.

Естественно, что фигура контр-адмирала завораживала меня и я провел не один месяц в военно-историческом архиве ВМФ. Здесь на Миллионной я поднимал архивные документы, рапорты уцелевших командиров русских кораблей и воспоминания офицеров с броненосца "Сисой Великий” о Цусимском сражении.

На основе архивных материалов я написал статью о Цусимском сражении и героической судьбе броненосца "Сисой Великий”. Опубликовать в российских журналах эту статью не удалось, зато неизменно приходили вежливые ответы, "…к сожалению, напечатать не можем, так как портфели редакций переполнены более актуальными материалами”. Статья была напечатана уже во время моей учебы в США в одном из вильнюсских журналов.

Благодаря одной из американских гуманитарных программ, поддерживающей молодых российских ученых, а именно IREXу, я прожил два года в США. Помимо усвоения учебного материала в университете штата Северная Каролина, я продолжал родословные разыскания. Эх, если бы у меня были такие же возможности искать родственников в России, какие у меня были в Америке. В одной из баз данных обо всех, живущих в США людях, с адресами и телефонами, я нашел 46 Озеровых, раскиданных по разным штатам. Им всем я послал письма, где просил откликнуться, если история их предков “хоть каким-то боком” напоминает историю моих предков. Одна пятая Озеровых мне ответила письмом или позвонила. К сожалению, они все оказались только однофамильцами.

Но один клан родственников мне все-таки посчастливилось найти. Еще до отъезда в Америку внучка князя Шаховского, Елена Дмитриевна, мне как-то сказала, что видела фамилию Озеров в редакторском составе одного из наших эмигрантских журналов «Русское Возрождение». Я узнал адрес “этого” Озерова и дважды пытался установить с ним контакт. Но безуспешно. На мое письмо он не ответил, на просьбу позвонить мне, оставленную на автоответчике, не позвонил… Через полгода я позвонил еще раз и все-таки поговорил со своим "американским дядюшкой”. Как выяснилось, наш общий с ним предок, Григорий, жил в 17 веке. Я конечно изумил моего "дядюшку” своей одержимостью и настойчивостью. Мы сопоставили наши родословные таблицы. Его дед в них указан под № 112, а мой под № 124. Генеалогические росписи вещь неопровержимая. Установив факт нашего родства, мой "новообретенный дядюшка” любезно пригласил к себе в гости в Нью-Йорк.

Мне повезло побывать у Николай Николаевича, профессора Колумбийского и Йельского университетов США, в гостях в его квартире в Манхетэнне, рядом Центральным парком. Мы много гуляли с дядюшкой по 5-ому Авенью. Целую неделю я жил в его частном доме в Глен-Кове. Очень приятная состоялась встреча. Примечательно, что четверо внуков моего дядюшки по-русски уже почти не говорят.

Теперь мы переписываемся изредка с его женой, Софьей Сергеевной, урожденной Гагариной, и внучатой племянницей философа С. Н. Трубецкого. Радостно бывает получить на Рождество письмо от родни в Нью-Йорке, как маленький пример соединения времени в одну непрерывную линию.

В Интернете Озеровых из США можно найти в списках потомков Екатерины II, так как они породнились с Осоргиными, и с графским родом Бобринских, внебрачной линии сына императрицы[1].

Большой сторонник родословных поисков отец А. П. Флоренский указывал, что для человека “необходимо знать, представлять и синтезировать в своем сознании прошлое своего рода, закреплять его всевозможными способами”.

Непросто поддается синтезу в моем “литовском” полушарии мозга информация о том, что мой родственник, А. Ф. Озеров, состоял с 1864 года адъютантом при графе М. Н. Муравьеве в Литве. Этого графа литовцы до сих пор называют “вешателем” за жестокую расправу над участниками восстания 1863 года. Но “русское” полушарие быстренько подкидывает “литовскому” информацию про Михаила Даниловича Озерова, о котором осталась запись в разборной десятне 1613 гола по Зубцовской вотчине: “Головою своею и службою добр, да на государевой службе быть не с чего», так как «государевы земли лесом поросли, с литовского разорения”.

В чем смысл скрупулезных поколенных росписей с точным указанием всех важнейших событий в жизни человека? Он спрятан где-то в глубине основ бытия, там, где командиры броненосцев сходят последними с гибнущих кораблей, там, где ходят их потомки, бедные литовские мальчики в лыжных ботинках.

1998 г.

П.С. Это эссе было удостоено 1-го места на всероссийском конкурсе «Мое родословие», объявленное журналом «Смена» в 1999 г.

Рассказы разных лет с 1985 г.

За 4 рассказа на литовском языке мне было присуждено 1-е место на республиканской литературной олимпиаде имени Ю. Янониса[2] (по прозе) в Литве 1986 г. среди учащихся средних школ.