- -
- 100%
- +
Конверт был пухлый. Чувствовалось, что над ним трудились, быть может, даже не один вечер. Аня доставала сложенные в несколько раз, сплошь исписанные листы. Находила где-то среди них блестящий календарик родом из нулевых годов и ароматный чайный пакетик, упаковку для которого Даша делала сама. Ставила чайник и ждала звука бурлящего кипятка, а вслед за ним щелчка, чтобы ещё через несколько минут снимать со страницы бережно, чтобы не запуталась, Дашину нить, прикладывая её аккуратно к своей — внутри. Своя нить, обычно серебристая, рядом с Дашиной золотой становилась теплее и гораздо легче потом, чем если бы этого письма не было, ложилась на бумагу, чтобы составить ответ.
Рассказывая о себе, Даша задавала потом много вопросов, как бы приглашала к разговору, и ей легко было писать о себе. Аня вспоминала те самые дни, когда вернулась в город после смерти бабушки, и думала о том, как страшно было ей здесь — и как стало привычно и понятно сегодня. Мечтала о том, что когда-нибудь сделает понятным ещё одно место — конечно же, Озеровку. Поговорит с мамой и её подругами о том, о чём так и не смогла спросить у бабушки. А потом расскажет Даше и это.
«Наверное, — писала она, — у каждого этот дар немного свой. Такого, как у меня, я ни у кого и не встретила даже по свидетельствам. Спрашивала у Дувановой, бывают ли другие признаки. Она ответила, как и на паре, что от села к селу всё разнится. Фольклорная, понимаешь ли, вариативность. И могла ли эта вариативность дойти до того, чтобы было как у меня? Кто знает, Даша. Вдруг когда-нибудь откроется мама. Вдруг окажется, что бабушка всё-таки успела ей что-то рассказать, и тогда станет понятней. Дуванова ведь говорила не только о вариативности, но ещё и о том, что с каждым поколением что-то уходит. Получается, что-то уйдёт и со мной?»
Дописав письмо, Аня выходила и смотрела, как ест вернувшаяся с работы мама. Та улыбалась, шутя, как всегда, про девятнадцатый век, и говорила, что никогда не поймёт, но всё равно любит. Теперь они говорили меньше, хоть и сохраняли видимость близости. Наверное, так было нужно. Аня надеялась, что когда-нибудь ещё настанет время, когда мама сможет ответить на её вопросы, ничего не тая, и они друг друга всё-таки поймут. Так, как, наверное, не успели понять друг друга мама с бабушкой и ещё тысячи других, у кого дома всегда было приемлемым молчание.
* * *
Лампочка в сенцах всё так же моргала.
— И что, так и не поговорили с мамкой-то? — спросила Нета, убирая уже остывшее молоко в холодильник.
Аня, успевшая потрогать банку перед тем, как она сделала это, ответила:
— Нет. Когда уезжала, совсем чуть не рассорились. Я только письма писать буду от греха подальше.
— Чудная. И лет-то тебе уж сколько?
— Двадцать два.
— Ну вот. А я ей — расскажи ж ты по-человечески. Не молчи только. В тебя неглупая, поймёт…
— Я и так уже многое поняла, — сказала Аня, прихлопнув комара. — Потому что захотела.
— Не уж ли рассказали в твоём университете?
— Прочитала. А потом съездила по другим деревням и узнала, что есть такие же.
— Есть, — кивнула Нета.
— Ведьмы, — добавила Аня.
Ещё один кивок.
— И не только.
— Слишком много остаётся вопросов. И в универе не на все ответят. Кто вот мой отец… Он из Озеровки? Что это за Алексей такой?
Рыбий взгляд Неты стал испуганным, теперь замолчала и она. В воздухе и здесь прорезался запах чемерики, но ответа не слышалось. Можно было только додумывать, причём глупо.
— Что, из Озеровки? Да? — внутри едким облаком расползалась обида. — Вы только и можете, что делать пальцы крестиком и в карман их прятать, а как до дела доходит, так…
— Что хочешь спрашивай, но про это душу не выну. А про баб Нину ты б и так узнала, как взрослая стала б. Сама ведь в себе её носишь.
Аня только и уставилась глаза в глаза, вспомнив, как летом две тысячи шестого ощутила: смерти нет, как нет и потери. Они до сих пор вместе.
— А про отца не скажу. — отрезала Нета. — Скажу — не увижу её больше, мать твою то есть. Обидится до смерти. А тебя в честь меня назвали. И мать твоя мне что сестра. Спаслись в один день вместе — и во всю жизнь не забуду. Крутить мной как угодно может и она, и Оксанка. Пусть крутят — никого у меня нет и ничего, кроме них и дыры этой. — Нета отвела взгляд на тёмный прямоугольник окна.
— А почему вы остались тут?.. Не уехали в город? — спросила Аня примирительно.
— Потому же, что и ты сюда приехала. Не Гремучая Гора тебе нужна, нет.
— Озеровка?
— Она. Наши-то все хотят вытолкнуть, а Озеровка тянет.
— Это хорошо или плохо, тёть Нет?
— Хорошо ли, плохо ли, а как по-другому, не знаю. Такие, как мы, тут всегда были.
— Что значитвы?
— Мы. У нас хуже.
— У кого — у нас?
Нета продолжала, будто бы не заметив ещё одного вопроса:
— Ты своёполучила. А от меня часть навсегда тамосталась. В заводи утопла. Чемеричные стебли на берегу хватаешь, выползти хочешь, а земля их тебе отдаёт с корнями — не место тебе здесь больше, проклятая. Не нужна ты тут. Потом звяк — звоночек Оксанкин. Велосипед в траву бросила и стоит на берегу — спрашивает: вы кто? Бояться надо — не боится.
Чудилась в голосе Неты то ли пьяная, то ли безумная нотка. Оставалось только слушать.
— Ирка сидит, молчит. Ноги в воду спустила, вся в тине. Но краси-ива-й-я — глаз не отвести. Цветок чемерики сорвала — и в волосы, как будто мало им красоты. А запах… Не знаю я больше такого запаха. — Она тряхнула коротко остриженными волосами и положила подбородок на раскрытую ладонь — видимо, от усталости.
Слова застряли в горле. Значит, мама врала. Чемерика всё-таки пахнет, а сама она — русалка. И Нета с тётей Оксаной. И многие неизвестные другие.
Той ночью всё тело ныло и спать не хотелось. В окно, состоящее из квадратных ячеек, заглядывала полная луна.
Глава 5
Наутро Аня проснулась от телефонного звонка. На лугу напротив блеяла коза.
— Антипчик, ты там где? — прогудел в трубке голос Саши.
Ну вот, уже прозвища.
— Приезжай скорее, тут нас посвящать собрались. Сегодняшний день весь свободный, потом экскурсии. Ты материал-то учила?
Где-то на фоне щебетала Настя.
— Я скоро, — выдохнула Аня, на самом деле не зная, быстро ли сможет вернуться.
— Давай, — послышалось в ответ, и протянулись гудки.
Здесь всё-таки спалось лучше, чем в городе, хотя рано начинала шуметь скотина. Жаль, что мама этого никогда не ценила. Какой же свежий воздух льётся из приоткрытого окна…
Аня пошевелилась, и сетка под периной скрипнула. Через несколько мгновений из соседней комнаты в проходную вышла Нета — хорошо причёсанная, в свежем платье и без следов сна на лице.
— Ох, ну наконец-то… У меня-то сегодня не выходной, пора уже браться разносить. — Она взяла откуда-то со скамейки почтальонскую сумку.
Аня вскочила и стала одеваться.
— Чай пей. Мята лежит на столе, если хочешь. Колбаса твоя в холодильнике. Батон в пакете. Воды из колодца натащила. Всё, ушла, — звучал уже из коридора голос Неты. — Дверь закроешь, ключи положишь под пенёк на погребице.
— Ага, — ответила Аня, с трудом припоминая, что это такое.
Бабушка, да и вообще все озеровские, кого пришлось знать, называли так постройку, где помимо прочего была ещё и погребная яма. Нета оказалась неплохо приспособленной к жизни одиночки: у неё там хранилась куча бытовых инструментов, старая одежда, годная для грязных работ, и тот самый пенёк, куда и следовало спрятать ключи.
Сделав это и выйдя за калитку, Аня вспомнила, что где-то рядом Сырин — и хорошо, если его сейчас не было у ворот или где-нибудь на дороге, как вчера. Лучше бы он не настолько опустился, как считает Нета, и хотя бы работал.
На дороге никого не было, и Аня пошла в центр, чтобы ещё раз сходить в магазин и… а что, если попробовать добраться до Гремучей Горы своим ходом, то есть на крыльях? Тогда магазин стоило отменить — и куда-то деть рюкзак с одеждой. Нет, к такому она готова не была и всю дорогу до остановки раздумывала о том, как же удобно человеческое тело и людская цивилизация.
Жаль, что до Гремучей Горы далеко и по занимавшейся июльской жаре местное мороженое бы попросту растаяло — Саша с Настей так и не смогут его попробовать. Но может быть, когда-нибудь она возьмёт их с собой и в Озеровку, ведь не обязательно рассказывать им всё.
Фырчащий от усталости пазик приехал быстро. Вместе с Аней туда зашли несколько незнакомых местных и расселись по разным углам, протянув за собой тоненькие нити. Дорога до Кривинцев, а потом и до Гремучей Горы не удивила происшествиями, зато удалось наконец привыкнуть к тому, как вокруг теперь красиво. Никаких тебе бетонных коробок и закованных в плитку улиц. Одни поля и посадки, луга и тенистые рощи, озёра и речки, и чем ближе к заповеднику, тем больше чудесных меловых холмов, а затем и гор, от которых заходилось смехом что-то внутри.
К приезду на Гремучую Гору в душе стало совсем светло. Почти все были во дворе на скамейках у общего стола. Кто-то готовил еду, кто-то наливал себе попить. Антон, ответственный за адаптацию, бренчал что-то на гитаре, сидя на покосившейся табуретке. Вокруг всех обступили те самые меловые холмы.
Аня нашла глазами уже порядочно уставшую от шума Настю, а рядом с ней и Сашу.
— Вот ты где, Антипчик! Заждались, заждались, — сказал он, отделяя один пластиковый стаканчик от стопки других.
Аня плеснула себе грушевого лимонада и слилась с толпой, такая же, как и все. Это было к лучшему. За столом долго пили, ели, пели песни, чествуя гремучегорских новичков. Травили байки о том, как хотелось поначалу домой и как страшны были летучие мыши в пещерах. Как однажды кто-то заблудился и поставил все Кривинцы на уши. Говорили о том, что с местными нужно держать ухо востро, особенно после города. Аня почувствовала себя в детском лагере — или, если уж честно, снова в диалектологической экспедиции. Хотя они теперь ей грозили лишь одиночные — больше филологов в коллективе не было.
Слушая о том, чем она собирается заниматься, геологи и биологи строили уважительные, но ничего не понимающие физиономии. Историки же, такие, как Настя, были ближе и понимали больше, но всё равно шутили, что филологи всегда не от мира сего. А для Ани это была сама жизнь. Каждое сказанное слово отдавалось где-то внутри, в механизме её естества, и вызывало отклик. Укреплялись нити, ведущие к окружающим, мало-помалу становилось привычнее, понятнее и легче. К обеду, когда все стали расходиться по домикам, она и старички смотрели друг на друга уже по-приятельски.
Переждав в прохладе самое пекло, Аня снова вышла и уже у двери наткнулась на Сашу.
— Пойдём наверх, — будто бы не терпя возражений, сказал он.
И они стали подниматься по длинной-длинной лестнице, ведущей по склону.
— Я вчера до самого верха дошёл… со счёту сбился. Говорят, тут четыреста тридцать две, а я хочу сам проверить.
Спрашивать о том, зачем, показалось бессмысленным.
— Но сейчас мы не за этим. Там не доходя до верха есть одна тропинка…
Аня почувствовала то же, что чувствовала вчера, когда за ней плёлся Сырин, и захотела, чтобы там, на той тропинке, ещё кто-нибудь был. Но никого не было.
Наконец перила прервались, и Саша шагнул в сторону первым. Она чуть приостановилась, настроившись на структуру его нити, и легонько тронула её.
— Ты чего?
— Ай, да просто…
Всё было в порядке. Вроде бы. Тропинка петляла по холмам, то расширяясь, то сужаясь, пока не стало слышно журчание воды. Саша увидел, как изменился Анин взгляд, и заулыбался.
— Это родник?
— Угадала. Почти. А знаешь, что это значит?
— Не знаю.
— Это начало Кривули, — рассмеялся Саша.
Его глаза сияли — и в тот момент, и после. До самого вечера, когда в них отразились звёзды и стало пора идти по домам.
Похоже, Аня ошиблась. Он её всё-таки выделял.
* * *
Дальше время побежало быстрее. Ане исполнилось двадцать три. Начались экскурсии — сначала гостевые, где нужно было наблюдать за тем, как работают старшие, а потом и личные. Аня учила материал и думала о том, что экскурсовод всё-таки не её работа. Чтобы познать то, что на самом деле ей нужно, всегда придётся притворяться, так уж заведено в обществе. Может, в этом и есть суть жизни и на самом деле так поступают все?
Она смотрела на Сашу и понимала, что нет. Он был на своём месте, его экскурсии проходили легко и с шутками. Если Аней туристы были довольны постольку-поскольку, то им почти безусловно. Он казался почти непрошибаемым, идеальным, пока она не увидела, как он, спрятавшись от старших сотрудников, курит. Ей стало смешно и заодно легче.
— Они же тебе не мама? — спросила Аня.
Саша, торопливо стряхивая с сигареты пепел, закивал.
— Тут все на равных, от кого ты прятаться решил?
— От отца раньше приходилось, да так и привык. А ты не такая простая, как кажешься, — с этими словами сигарета была потушена.
Эх, если бы он только знал, — думала Аня и просчитывала, когда могла бы попробовать вернуться в новое тело. Потом ждала выходных, ехала в Озеровку, чтобы заодно навестить Нету, оставляла одежду в бабушкином доме, открывала настежь двери, подпирая их булыжником, и потом, после полёта, возвращалась на место, чтобы никто не заметил голой. Такие абсурдные проблемы, что можно было и способности расхотеть использовать.
Во второй раз обращаться было уже не так страшно, да и сил это отняло меньше. Аня почти поняла, что ей нужно, чтобы вернуться в тело даже без помощи Неты. В углу сверху, почти рядом с заделанной дырой в потолке, висела иконка с двумя святыми, мужчиной и женщиной. При бабушкиной жизни её тут никогда не было — притащил, видно, кто-нибудь из озеровских со страху, для защиты от ведьмовства. На неё-то и нужно было смотреть, чтобы чувствовать, как возвращается ощущение твоего тела, пока маленького и отдалённого. Потом подлететь совсем близко и задеть крылом, ухнуть вниз и удариться уже человеческой ногой о скамейку, чувствуя, как содрогается больной желудок.
Вот тебе и всё, никакой романтики, — думала Аня и всё-таки надеялась хоть однажды применить это в деле. А пока только тренировалась, тренировалась на выходных, чтобы сделать второе тело привычным, и оно таким понемногу становилось.
* * *
К сентябрю природа Гремучей Горы погрустнела, но поток туристов не иссякал, наоборот, они только и рады были, что не мешает жара. Но усталость пришла уже в четверг — хорошо, что на этой неделе больше не осталось экскурсий. Можно было наконец наведаться к Нете и полетать ещё немного, пока не стало совсем холодно.
В прошлый раз, будучи в Озеровке, Аня оставила ещё один комплект одежды и обуви у бабушки во дворе, под крышей, подперла открытую форточку и надеялась, что у неё получится воплотить свой план. После полдника, когда все решили отдохнуть, она вышла из домика и направилась наверх. На завтра была назначена экскурсия Насти, ленившейся показывать гостям ту пещеру. Ту самую, где можно было ненадолго, в неприметной нише за большим камнем, оставить одежду и обувь.
В нужном месте Аня остановилась, сделала несколько вдохов и выдохов, прислушалась. Вроде бы никого. Она сосредоточилась на своём теле, стараясь чувствовать каждую его клеточку. Вот стоят на каменистом полу разутые ноги. Вот давят в поясе брюки — хороший всё-таки на свежем воздухе пробуждается аппетит. Вот впивается косточками лениво подобранный лифчик, а вот браслет, который она всё-таки забыла снять в домике. И наконец, вот резинка, которую она сейчас всё-таки снимет и положит в карман.
Это её тело, которым она дышит, слышит и смотрит. Ходит, пьёт и ест.
И она его теряет.
Аня смотрела на босые ноги, видя, как кожа на них становится чёрной и сухой, проступают чешуйки, а потом начала уменьшаться. Хлопнули за спиной крылья, полетели на пол брюки, а за ними и футболка и бельё, с тихим стуком упал браслет.
Сделано.
Выпорхнув из одежды, Аня полетела к выходу из пещеры. Просторы заповедника звали посмотреть на них сверху. Похожие на смятое одеяло меловые холмы, тихо рыжеющие деревья, маленькая, слабая у истока Кривуля, аккуратные, почти игрушечные домики, в одном из которых сидел сейчас Саша и не подозревал, как Аня высоко. Что, если к нему заглянуть? Это ведь совсем просто.
Всего пару минут — и она на месте. Подлетает к окну, хлопает крыльями, чтобы зависнуть, и смотрит через покрытое дождевыми каплями стекло в его комнату. Он стоит у окна, и в каждой из капель, как и в его глазах, отражается крошечное закатное солнце.
Саша смотрит на её домик, в её окно — оно же прямо напротив.
Нестерпимо близко.
* * *
Когда перед Аней открылась Озеровка, солнце спряталось и начал накрапывать дождь. Лететь становилось всё труднее и труднее, и чем ближе была бабушкина улица, тем сильнее в глазах мутилось. Это было очень рискованно. И всё-таки воплотить план получилось: форточка осталась открытой. Аня влетела в дом, к той самой иконе, чтобы вернуться в тело быстрее, и сделала это. Вышла, прикрываясь старым полотенцем, во двор, где оставила одежду и обувь на случай, если попасть в дом всё-таки не получится, и оделась. Чувство, что её поймают и увидят голой, наконец утихло. Теперь она была в безопасности и могла пойти в магазин, чтобы купить что-нибудь Нете. В кармане джинсов она припрятала для этого пятисотку.
Всё повторялось. Тётя Оля уже думала закрываться и явно не радовалась тому, что к ней опять приплёлся Сырин, но хотя бы пыталась сделать вид, что радуется Ане. Нить между ней и Аней тихонько дрожала — силы тёти Оли были на исходе. А Сырин всё тянул и тянул к себе свою нить, и трудно было удержаться от того, чтобы качнуться в его сторону, как пьяная.
— Не дам я тебе в долг, Дима. Ты, вон, лучше не позорься, дочь… — кивнула она на Аню.
Что?
Нить к тёте Оле лопнула, и та резко изменилась в лице, прикрыв рот руками. В груди что-то запульсировало и взорвалось — как то закатное солнце, только в разы, до смерти умноженное.
Сырин стоял, покачиваясь, и в его голубых глазах выпадал светлый осадок.
Так больно и нестерпимо близко, что аж затошнило.
Аня выскочила из магазина, чуть не упала на разбитом пороге и бежала до тех пор, пока не показалась улица Боковая.
Егодом со старой запущенной яблоней за покосившимся забором. Не смотреть. Не думать.
Нета. Какое же счастье.
Нета сидела на скамейке до дворе, держа в руках кнопочный телефон, и смотрела в его экран. Перевела глаза на запыхавшуюся Аню и спросила:
— Тебе звонки для чего?
— Прости меня. Я своим ходом.
— Ну ты, конечно, и дурная. Ты на небо посмотри, щас как ливанёт. Пойдём, там кролик тушёный в казане.
— Я не хочу есть, тёть Нет.
— А для кого я тогда?
— Для себя.
— Такого не бывает, Анька. Разувайся. Что случилось-то, что аппетит не нагуляла за весь день?
Сегодня Аня решила молчать. Всё-таки попытаться поесть — Нета же старалась — а потом сказать, что лучше вернётся на Гремучую Гору, и опять уйти в бабушкин дом. Оставить там одежду и улететь к другому окну, чтобы смотреть и слушать. И чтобы понять, почему всё так.
Кролик оказался вкусным, но до души это не доходило. Нета сидела, подперев голову рукой, и наблюдала за тем, как Аня ест, а потом отвернулась и стала смотреть в окно.
— Знаешь, — сказала Аня, — осенью я не буду так часто ездить, мешать тебе ещё. Лучше работы побольше возьму, деньги буду копить. Дом ремонтировать надо.
— Ремонт — это дело хорошее. У Гришки Никитина можно спросить про рабочих, он толк знает. А мешать, так ты не мешаешь. Ну, смотри сама. Я тебя всегда жду, да ведь так и не рассказала я тебе…
— Ещё расскажешь. Только не сегодня. Я и сейчас, наверное, пойду. Спасибо тебе, очень вкусно. — Аня вытерла руки полотенцем.
— Как, уже?
— Да вспомнила, там материал нужно выучить.
Нета засуетилась и достала откуда-то горсть шоколадных конфет.
— Не хочу я сладкое.
Аня стояла в дверном проёме.
— Ну хоть мясо возьмёшь? — загрустила Нета.
— Пропадёт.
* * *
Бабушкин дом стоял, как и всегда, пустой. Аня прошла сразу в спальню, наконец сняла кеды и улеглась на скрипучий диван. Ненадолго наступила тишина, в которой затем стало слишком слышно свои мысли и ещё что-то с трудом различимое. Смотреть на себя в зеркало, стоявшее как раз напротив, было неприятно. Вдобавок казалось, что дёргается секундная стрелка часов, остановившихся уже много лет назад. Преодолевая брезгливость, Аня залезла под старое одеяло и закрыла руками уши: нет, часы же не тикают, этого не может быть.
Тик. Тик. Ти…
От порыва ветра форточка скрипнула, а потом резко захлопнулась. Оборвалась и осталась рядом нить того, кто шёл сейчас по дороге мимо и свернул в сторону, двинулся через луг. Это был самый короткий путь на Боковую.
Ти… Ти… Ти…
Чья это нить? Сырин?
Нет, не его.
Это что-то крепкое и надёжное, и уже почти забытое. Пробуждающее где-то внутри благодарность за то, что не оставил одну ночью. Дал приют, чья бы ни была.
Ти… Ти… Лети!
Сбросив с себя одеяло, Аня вскочила, нет, уже вспорхнула без подготовки и устремилась к форточке. Протаранила её и оказалась снаружи, в увядающей Озеровке. Так быстро.
Тот, кто шёл через луг, даже сейчас, в сентябре вечером, был в серой панамке. По ней Аня легко узнала Григория и протянула новую нить, чтобы ненароком не потерять. Чем дальше она его сопровождала, тем яснее становилось, что он и вправду идёт на Боковую. Может, всё-таки к Нете? Ане и самой не помешало бы к ней: ночевать одной в доме будет слишком страшно.
И всё-таки она не удивилась, когда Григорий остановился у дома Сырина. Калитка была открыта. Он прошёл по разбитой дорожке к крыльцу, постоял у него и поднялся. Постучал в окно раз, два — дверь отворилась, и дом поглотил его.
Аня уселась на забор, а потом в ещё одно движение оказалась в месте, которое у хорошего хозяина назвали бы садом. Окно не светилось, зато как на удачу было приоткрыто, и чуть погодя из него понеслись слова.
— Ну что ж ты так, Митя… Ты на себя-то посмотри, — говорил Григорий так, будто пытался что-то исправить. — С работой у тебя что?
На пол грохнула бутылка, а потом ещё что-то совсем тяжёлое. Сырин еле ворочал языком, и разобрать его слова не получилось.
— Эх, Митя-Митя, — продолжал его распекать Григорий, взявшись что-то или, быть может, кого-то тащить. — Деньги ты откуда брать будешь? Хлеба себе купить не можешь. Лицо человеческое теряешь.
— Поздно, — теперь Сырина было слышно лучше. Судя по всему, он лежал на спине и пытался отдышаться. — Уж лет как двадцать назад начал.
— Всё та же херня, что ли? — Григорий расположился чуть дальше от окна.
— Теперь в новом виде. Не перевариваю. А она смотрит и брови свои хмурит по-бабкиному. Жизнь сломала эта карга старая.
Ещё один взмах крыльями, и Аня уже сидела на отливе, у самого стекла. Еле-еле держалась, чтобы не упасть, и превратилась в слух.
— Кто старое помянет, тот сам знаешь. Бабки уж на свете нет давно. Сколько лет утекло.
— Да вся жизнь.
— Вся… Ишь, нашёлся мне дед. За полтинник-то хоть перевалишь?
— Не перевалю, Гриша, не перевалю такими темпами.
На пол снова что-то грохнулось. Слова рассыпались в воздухе, слышалось только невнятное мычание, пока Григорий опять не затащил Сырина на стоящую у окна кровать.
— Помнишь, шо ль в девяносто четвёртом ты меня тогда на болоте нашёл…
— Ну? Тогда и забухал как раз. Откуда тебя только не вытаскивали.
— Не бухал я тогда. Уже потом взялся, когда сил не осталось. — Сырин икнул. — А тогда на трезвую не раз блуждал. Выйдешь из дома, всё путём. Идёшь, идёшь, идёшь. Время тянется. Вроде бы давно прийти должен, а всё со своей улицы никак не выйдешь.
— Задумался, мож?
— Да какой задумался. Всё вокруг острое — и по глазам, по глазам… Тут откуда-то смех звенит, её, как тогда, до всего этого. Ну, когда нормально всё было.
— И?
— Дальше ты и не помнишь уже, куда шёл. Стоишь по щиколотку в грязи, но тебе всё нормально. Тебя смех ведёт. Туда, к ней.
— А потом?
— А потом кирдык. Как вырезали из головы, не было если. Тут ещё ты пришёл и бухтишь: Митя, Митя. А я теперь понимаю, что в грязи. И нет больше того Мити. Вся сила туда ушла, в болото. Как если бы этому смеху всё отдал, всю жизнь свою, понимаешь.
За окном скрипнули пружины. Сырин закряхтел и уселся. Аня увидела его одутловатую шею — и еле удержалась на отливе, когда он вдруг обернулся. Этот взгляд не забыть никогда.
— И тело ведь заберут, Гриша.
— Да ты чего, Мить, чего буробишь-то? — Григорий тоже подошёл к окну.
— Сидит, га-адина, — Сырин указал на Аню. — Скоро.
Дальше полился русский мат, который она с таким интересом изучала на гумфаке. Григорий просил не гневить Бога, а Сырин отвечал, что Бог утонул в том самом болоте. И сколько бы ни шёл спор, оба оставались при своём.