- -
- 100%
- +
Автор:
Ланг П. П.
Рецензенты:
Момотов В. В., доктор юридических наук, профессор, судья Верховного Суда Российской Федерации, председатель Совета судей Российской Федерации;
Рыбаков О. Ю., доктор юридических наук, доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой философии и социологии Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).
Изображение на обложке с ресурса Shutterstock.com
ebooks@prospekt.org
© Ланг П. П., 2024
© ООО «Проспект», 2024
Введение
Статья 118 Конституции Российской Федерации гласит, что правосудие осуществляется только судом.
Впервые указанный тезис, представляющий собой сущность одноименного принципа судопроизводства, выведен отечественным законодателем в Законе СССР от 25 декабря 1958 года «Об утверждении Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик», однако в доктрине его можно встретить и на более ранних этапах развития российской (советской) школы права.
В частности, М. С. Строгович, давая определение понятию «правосудие» в 1939 году, раскрыл его как «особую государственную функцию, осуществляемую особым органом государства – судом», а само отправление правосудия определил как суждение о праве, т. е. о применении права (закона) к отдельному факту, отношению[1].
Вышеизложенная точка зрения стала главенствующей среди отечественных процессуалистов вне зависимости от отраслевой принадлежности, а впоследствии нашла нормативное отражение как в Конституции РФ 1993 года, так и в принятых позднее процессуальных кодексах.
Таким образом, отечественная юридическая наука и законодатель фактически избрали субъектный подход к определению правосудия, подойдя к толкованию его как особого вида правоприменения, осуществляемого только государственными судами – судебной властью.
Тем не менее понятие «правосудие» в доктрине не стало синонимичным понятию «судопроизводство» или «судейская деятельность», несмотря на общую черту – относимость к единому актору, суду. Данное обстоятельство свидетельствует о сущностном различии приведенных понятий, а следовательно, о недостаточности определения в первую очередь именно понятия правосудия исходя из одних лишь формальных признаков.
В зарубежных правовых системах мы также не всегда можем увидеть принцип осуществления правосудия только судом, что тем не менее позволяет им иметь собственные системы отправления правосудия, в достаточной мере обеспеченные национальными правовыми теориями.
В современной юридической науке правосудие рассматривается зачастую сугубо с легальных позиций либо посредством функционального анализа принципов и форм отправления правосудия, отдельных институтов процессуального права. Теоретическое изучение правосудия как правового явления по преимуществу затрагивает лишь аспект анализа основных государственно-правовых теорий.
Однако любой спор имеет экзистенциальное измерение, задевая тот или иной аспект человеческого бытия. То, что в юридической науке принято именовать нарушенным субъективным правом, в экзистенциальной плоскости может принимать совершенно различные значения в зависимости от того, какой именно аспект индивидуального бытия затронут внешним воздействием.
Настоящее исследование представляет собой попытку проанализировать явление правосудия через призму экзистенциального восприятия путем обнаружения признаков, способных раскрыть значение правосудия как универсального способа регулирования человеческого общежития.
Прежде чем обратиться к объекту настоящего исследования – феномену правосудия, уделим внимание пониманию в контексте данной работы категории «экзистенция».
Принято считать, что понятие «экзистенция» относится сугубо к человеческому бытию и направлено на его отграничение от бытия иных вещей. Экзистенция – это способ, посредством которого существует человек.
Понятие экзистенции, появившееся в философской (точнее, богословской) мысли еще в Средние века, тем не менее принято ассоциировать с работами философов XIX–XX веков – С. Кьеркегора, М. Хайдеггера, К. Ясперса и Ж.-П. Сартра. Именно XX век прошел для философии под знаком экзистенциализма. Однако, по мнению как большинства исследователей, так и самих философов (особенно французских экзистенциалистов[2]), корнями эта философская традиция уходит в русскую классическую литературу, в частности в работы Ф. М. Достоевского, который, хотя и не оперировал соответствующей терминологией, предвосхитил основные концепции экзистенциальной философии[3].
Не углубляясь в различия концепций понятия у перечисленных авторов, позволим себе сразу выделить их общую суть, в соответствии с которой экзистенция – это нечто, делающее человека человеком, выделяя человеческое бытие среди бытия всего сущего[4].
Вместе с тем, на наш взгляд, экзистенция, будучи способом сугубо человеческого существования, затрагивает любые проявления такого существования, т. е. экзистенция представляет собой присущие человеку формы проявления себя вовне, во взаимодействии с миром и другими человеческими индивидами. Экзистенциальное пронизывает человеческое бытие в самых разных его проявлениях, формируя способы взаимодействия и организации индивидов, оказывая влияние на их качественные характеристики.
У большинства видов животных, согласно утвердившейся точке зрения, существуют табу и правила общежития, направленные на сохранение популяции, но лишь человеку удалось построить на основе инстинктивных предпосылок полноценную систему ценностей: моральных, нравственных и, наконец, правовых. Человек, экзистируя, в каждом следующем поколении превосходил сам себя, усложняя ценностные ориентиры, создавая способы их стабилизации и охраны.
Само по себе правосудие – это феномен, производный от сферы экзистенциального, поскольку уже факт его существования обусловлен наличием некоего человеческого сообщества, определенного набором ценностей и правил построения межличностных коммуникаций.
К. Ясперс, изучая экзистенциальные коммуникации, определил их как подлинное социальное взаимодействие двух самоценных существований[5], каждое из которых при такой коммуникации переживает и осознает свою «историчность», связь с историческим сообществом, что можно понимать как существование внутри некоего культурного кода.
На наш взгляд, правосудие является одним из наиболее ярких примеров экзистенциальной коммуникации в контексте сказанного, поскольку правосудие неизбежно вовлекает индивида в процесс подлинного, историчного существования, вырывая его из повседневного и безличного, вынося его судьбу на обозрение общества и трансформируя эту судьбу в некую публичную субстанцию посредством провозглашения относительно нее вердикта, решения.
Однако цель настоящего исследования не определение значения правосудия для человеческой экзистенции (индивидуального бытия) – напротив, начиная данную работу, мы намерены раскрыть наше понимание экзистенции правосудия как феномена и объекта анализа.
Экзистенция правосудия, на наш взгляд, есть способ восприятия правосудия в контексте индивидуального и коллективного человеческого мироощущения, есть та составляющая, которая наделяет правосудие чертами, позволяющими судить о его универсальном регулятивном характере в отношении любого из членов того или иного общества.
Экзистенциальный смысл правосудия заключен в его неотъемлемости и одновременной необходимости в отношении человеческого бытия, в отношении человеческого сообщества. В связи с этим исследование экзистенции правосудия предполагается провести путем рассмотрения феномена правосудия с точки зрения тех критериев, которые обеспечивали его легитимность и устойчивость в контексте конкретных исторических этапов развития человеческого общества (на примере европейской цивилизации).
Экзистенция правосудия – метафизическая сущность правосудия, его свойство, вследствие которого правосудие становится одним из механизмов экзистенциальной коммуникации, получает право делать вывод в отношении как конкретного индивида, так и глобальных проблем межличностного взаимодействия в пределах конкретного общества. Поэтому в работе предпринята попытка отойти от восприятия правосудия как юрисдикции, рассмотрев его более многомерно – как социально-правовой феномен в историческом контексте его формирования и развития, включая особенности, характерные для каждого этапа эволюции форм и способов отправления правосудия.
Обозначенные этапы эволюции мы в контексте нашего исследования позволим себе определить в качестве модусов экзистенции правосудия, понимая под ними способы организации и восприятия правосудия.
Настоящая работа, таким образом, посвящена исследованию способов экзистенции правосудия, его форм и аксиологического значения в контексте развития европейской цивилизации. Развивая мысль К. Ясперса о соединении разума и экзистенции в высшей форме коммуникации, мы сделаем попытку рассмотреть особенности такой коммуникации (которой, на наш взгляд, бесспорно можно определить правосудие) в условиях ее трансформаций под влиянием исторического развития самого человеческого общества.
В ходе исследования были использованы многочисленные исторические источники права: так называемые варварские правды; европейское (включая российское) законодательство XVII–XXI веков; государственно-правовые теории Т. Гоббса, Дж. Локка, Ш. Монтескье; работы известных зарубежных и отечественных философов и правоведов, в числе которых Ч. Беккариа, Ф. Ницше, В. А. Случевский, Г. Ф. Шершеневич; социально-антропологические исследования М. Фуко, Дж. Лангбейна, Л. Сильверман; изучены отдельные судебные прецеденты, относящиеся к анализируемым этапам развития правосудия.
Композиционная структура исследования основывается на рассмотрении отдельных модусов экзистенции правосудия, воспринимаемых в качестве эволюционных этапов его исторического генезиса.
В качестве первого модуса предлагается исследование правосудия античной (и вместе с тем варварской) Европы и раннего Средневековья. Этот модус характеризует ритуальные практики и посвящен рассмотрению правосудия сквозь призму ритуальной сделки. В рамках данного модуса исследуется зарождение судебных практик как агональных состязаний, влияние культуры соперничества и войны на представления зарождающейся европейской цивилизации о правосудии. Кроме того, особое внимание в первом модусе уделено практикам общинного (коллегиального) правосудия. Подробно описываются такие практики правосудия, как ордалии и судебные поединки. Являясь в настоящее время символами «темных веков», эти практики тем не менее отражают сущность мировосприятия средневекового обывателя, представляя собой один из наиболее распространенных способов верификации правоты участников процесса.
Второй модус посвящен исследованию экзистенции правосудия в эпоху становления европейских монархий, а впоследствии – суверенных государств. Этот модус характеризует особенности правосудия как инструмента власти, подробно анализирует феномен инквизиции и основные черты возникшего на ее основе инквизиционного, или разыскного, процесса. Особое внимание во втором модусе уделено пытке в контексте ее применения в качестве одного из основных средств доказывания, а значит, одной из практик правосудия. Пытка представлена как элемент соответствующего инквизиционного модуса экзистенции правосудия, исследовано ее эпистемологическое значение в рамках инквизиционного типа судебного процесса.
Третий модус рассматривает альтернативный инквизиции (при этом имеющий с ней общие корни) способ экзистенции правосудия, послуживший основой формирования самостоятельной правовой семьи общего права, – это суд присяжных, суд равных, ставший впоследствии одним из символов народовластия и справедливого правосудия. В рамках третьего модуса предлагается проследить эволюционный путь суда присяжных от инструмента английской королевской власти до знамени борьбы против нее американских колонистов. Этот модус также затрагивает тему соотношения суда присяжных и профессионального суда, его исторических вариаций со времен появления данной формы правосудия до наших дней.
Четвертый модус исследует роль и значение правосудия в обществе модерна: в его рамках прослеживается аксиологическая трансформация суда из инструмента суверенной власти в гарантию общественной стабильности. Предлагается обратить особое внимание на взаимосвязь понятий правосудия и справедливости, а также на причины и следствия процесса гуманизации судоустройства и судопроизводства. Данный модус посвящен судебной власти как воплощению идеи правосудия, его источнику и актору: рассматриваются значение фигуры судьи и ее роль в современном концепте правосудия.
Модус первый
Судебные практики античности и раннего Средневековья
Правосудие как ритуал
На сегодняшний день невозможно определить, где и когда состоялся первый в истории суд, в какой форме он проходил и каким образом был разрешен. Тем не менее очевидным для нас является то, что в рамках этого суда были и судья, и стороны, и спорное отношение.
Такой вывод мы делаем на основе совокупности факторов – от содержания наиболее древних памятников, упоминающих примирительные процедуры, до элементарной семантической ассоциации слова «суд» (включая его эквиваленты в иностранных языках) с определенным набором элементов и определенной последовательностью действий.
Правосудие кажется современному человеку неким общеизвестным способом социальной коммуникации, характерным для любого общества: вне зависимости от устройства правовой системы, от способа организации судебной власти, от процессуальных норм понятия суда и правосудия будут характеризоваться едиными признаками, под влиянием которых формируется представление о сущности данного феномена.
Несмотря на то, что современное правосудие не просто инкорпорировано в государство, но представляет собой деятельность, осуществляемую государством в лице судебных органов, говорить о том, что правосудие возникло одновременно с государством или же является продуктом существования государства, на наш взгляд, неверно.
Правосудие как универсальный легитимный способ разрешения социальных конфликтов, как комплекс примирительных процедур, очевидно, сложилось гораздо раньше, чем обрели субъектность первые государства.
Любой конфликт является следствием коммуникации, в то время как любая коммуникация не может исключить конфликта. Данная ситуация в конечном счете неизбежна в условиях взаимодействия человеческих индивидов в рамках социальных групп. В связи с этим не остается оснований сомневаться в том, что правосудие сформировалось вовсе не путем делегирования примирительных процедур социуму государством, но, напротив, как внутренний регулятор межличностного общения в рамках общественного самоуправления. Сложно представить, чтобы, придя к согласию об общежитии и его условиях, участники этого общежития не озаботились способами поддержания соответствующих правил и коммуникации в случае их нарушения, порождающего социальный конфликт.
Полагаем возможным согласиться с тем мнением, что ритуалы правосудия ведут свое происхождение от игр – одного из наиболее простых способов естественной коммуникации, характерных не только для людей, но и для животных[6].
Игра своей сутью имеет состязание, и именно состязательное начало является основой судебных практик с древнейших времен. Архаичное правосудие, реконструкции которого мы посвятим настоящий раздел, имело лишь условную общность с современным. Тем не менее именно эта общность, выраженная в агональной сущности судебного процесса, представляющего собой столкновение противоборствующих интересов, и выступает связующим звеном, определяющим свойством феномена правосудия, красной нитью прошедшим через всю историю развития европейской цивилизации.
Принято считать, что греческая цивилизация, от которой традиционно ведется отсчет европейской цивилизации и плоды культуры которой до сих пор пожинает человечество, помимо прочего, заложила в культурный код европейца стремление к равенству, некое демократическое начало. Однако мы, в свою очередь, позволим себе не согласиться с данным тезисом, как искажающим аксиологические основы греческого социума.
В своей работе «Гомеровское состязание» Ф. Ницше справедливо указывает на прослеживающуюся в греческой культуре с гомеровских времен тенденцию к борьбе, соревнованию. В непрерывном состязании греков между собой немецкий философ усматривает тот самый двигатель эллинской культуры, основание эллинского общества, политической структуры, вошедшей в историю под именем греческой демократии. Состязание – механизм, порождающий стимул к эволюционному развитию, сдерживающий фактор, позволяющий избежать тления и тирании. В то же время цель соревнования всегда едина, и состоит она вовсе не в достижении объективного результата, не в получении знания, ведь этот результат – лишь этап развития, который в свою очередь может быть впоследствии оспорен и отвергнут. Единственная цель состязания – это победа, преодоление уже известного предела, доказательство превосходства, тогда как все прочее есть лишь сопутствующий результат. Так, Ф. Ницше приводит в качестве примера греческую агональную парадигму Платона, в чьих сочинениях принято отмечать уникальность не только содержательного, но и художественно-композиционного аспекта текста. Эта уникальность, по мнению немецкого философа, обусловлена не чем иным, как соревнованием, в котором Платон стремился превзойти ораторов, софистов и драматургов своего времени[7].
Таким образом, достижения греческой культуры, рассматриваемые в аспекте состязания, предстают перед нами в новом свете, символизируя торжество соперничества и борьбы. Такого агонального, состязательного характера не избежали и практики разрешения межличностных конфликтов, которые с позиции настоящего исследования мы вполне можем считать практиками правосудия.
С точки зрения рассмотренной греческой парадигмы агональности любое социальное взаимодействие (как прямое межличностное, так и основанное на отождествлении себя с социумом) имеет конфликтный потенциал, который, в свою очередь, может развиваться как в мирном, созидательном русле (творчество, спортивные состязания), так и перерастать в акты насилия, войны, в которых не остается иной ценности, кроме абсолюта победы в самом жестоком его выражении.
Становлению греческой цивилизации, как и прочих европейских цивилизаций, сопутствовали процессы межобщинных и межплеменных войн, и, пожалуй, именно концепция войны оказала влияние на состязательный характер воспитания эллинов: необходимость в постоянном соревновании между полисами видится средством поддержания авторитета каждого из них и тем самым превенцией войн. Однако Греция архаичного, или «гомеровского», периода еще не отвечала высоким идеалам «классической» Эллады: ей не был чужд, например, институт кровной мести. Таким образом, «понятие греческого права развилось из убийства и его искупления»[8], а древнегреческое правосудие, как это характерно для многих протогосударственных цивилизаций, представляло собой транспозицию войны, лишенную насильственного компонента и подчиненную сакральной процедуре.
Судебные ритуалы архаики имели наибольшее сходство с магическими практиками, являясь в некотором смысле их разновидностью, они были опосредованы религиозным символизмом и поставлены в зависимость от «воли богов». Тем самым правосудие представляло собой один из сакральных обрядов, своеобразный вид дивинации, призванный установить правоту в контексте социального конфликта.
Судебные практики отличались вариативностью, казуистичностью и многообразием. Наиболее распространенными ритуалами являлись клятвенные присяги, поединки и бросание жребия.
Стоит отметить, что уже этимология слов «право» и «правосудие» отсылает нас к жеребьевке: от греческого δικεῖν, означавшего метание жребия, ведут свое начало понятия права и справедливости (δίκη, «дикэ»), название судебного органа (δικαστήριον, «дикастерий»). Аналогичное семантическое тождество имело место и в латинском языке, где слово iustitia, означавшее «правосудие», также могло подразумевать под собой метание жребия либо принесение клятвы (которая именовалась iuramentum или iusiurandum)[9].
Для наглядности неслучайного характера данных семантических тождеств греческое правосудие времен архаики предлагается рассмотреть на примере эпизода из «Илиады», посвященного спору между Менелаем и Антилохом.
В сюжете из поэмы Гомера царь Менелай обвиняет Антилоха в том, что последний нарушил правила состязания колесниц. Примечательно, что сюжет этот упоминает участие в состязании свидетеля, «истора», следящего за соблюдением правил. Однако, когда дело доходит до обвинения, такого свидетеля не призывают к ответу, что было бы логичным с точки зрения современного судебного процесса: показания третьего лица, бывшего свидетелем деяния, могли бы устранить сомнения в обоснованности требования одной из спорящих сторон. Тем не менее правду в данном споре добывают иначе: Менелай требует от соперника совершить ритуал и поклясться перед Зевсом, верховным богом, в том, что правила Антилохом нарушены не были. Отказ последнего произнести клятву становится тем доказательством, которое подтверждает истинность обвинения Менелая.
Таким образом, целью суда было не установление факта нарушения неких правил, но установление правоты одной из тяжущихся сторон, достигаемое без необходимости воссоздания событий, приведших стороны к спору. В этой форме вновь проявляется агональное начало судебного процесса: он представляет собой соревнование, борьбу, своего рода поединок, в котором правым оказывается не тот, на чьей стороне истина, но тот, кто доказывает свою правоту условленным способом.
Приведенный тип правосудия принято называть обвинительным, хотя отдельные исследователи (например, М. Фуко) именуют подобный способ поиска судебной истины дознанием или испытанием (épreuve), подчеркивая отсутствие в подобной судебной процедуре необходимости поиска какой-либо истины, кроме правоты одной из сторон: при этом не требуется устанавливать, за кем из сторон стоит объективная правда, важна лишь правота, победа одной из сторон, добытая в рамках судебной процедуры в строгом соответствии с ее правилами.
Описанный обвинительный тип правосудия представляет собой закономерное явление в условиях мифологического сознания греческого общества, для которого все происходящие на Земле процессы выступали лишь отзвуком воли и результатом взаимодействия богов и титанов. Человек в этой картине мира еще не имел собственного статуса морального субъекта, а потому решение моральных вопросов не могло составлять предмета судебного разбирательства.
Стоит признать заслуживающим внимания вывод о том, что рассматриваемый этап развития правосудия и права характеризуется в первую очередь отсутствием концепта справедливости[10]. Какой бы убедительной ни казалась нам мысль о том, что справедливость как принцип общественного устройства, как аксиологическое ядро процесса регламентации социальных коммуникаций существовала всю историю человечества, это отнюдь не является верным утверждением. Ту же мысль мы можем встретить у М. Хайдеггера, отмечавшего, что δίκη воспринималось греками в качестве метафизического, не нравственного изначально понятия, именующего бытие в отношении сообразного сущности сочетания всего сущего, и лишь Платон впоследствии поместил δίκη в область нравственного[11]. В условиях же восприятия мира как космоса, некоего упорядоченного единства, понимание права и правосудия не требовало морального обоснования, которое, впрочем, было невозможно дать в условиях социума, еще не пришедшего к главной нравственной дихотомии «добро – зло». В условиях тотальной предопределенности места каждого элемента в картине космического порядка не могло быть и речи о волевом преобразовании путем правовых установлений. Наоборот, понятие δίκη являлось залогом равновесия, гарантией онтологического детерминизма мира[12], а потому его указания были четкими и не требовали ни от законодателя, ни от суда построения сложных логических конструкций, основанных на категориях морали. Единственным возможным модусом бытия носителя мифологической картины мира выступали ретрансляция и претерпевание воли богов, воли, продиктованной космическим порядком.
Переходя же к формальной стороне судебного процесса, стоит отметить, что для правосудия Древней Греции, которое так или иначе уже воплощало в себе элементы ритуального состязания, были характерны добровольность (выраженная в невозможности принуждения спорящих сторон к суду третьими лицами), обеспеченность залогом (который трансформировался в плату за арбитраж) и имущественные основания (эквивалент) требования[13].