Призрачная. Повесть об анорексии

Думала о том, что это теперь навсегда, и пыталась представить себе, как это — навсегда.

Думала о том, что тело оказалось гораздо умнее меня.

* * *

Сначала соблюдать диету было трудно, но потом я втянулась. Поняла, что чай и кофе без сахара гораздо вкуснее. А ещё постройнела и стала казаться себе более сильной — шутка ли, когда окружающие едят всё подряд, я держусь.

Так прошло месяца три-четыре. К тому моменту выяснилось, что псориаз не так-то прост, но я пока не знала о современных методах лечения. Из дневного стационара меня выпустили недолеченной, сказав мазаться гормональными мазями и пить антигистаминные препараты, пока бляшки не исчезнут до конца. Они не исчезали ни при каких обстоятельствах: кожа головы была стянута словно каской, и на руках пестрели пятна. Диета тоже не работала.

Это начинало раздражать: ради чего столько стараний? К чему эти ограничения? Однажды, устав после пар, я купила шоколадку и решила побаловать себя парой квадратиков. Не заметила, как съела всю и тем самым стала слабой.

В груди теснились всхлипы, будто меня кто-то обнял. Так, как этого не хватило когда-то в детстве.

* * *

Пришла весна — пора пикников, и мы с однокурсницами тоже на них поспешили. Сидя у костра и чувствуя рядом чужое тепло, я думала о том, что теперь быть замеченной не так уж опасно, как в детстве. Теперь и я другая, и люди вокруг другие, а потому можно строить свои отношения. Не те, что у родителей, а те, о которых я мечтала вечерами, стремясь надеждами во взрослость. Те, в которых можно доверять человеку, чувствовать любовь и любить в ответ.

Отношений очень хотелось. Они были у многих вокруг — ведь нам, хех, исполнилось уже по восемнадцать-девятнадцать! Они были у подруг и приятельниц, у тех, кто отвращал, почти у всех, только не у меня — и потому так манили.

Верилось, что с ними всё будет иначе. Из них можно получить недостающее и узнать, что такое счастье. Тогда получится обойтись без шоколадок. Тем более что, вернувшись к старому питанию, я от непривычки раздалась в боках и перестала себе нравиться. Но всё равно начала стрелять по сторонам взглядами. В ход пошли все: двадцатипятилетние айтишники, живущие с мамой; курсанты местной военной академии; липкие пикаперы…

Оказавшись в постели у подозрительного парня, который нравился мне лишь наполовину, и выслушав, что за этот месяц буду у него пятнадцатой, а потом узнав, что он не жалует презервативы, я заметила на стене икону. Иисус смотрел с ласковым снисхождением, как бы спрашивая: зачем ты здесь?

Я мысленно поблагодарила Иисуса и сказала уже вслух, что ничего не будет. Убрала с себя чужие руки, встала и неловко натянула чулки. Парень тащился за мной до самых дверей автобуса на остановке, желая знать, как так. Больше мы никогда не виделись.

Устроившись на заднем сиденье в углу и разблокировав экран смартфона, я увидела очередной лайк от того самого незнакомца.

* * *

Тот самый незнакомец с абракадаброй вместо имени и обычной русской фамилией лайкал меня уже не в первый раз. Только раньше аватарки у него не было, а теперь там появилась фотография высокого накачанного парня, который гладил по морде коня-тяжеловеса. Казалось, где-то мы уже виделись. Я не выдержала и спросила, долго ли он будет лайкать и молчать. Молчать он тут же перестал.

Оказалось, мы учимся в одном вузе — он на курс старше — и даже незримо пересекались в корпусе филфака. Данил давно наблюдал за мной и хотел познакомиться, но никак не мог найти повод. Теперь повод нашёлся: ему было совсем уныло, спортивная травма после неудачного жима ногами с весом триста килограммов заставила сесть дома. Он обещал: вот восстановлюсь и впредь буду осторожен. Не пропущу ни одной тренировки без веской причины, ведь это первый приоритет. Я его зауважала как ещё одного перфекциониста, душевного родственника.

Данил оказался серьёзным и в других вещах. Будучи на год старше меня, он не стремился вступать в отношения и планировал сделать первые последними, то есть завести семью. Семью следовало обеспечить, а для этого — рассуждал он — нужны деньги. Чтобы хорошо зарабатывать в будущем, Данил учился на программиста. «Вот, это уже другая планка», — думала я.

Беседа шла легко, и тем же вечером мы созвонились. Ему было интересно всё, что занимало меня: литература, история, философия, социальные проблемы. Стало понятно, что мы продолжим общаться. Переписки уже не так волновали, а ехать к малознакомому парню домой я бы больше не решилась. Мы ждали, пока Данил оправится, и все майские праздники провисели на телефоне. Домашний телефон был в коридоре, и до комнаты шнур не дотягивался. Родители уехали. Я притащила плед в прихожую и сидела там часами, до середины ночи, и разговаривала. Мы узнавали друг друга поразительно быстро, и нам это нравилось.

Наконец Данилу разрешили ходить без костылей, мы собрались увидеться. Одевшись красиво с самого утра, я поймала дозу комплиментов в университете, а затем, подёргиваясь, поехала в назначенное место. За две остановки до нужной Данил позвонил и раздражённо-удивлённым голосом сообщил, что у него проблемы:

«Тут ко мне дядя приехал. По-мужски поговорить надо. Давай в другой раз?»

Встревать в мужские разговоры я не собиралась…

Через несколько дней мы всё же увиделись. Не обращая внимания на катастрофический прыщ над губой, добродушный, улыбчивый и широкоплечий Данил басом сказал, что я чертовски красиво выгляжу. Земля ушла из-под ног в прямом смысле — он меня поднял на уровень своего почти двухметрового роста. Вместе со мной продолжала подниматься и планка.

Всё было так, как нравилось мне. Стандартные свидания с красной розочкой в кафе и с такси в конце сковывали и даже пугали. С Данилом мы просто зашли в торговый центр, купили там фруктов и воды, поехали гулять в лес. Сюрпризом стала машина — среди моих знакомых в девятнадцать лет никто не водил.

Отвозя меня домой после жаркой майской прогулки, Данил взял мою руку на светофоре и признался, что давно искал именно это ощущение. Я ответила, что тоже.

* * *

Всё развивалось стремительно, три главных слова прозвучали недели через две после встречи, и уже через пару месяцев я осмелилась на совсем уж близкий физический контакт. Я была у Данила первой, и он у меня тоже. Может, дело в физиологии, а может, в психологии, но мне было очень больно. Данил решил, что я играю роль или, как тогда говорили, ломаюсь, и его это только забавляло. Глядя ему в глаза, я чувствовала, как тело становится сразу в двух смыслах слова чужим, и покорялась. Иначе с человеком, весившим в два раза больше меня, и не получилось бы.

Наверное, так и бывает с мужчинами — решила я затем. Может, так вообще происходит у всех, только об этом никто не рассказывает. Говорила же мама, что жизнь российской женщины тяжела и нужно уметь терпеть. А я так хотела быть взрослой…

Тем более что мама прекратила меня контролировать и разрешила приходить домой к десяти. Данил хоть и доставал из рюкзака огромные контейнеры с едой по расписанию, где бы ни настал момент, но не так уж фанател от зала, как мне до того представилось. Я списала это на влюблённость. Мы с ним всё чаще проводили время наедине у него дома, тем более что бабушка, с которой он жил, летом отдыхала за городом.

Я восхищалась им и не верила своему счастью. В нём было всё, чего так не хватало мне, особенно уверенность в себе, и хотелось ему во всём соответствовать. Однокурсницы удивлялись, как мне удалось отхватить такого парня. Я и сама не знала.

Сам Данил был уверен в своём праве на меня и всем хотел продемонстрировать: у нас серьёзные отношения. Как бы это ни было неудобно с такой разницей в росте, мы ходили даже не держась за руки — только в обнимку, и целовались при всех по его желанию. Когда мы сидели вдвоём в библиотеке, он часто лез ко мне в трусы, и я часто оказывалась замеченной в уже в неприятном контексте…

…а всё остальное время привыкала к тому, чтобы быть под наблюдением Данила. В первый раз мы повздорили из-за того, что я, забыв взять телефон в универ, задержалась после пар в другом районе и ходила по магазинам с мамой. Придя домой, я увидела много пропущенных звонков и сообщений. Мама удивилась тому, что парень мне достался ревнивый.

* * *

Наступило время первой летней практики: мы поехали в фольклорную экспедицию в один из южных районов Воронежской области. Данил попытался сделать вид, что ему жаль расставаться со мной даже ненадолго, но не смог скрыть свои подозрения о том, как, где и с кем я там буду. Я уверила его, что филфак — факультет женский, а информанты в экспедициях обычно пожилые, и он вроде бы успокоился. Данил воспринял это как необходимое зло, и в назначенное время я уехала.

Там открылся чудный новый мир, на который моё тело реагировало противоречиво. Собирая фольклор, за неделю на жаре под сорок градусов я так ни разу и не помылась, кроме как из тазика и в речке. Жили мы в здании детского сада и воду для мытья головы грели в единственном чайнике на двадцать человек, занимая друг за другом очередь.

Питание нам организовали в местном кафе, которое наверняка обрадовалось такому заказу и кормило нас тремя блюдами три раза в день. Завтрак — пара яиц, бутерброд с маслом и сыром, каша, чай; обед — суп, мясное второе и десерт с компотом; ну и приличный ужин со сладким напоследок.

Сытная еда пришлась кстати — мы много ходили по окрестным сёлам и сильно уставали. Но мне её было чересчур, тем более что местные жители тоже порывались нас кормить. Как-то раз перед самым финалом, придя на базу после посиделок у костра с местным поэтом, мы увидели на столе пирожные, которые раздобыла для нас руководительница практики. Кто-то с трудом изобразил радость, а кто-то всё-таки не смог, но все продолжили есть — и я с ними.

В тот вечер я уже не в первый раз повздорила с Данилом из-за того, что слишком поздно ответила на его сообщения. Иначе поступить бы и не получилось — я считала неправильным, провожая практику за столом со всеми вместе, пропадать в телефоне. Данил говорил, что волнуется о том, как я там, и я верила. Старалась не волновать его лишний раз, не рассказывая о внимании со стороны местных парней, которое, как я потом поняла, в экспедициях бывает нередко. В экспедиции ездят не за этим, так что мы каждый вечер спешили вернуться на базу, закрыться и уснуть, чтобы завтра опять собирать материал. Данил со своей ревностью вряд ли поверил бы на слово и адресовал бы придирки мне.

Я этих придирок не хотела и решила, как говорили обычно женщины постарше, быть мудрее. Тем более что Данил, в общем-то, хотел быть ближе. Он часто говорил: «Если тебя задело то, что я сказал, подумай, правильно ли ты поняла смысл». Вот я и подумала: нужно постараться понять другого. Мы же взрослеем.

Из экспедиции я вернулась с хорошим загаром, багажом новых впечатлений и подругой. С Ритой мы подружились именно на той практике и потом держались вместе чуть ли не до конца магистратуры.

Приобретения случились не только приятные: приехав домой, я тут же из любопытства встала на весы. Узнала, что за неделю набрала три килограмма, и чуточку в себе разочаровалась, вспомнив, как ещё до того Данил с придирчивым взглядом щупал мои икры. Что ж, кормили нас действительно хорошо, но каждый день так лучше было не есть. Я решила к осени пойти в зал, чтобы соответствовать Данилу и держать себя в форме. Втайне мечтала заниматься с ним, но мы жили на разных концах большого города, и добираться было бы трудно.

Данил, выдохнув, быстро понял, что я в его распоряжении. Он надеялся, что мы больше не расстанемся. Ещё одно, уже совместное приключение в деревне нам всё же предстояло.

* * *

Скоро наступил день рождения моей бабушки, и мы с Данилом поехали туда на машине. Читая таблички, мимо которых мы проезжали, он смеялся и переделывал названия сёл на сексуальный лад, что утомляло. Казалось, его интересует только это, а я попросту волновалась перед тем, как познакомить его с кем-то из родственников.

Мама, сама ещё не видевшая Данила, говорила, что знакомство с бабушкой — это важно. Если расстаться с парнем после знакомства с родителями и потом закрутить отношения с новым ещё допустимо, то бабушку так волновать нельзя. Данил уже настроился на поездку, и отменить её было трудно. Меня словно толкнули в спину наверху скользкой горки.

Сам Данил нисколько не волновался. Хотя он всегда так упорно разузнавал, что я делаю в конкретный момент, по его лицу никогда не было видно, уязвлён ли он чем-то. За всё время, проведённое с ним, я ни разу не увидела, как он по-настоящему беспокоится. Злится или грустит — тоже. Изредка по его лицу скользила тень презрения или похоти, а смех был таким же каменным и тяжёлым, как он сам.

Здесь-то я и видела его силу. Если меня выражение лица всегда сдавало с потрохами, то Данил, какие бы обороты ни принимала ситуация, был непроницаем и спокоен. Он умел контролировать себя — этому я и хотела научиться у него. Казалось, Данил, в отличие от меня, несуразного меланхолика, живёт гораздо легче — и с новыми людьми тоже знакомится легко. Бабушка, прабабушка и крёстный с первых же минут полюбили его и только радовались тому, что такой человек приблизился к нашей семье.

Угостившись, мы с Данилом пошли гулять по деревне. Там я провела много времени в детстве, там писала дурацкие первые повести. Теперь, после экспедиции, я видела это место совершенно новым, чудным и историчным и решила показать его Данилу. Он остался равнодушным и застыл у речки, глядя в никуда. Возвращаясь, задержался у соседского куста, интересуясь тем, что это такое растёт, и стал срывать ягоды.

Мы снова повздорили, и, вернувшись в дом, Данил завёл с родственниками разговор о моём характере. У них хорошо получилось найти общий язык. К концу застолья, хоть Данил и не пил, в него полетели фразы «наш ты человек, не то что Женька». Я за всю жизнь привыкла быть для них не тем человеком, но это слышала впервые. Данил для всех, на кого нужно было произвести впечатление, оказывался своим, и показывал зубы лишь наедине.

Свой человек не захотел ночевать в деревне, и к ночи мы вернулись в город, где остались наедине у Данила дома. Сексуальный настрой он решил пустить в ход, очередным каменным разговором добившись того, чего я никогда не хотела. Это принесло только боль, в которой я потом засыпала, чувствуя себя никакой и ничьей. Чудилось ещё в полусне, как шепчет на ухо крёстный: «Хороший он. Береги его».

* * *

В тот день я окончательно поняла, что Данилу почти невозможно противоречить, но не получала прямых запретов и по привычке жила как раньше. Готовилась ко второму учебному году в университете, общалась с давними приятельницами по переписке и собиралась пойти в зал. Данил же, получив подтверждение того, что у меня плохой характер, уверялся в этом на собственном опыте. Ему было интересно всё: куда и когда я иду, почему сделала именно такой выбор.

Я радостно выгуливала яркие платья и каждый раз натыкалась на недовольный взгляд Данила. Он очень хотел знать, для кого я их надеваю, и ответ «для себя» его не устраивал, адресатом моего хорошего настроения всегда должен был значиться кто-нибудь другой. Постепенно платья перекочевали ко мне в сумку — Данил настойчиво предлагал мне брать их с собой к нему в гости и носить дома, а по улице идти в джинсах. Я так и делала, не зная, встречу ли Данила внезапно в универе, одевшись не так, как нужно, и не начнётся ли очередное прилюдное выяснение.

Данил посещал одну дисциплину в нашем корпусе университета, и мы нередко виделись на переменах. Время за поцелуями на публику пролетало быстро, и я не успевала поесть и сходить в туалет. Если Данил был в другом корпусе, он звонил, и в ответ на мои возмущения говорил уже не просто о плохом характере, а о проблемах с психикой. Я, вспоминая периоды погружения в мутную воду и ощущения себя никем, молчаливо с этим соглашалась. Данил знал, что говорит, и знал, куда давить, а я никогда не видела другой любви.

Начав ходить в зал, я сконцентрировалась на теле и успокоилась. Исключила фастфуд, стала есть больше мяса и молочных продуктов и три раза в неделю ходила на тренировки. Данил, как ни странно, этого не поощрял и моими успехами не интересовался, больше того, сам почти забросил зал и говорил, что всё это из-за отношений.

Я же, любительница всяческих оценок и цифр, измеримыми результатами очень увлеклась. Росли веса, появлялись мои личные, никому неведомые ритуалы. Если я приходила в зал, становилась на беговую дорожку и живот был виден мне из-за небольшой груди, я бегала перед силовыми упражнениями на полчаса больше — каждую тренировку, пока наконец не худела.

Данил вторил внутреннему голосу после тренировок и наблюдал за тем, сколько я ем. Двести граммов творога казались ему слишком большой порцией для девятнадцатилетней девушки. Я не обращала внимания на его придирки, ведь ела столько, сколько просил желудок. Тем более что мышцы окрепли и жир ушёл — появилось чем в себе восхищаться. Хотелось восхищаться собой всё больше и больше, и перфекционизм разгорелся на полную мощность. Я тренировалась утром натощак, зарабатывала растяжения и с трудом спускалась по лестницам, лишь бы стать красивее и сильнее. Казалось, это защитит.

* * *

Разногласия по поводу одежды понемногу перетекали и в зал. Будучи на другом конце города, Данил всё равно интересовался, во что я одеваюсь на тренировках. Узнав, что в обтягивающие спортивные штаны — именно в таких удобно было бегать и выполнять силовые упражнения, занимаясь индивидуально и в группах, — Данил сказал, что мне нужна новая одежда. Мы пошли в магазин и купили более свободную, такую, чтобы моя совершенно обычная фигура не привлекала в ней внимания. Правда, двигаться было совершенно неудобно.

Происходящее меня не радовало. Я чувствовала себя связанной по рукам и ногам, ведь хотела сделать первые отношения единственными на всю жизнь, а предпочтения Данила оказались абсурдными. «Может, мы ещё найдём общий язык», — думала я и искала пути.

Шаги, после которых я считала неизбежным брак, мы давно уже сделали. Ломать всё было нельзя, оставалось работать с тем, что есть. Я решила вести себя мягче и одновременно хитрее, выполнять требования Данила и найти в них удобную, нормальную зону. Хочет свободные штаны — купим, на всякий случай буду носить в сумке и те и другие. Вряд ли он узнает, в каких именно я на пару часов забегу в зал.

Вот только дело оказалось совсем не в штанах — в одежде, которую выбрал Данил, были открыты ключицы, и ему это нравилось. Там частенько красовались кровавые засосы. Как-то раз мы с мамой пошли в зал вместе. Мерещилось, что Данил за мной каким-то образом следит. Я надела «его» одежду, чтобы быть окончательно честной, и забыла про ключицы, чем вызвала закономерные вопросы.

Пришлось свести всё в шутку, но надолго не получилось. Мама всё-таки взволновалась и спросила, уверена ли я, что смогу мириться с причудами Данила в длительных отношениях. «В браке все недостатки удесятеряются, — сказала она. — Вытерпишь?». «Наверное», — ответила я и пожала плечами, потому что открыться не могла никому.

Чтобы чаще радовать себя видом любимого объекта, Данил засосы ещё и фотографировал. Некоторые снимки я не успела удалить со своего ноутбука. Пользуясь им, их увидел отец, и разгорелся конфликт. Отец хотел знать, в чём дело, а я разозлилась на то, что ему не всё равно. «Всё под контролем, — думала я. — Он просто не хочет терять влияние на меня и ревнует, не понимая, что сама разберусь».

Попытка поставить на ноутбук пароль оказалась безуспешной — отец считал, что я не имею права скрывать что-либо от родителей. В небольшом скандале я оделась во что попало под руку, схватила ноутбук и сбежала на улицу. Донеслась до автобусной остановки и села в первый же автобус, рассчитывая потом пересесть и добраться до Данила. У всех были свои требования — а его требования я хотя бы выбрала сама.

Пока автобус мчался на другой конец города, отец писал мне сообщения с угрозами. Я рассказала обо всём Данилу, и тот уверил меня: разберёмся. В итоге мы встретились втроём в парке недалеко от его дома, отдали отцу ноутбук, сняв с него пароль, и помирились. Отец впервые увидел Данила до официального знакомства и, похоже, принял его как сильного — такие ситуации больше не повторялись.

А ходить в зал я скоро перестала. Сначала сузился круг упражнений, которые Данил терпел даже в «его» одежде, затем начались выяснения отношений перед каждой тренировкой. Проще было отказаться от себя сильной и искать удобную зону где-нибудь в другом месте. Я продолжала искать её на учёбе… и в интернете.

* * *

Проводить время в интернете я любила с подросткового возраста. Там я читала книги, слушала музыку, играла в словесные ролевые игры и даже — ещё в четырнадцать лет — основала свою. Отвлекшись на отношения с Данилом, я её подзабросила, передав обязанности следующим по старшинству админам, но переписываться с активным кругом игроков мы всё же продолжали.

Читая о том, как живут другие, я делилась своими историями в ответ и много шутила. Ревность со стороны Данила тоже считалась поводом для шуток, а ещё признаком настоящего мужика. Если так, то маскулинность Данила становилась всё крепче и крепче, потому что ревность проникала даже в интернет.

Началось всё со списка друзей — сначала оттуда исчезли парни, с которыми я когда-то гуляла, забросив переписку после знакомства с Данилом. Потом бывшие одноклассники и одногруппники: если у тебя есть я, зачем они тут? Дальше дело дошло до знакомых девушек, которые чем-то не нравились Данилу: неправильным образом жизни, внешностью или речью. Следом улетели двоюродные братья. Список становился всё короче и короче, пока в нём не остался один Данил.

Такая же чистка произошла и в подписках — от развлекательных до научных. Остались только университетские закрытые сообщества, но потом я попрощалась и с ними, потому что однокурсницы имели неосторожность выругаться. Данил был настолько эмоционально стабильным, что не матерился. Но пиво, за которое осудил одну из моих интернет-подруг по ролевой, иногда всё-таки пил.

Ролевую я выдала за забытую детскую забаву, на которую нет больше времени, и Данил поверил. Стала сидеть там с фейкового аккаунта под придуманным именем и теперь уже, придумав кодовые слова, понятные только участникам разговоров, шутила про ревность Данила гораздо больше.

Мой реальный аккаунт походил на фейковый не меньше, ведь оттуда исчезли и фотографии, кроме одинокой картинки — её Данил выбрал сам. Оставались личные сообщения, куда он тоже скоро проник. Тем вечером я насильно сидела у него на коленях, пока он читал переписку, которую я не успела удалить, и объясняла, объясняла, объясняла…

Хотелось уже закончить объяснять, уехать домой и зайти на фейк, где весело было дурацки шутить и фантазировать обо всём, не рассуждая о том, полезно это или нет. Данил, как человек пользы, руководствовался именно ей и сносил всё, что не соответствовало. Так в сообщениях остался лишь диалог с Данилом и чат нашего курса. Чат тоже скоро исчез — вели бесполезные беседы вперемешку с руганью и там, а мне, по мнению Данила, стоило быть выше этого.

Теперь я приходила на пары, не зная, что они отменены, и худшие вопросы на семинарах всегда доставались мне. Однокурсницы, которых я так любила, жили, смеялись, обменивались новостями и планами за белёсой пеленой. Как-то раз заговорив с одной из них о том, почему все удалены из друзей, я так и не смогла ничего объяснить — так абсурдно это звучало.

Абсурдными казались любые претензии к Данилу, — он ведь повёл себя симметрично, дав мне свои пароли взамен. Заставил даже войти в его аккаунт и посмотреть, что там. Я сказала, что мне неинтересно чужое личное пространство, и ни разу не зашла туда потом, а он в мой заходил регулярно. Иногда Данил читал сообщения от подруги, той самой Риты из экспедиции, раньше меня и удалял их, ничего не сказав. То же происходило с любыми лайками к единственной картинке из профиля, в том числе от спамеров.

Так меня настоящей не стало даже в интернете.

* * *

Учёба отошла на второй план. Преподаватели нашего тесного филфака пытались выяснить, что случилось, но ничего не добились. Я продолжала выполнять всё, что могла: училась на отлично, получала хорошие дополнительные стипендии, участвовала в конференциях и публиковалась в сборниках, урывками волонтёрила.

Это было внешним и, как считал Данил, временным. Моей целью был он — так же, как и его целью была я. Но стало ясно, что найти с Данилом общий язык невозможно. Можно было лишь выучить его язык и привыкнуть к тому, чтобы на нём говорить, а заодно забыть свой язык — язык спонтанности, фантазий, эмоций. Стать камнем, чтобы не казались такими болезненными удары осколков каменной стены. Бесконечно твёрдым, идеальным, сильным камнем — я всегда мечтала им стать.

Если бы я стала такой в детстве, и там всё сложилось бы по-другому. Если бы я стала такой вместе с Данилом, было бы комфортнее и с ним. Тогда бы получилось построить те самые отношения с первого раза, а я кто? Истеричка — пользовалась я в мыслях привычным для Данила словом, которым он называл всех, кто открыто проявляет эмоции.