Информационно-семиотическая теория культуры. Введение

2.4. Отношение информации и знания как аспект культурологической методологии

Вопрос отношения знания и информации в данном случае (в рамках нашего дискурса) актуализируется уже тем, что знание рассматривается как базовый составной элемент культуры.

Однако знание и информация – это совершенно разные, принципиально различающиеся сущности. Ведь информация, как уже подчеркивалось, относится к числу важнейших онтологических оснований бытия и стоит в ряду таких фундаментальных сущностей, как материя, пространство, время, система, процесс, выражая такие базовые характеристики действительности, как структурность, изменчивость, разнообразие, хаос, порядок и т. д.

И еще – информация существует, прежде всего, в природе (вне человека и независимо от него), и она неразрывно связана с веществом (материей), отражая многообразие его состояний и свойств, способность к различным взаимодействиям и превращениям по объективным законам физики, химии, биологии, космологии, геологии и т. д.

Что касается знания, оно являет собой идеальную форму бытия реальной действительности, отраженную в сознании человека, и таким образом оно (знание) существует только в сознании человека. Хотя в философско-научной сфере бытуют достаточно оригинальные концепции «знания», которые полагают, что знание – это некая способность живых существ распознавать «сходства» и «регулярные» проявления реальности и реагировать на них [1, с. 262, 264]. Наш же дискурс базируется на представлениях современной гносеологии о том, что знание являет собой:

– форму индивидуальной и социальной памяти;

– свернутую («файловую») форму всех способов и механизмов общения и деятельности человека;

– результат обозначений (т. е. семиотической активности человека), а также структурирования и осмысления (познавательной активности человека) реальной действительности и ее объектов [2–3].

Если учитывать эти обстоятельства, складывается следующая картина: информация существует объективно (вне нас и нашего сознания), знание же бытует исключительно в сознании человека как нечто идеальное, как идеальная форма выражения (отражения) реальной действительности.

Здесь на арену выходит ключевая проблема бытия (экзистенции) человека и содержательной социально-культурной коммуникации: как «извлечь» знание из индивидуального сознания, сделать его «отчуждаемым» от конкретного индивидуального носителя и передаваемым другому, т. е. вовлекаемым в интерсубъективные отношения и социальные действия людей, т. е. транспортируемым, сохраняемым и транслируемым достоянием общества. Понятно, что эта экзистенциальная проблема исторически решалась в общем контексте социокультурогенеза, в частности – в процессах развития способности человека творить знаки и символы, т. е.

по мере становления и развития знаково-символической формы информации. Иначе говоря, знание и знаково-символическая форма информации в бытии человека и социума изначально связаны и тесно переплетены. Именно посредством знаково-символической информации и на ее основе, т. е. облачаясь в знаки, символы, в слова, устную и письменную речь, знание «отчуждается» от его индивидуального носителя и входит в общий, интер-субъективный оборот, начинает функционировать в социуме, передается от человека к человеку, от поколения к поколению как «публичное достояние» социума. Таким образом, знание и знаково-символическая (социокультурная) информация соотносятся друг с другом как содержание с формой, а если сказать образно: как оболочка или упаковка с «товаром», с «содержимым».

Итак, знаково-символическая информация является носителем знания, «внешней формой» существования знания. Если перейти к примерам и иллюстрациям, ситуация выглядит так: в книгах, журнальных текстах, на серверах и экранах мониторов и даже в лекциях и научных беседах нам явлена информация в знаково-символической форме, которая заключает в себе знание и смыслы. Однако необходимо еще расшифровать заключенные в этой знаково-символической информации (в тех же лекциях и книгах) смыслы, чтобы данная информация трансформировалась в знания, способные стать достоянием и частью нашего сознания. А это возможно лишь в том случае, если мы владеем кодами того типа (вида, формы) социальной информации, которая выступает в данном конкретном случае в роли носителя знания [4].

Понятно, что самыми распространенными, развитыми и мощными кодовыми (информационно-кодовыми) системами переноса знания в социокультурном пространстве являются естественные языки в устной и письменной формах. Соответственно, владеющий русским языком имеет все шансы извлечь знания из информации (сообщения), построенной в кодовой знаково-символической системе, именуемой «русский язык». Но если это же сообщение поступит к тому же адресату на непонятном ему языке (скажем, в знаково-символической системе «китайский язык»), знание так и останется недоступным, «вещью в себе», сокрытой в полученной информации.

Итак, остается лишь зафиксировать: знание и информация – это разные сущности. Однако (в то же время) знание может существовать, храниться, передаваться, активно функционировать только будучи переведено (закодировано) в какую-либо форму информации, например, в знаково-символическую форму (в информационную систему) по имени «естественный язык», хотя для этой цели могут быть использованы и иные, самые разнообразные формы информации (электрические, магнитные, оптические, лазерные формы организации и существования информации).

Впрочем, у взаимоотношений знания и информации есть еще один важный аспект – носители информации историчны, на смену одним приходят другие. А это, в свою очередь, оказывает влияние на структуру и способы функционирования информации в социальном и культурном пространстве, особенно на способы хранения и трансляции знания от поколения к поколению, от человека к человеку, а в конечном итоге – на формы и механизмы социально-культурной коммуникации.

В этом смысле развитие носителей информации является одним из механизмов генезиса культуры, а каждый переход к новому виду массового носителя информации становится важным рубежом в истории культуры, хотя культурологическая наука артикулирует это обстоятельство далеко не в должной мере. Среди примеров апеллирования к данной проблематике, пожалуй, наиболее известна концепция М. Маклюэна, анализировавшего основные вехи историко-культурного процесса в контексте смены ведущих типов коммуникации, точнее, смены информационных технологий и носителей информации (от глиняных дощечек и папируса до телевидения, компьютера, а значит, магнитных и лазерных дисков).

Необходимо подчеркнуть, что многие нюансы отношений знания и информации нередко являют собой «выпадающий аспект» методологии познания, культурологической науки (как и многих других наук) и массового образования.

К примеру сказать, книга чаще всего подается как «кладезь знаний» не только в массовом общении, но и в школах, и даже в вузовских аудиториях, хотя она (книга) на самом деле является лишь одной из форм организации, хранения и трансляции социокультурной информации, которая может стать «кладезем» знаний только для того человека, который сумеет декодировать информационный массив, представленный в этой книге, преобразовав таким образом этот массив информации в знание (содержимое собственного сознания).

Итак, знание и информация – разные сущности: знание есть ментальная сущность (нечто идеальное, бытующее лишь в сознании человека), а информация относится к числу объективных сущностей (наподобие вещества, энергии и т. д.), но в социокультурном бытии (коммуникации, интеракции) знание и информация существуют слитно (находясь в отношениях «форма и содержание»). Точно также и другие формы культуры нам явлены посредством различных видов, типов и форм информации (музыка – в нотной информационной форме, стихи – в информационных системах по имени «естественные языки»). Однако культура, подчеркнем еще раз, – не информация, не сводится и не сводима к ней, как будет показано далее.

1. Поппер К. Логика и рост научного знания. Избранные работы / Пер. с англ. Л.В. Блинников, В.Н. Брюшинкин, Э.Л. Наппельбаум и др.; сост., общ. ред. и вступ. ст. В.Н. Садовского. – М.: Прогресс, 1983. – 606 с.

2. Меркулов И.П. Информация // Энциклопедия эпистемологии и философии науки. – М.: Канон+, 2009. С. 311–312.

3. Касавин И.Т. Знание // Новая философская энциклопедия. Т. 2. – М.: Мысль, 2001. С. 51–53.

4. Сидякин В.П. Информация и знание // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: философия, социология, право. – 2009. – № 8. – С. 180–187.

2.5. История культуры как генезис социальной информации и ее носителей

Достаточно обратиться к истории культуры и социальной истории, чтобы убедиться, что именно информационное бытие человека, а также его воспроизводство являются доминирующими факторами формирования его (человека) культурности и социальности, в частности – коммуникативных и интеракционных навыков, поведенческих диспозиций и прочих форм социально-культурной практики. Человек, как известно, в своем развитии «поднимался над природой» и выстраивал культуру, именно накапливая и структурируя информацию, а также открывая, создавая и осваивая способы ее хранения, преобразования и трансляции. В этом смысле ныне – с позиции современных представлений – едва ли у кого-либо вызывает сомнение, что динамика социокультурной эволюции связана с объемом информации, которой оперируют человек и социум, а также с характером и природой носителей информации, используемых человеком.

Необходимость обмена информацией, а значит – умения накапливать и сохранять ее, существовала у человека всегда (на всем протяжении истории культурогенеза), требуя поиска и развития удобных и доступных носителей информации. Уже древние люди, как известно, изображали на скалах зверей, на которых охотились. Так камень становится первым носителем социальной информации, фиксируя документально культурно-исторические эпохи палеолита и неолита. Однако, хотя камень и обеспечивал долговременную сохранность информации, скорость записи на таком носителе, а тем более возможность ее передачи адресату (адресатам) были, мягко говоря, проблематичны. И человек со временем стал использовать для записи и хранения информации другие материалы, в частности – глину, которая имела те же свойства, что и камень (долговременная сохранность информации), но обладала еще и пластичностью, что позволило повысить как скорость записи информации, так и ее транспортабельность. Судя по фактам, особенно преуспели в этой информационной технологии шумеры, которые выдавливали знаки письма на табличках из сырой глины заостренной палочкой – «клином». Здесь налицо все основания говорить об информационно-технологической революции – «революции клинописи», которая, конечно же, стала если не решающим, то одним из ключевых факторов развития шумерской цивилизации, подарившей человечеству идею и культурно-исторические образцы законодательной организации власти и управления, централизованного учета и распределения материальных ресурсов, совершенных в инженерном отношении систем ирригации, поражающих своей точностью методов измерения времени, а также первые образцы математических формул.

В последующем постепенно возрастают масштаб, интенсивность и значимость информационных обменов в социуме, что в конечном итоге вызвало к жизни буквенную и буквенно-звуковую формы письменности, что и по сей день остается главной информационной технологией, как бы мы ни относились к компьютерам и их «технологическим способностям».

Появление удобных и доступных форм письменности, в свою очередь, стимулировало поиски и изобретение материалов для письма – носителей информации. При этом использовались максимально доступные «здесь и сейчас» материалы: пальмовые листья, древесная кора, кости, камень, бамбук и т. д.

Например, в Древней Греции и Риме это были деревянные дощечки, покрытые слоем воска, металлические (бронзовые либо свинцовые) таблицы, в Индии – медные пластины, а в Древнем Китае – бронзовые вазы, шелк и даже бумага. На территории Древней Руси писали на коре березы – бересте. Основным материалом для письма у народов Передней Азии первоначально являлась, как уже отмечено, глина, из которой изготавливались плитки.

Естественно, по ходу истории круг носителей информации расширялся, и со временем стало очевидно, что в таковой роли может выступать практически любой доступный человеку материал: обожженная глина, камень, бронза, кость, древесина, железо, керамика, стекло, пергамент, береста, папирус, воск, ткань и т. д. Но, судя по всему, исторически первым материалом, который специально предназначался для письма, стал папирус.

Очевидно, что его изобретение являет собой одно из важнейших достижений культуры в целом и информационной культуры, в частности. Ведь особыми преимуществами папируса были компактность и легкость. Примечательно, что папирус оставался в обиходе Ватикана вплоть до XX века. Другим материалом, специально изготавливавшимся для целей письма и получившим широкое распространение в эпоху древности и средневековья, был пергамент. В отличие от папируса, производившегося лишь в Египте, пергамент можно было производить практически везде, так как изготавливался он из шкур животных (бараньих, козлиных, свиных, телячьих) путем их специальной технологической обработки.

Однако несмотря на многообразие перечисленных носителей информации, ни один из них не стал универсальным, т. е. не получил распространения во всех локальных цивилизациях или в большинстве из них. Таким образом, глобальный этап информационно-технологического бытия общества берет начало от изобретения бумаги китайцами и получает завершение после изобретения печатного станка Гуттенбергом [1]. В последующем информационные технологии, будучи основой коммуникации, интеракции и социальных действий, неуклонно развивались, обретая периодически новые формы и новых носителей информации по мере общего развития науки и технологии.

Так, начиная с XIX в., на арену информационного бытия выходят носители, проложившие дорогу к современным электронным и лазерным формам существования, накопления, передачи, хранения и переработки информации.

Однако приведенный очерк охватывает лишь один аспект генезиса информационного бытия человека, а именно – информационно-технологический. Между тем, у истории развития информационного бытия социума существует и другой, куда более важный аспект – социокультурный. Речь идет о развитии (генезисе) форм условной социальной информации, которая, увы, пока остается на периферии внимания социально-гуманитарной науки. Дело в том, что информация, как уже подчеркивалось, пока остается, главным образом, предметом изучения физики, биологии, кибернетики. А они, увы, не очень жалуют своим вниманием тот вид информации, который нас интересует. Речь идет о социальной информации и ее особенностях.

Так, для культуры и механизмов ее бытия имеет принципиальное значение существование двух типов социокультурной информации, о чем уже говорилось:

– «безусловной», которая отражает актуальный информационный поток в рамках повседневности и в пространстве медиа о ситуативно-происходящем «здесь и сейчас»;

– «условной» информации, которая исторически и генетически уже накоплена и структурирована в культурной практике, а главное – организована в виде системных кодов и операциональных символов. Речь идет о естественных языках, ритуалах, обычаях, формах и жанрах искусства, нормах традиций, универсалиях культуры (да и картины мира), на основе которых и становится возможной интерпретация безусловной информации. При этом, что принципиально важно, условная информация имеет историческую тенденцию к унификации и символизации, поскольку это повышает ее эффективность и сохранность. Но самое главное заключается в том, что в основе интеракции и коллективных действий (т. е. социальности и культурности) лежит именно условная информация [2]. В этом контексте и культура предстает как некая информационная система и технология, базирующаяся на процессах и механизмах производства и воспроизводства условной информации: языков и прочих знаковых систем, ритуалов, церемоний, обрядов, форм и норм традиции, жанров, символов культурной идентичности социумов и субсоциумов.

Понятно, что встает вопрос о закономерностях генезиса условной социокультурной информации, как об одной из ключевых проблем культурологии. Речь идет о том, что условная социокультурная информация со временем (исторически) не только накапливается и унифицируется (трансформируясь в мифы, традиции, ритуалы, табу, в прецедентные регулятивные формы и нормы), но также претерпевает парадигмальные трансформации, порождая качественно новые формы бытия культуры – новые формы и жанры культуры, новые культурные репертуары.

Соответственно, эволюционируют и носители информации, их субстанционально-структурные параметры; со временем в роли носителя информации начинает выступать не только устный текст, но также разнообразные материальные объекты как природного, так и искусственного происхождения: жилище и архитектура, костюм, музыкальный инструмент, ландшафт, экономическая система, рынок, социальная сеть, транспортная логистика, компьютер, Интернет.

В плане генезиса носителей информации, как нам представляется, особенно характерны памятники мегалитической культуры, как «пионерские формы» организации и трансляции социокультурной информации. Камень, став с IV тысячелетия до нашей эры привилегированным носителем информации, выводит на арену культуры не только древнейшие формы письма и письменного текста, но и высоко обобщенные, т. е. культурно-жанровые и символьные формы представления социокультурной информации, к коим, несомненно, относятся воплощенные в самых разных цивилизациях дольмены, менгиры, храмы, вплоть до египетских пирамид.

В этом контексте недооценка информационной сущности (природы) культуры оборачивается самыми различными формами «методологической дезориентации» культурологии. Например, существует ситуация «непропорционального внимания» культурологии к разным аспектам генезиса культуры и ее бытия. В центре внимания культурологии долгие годы остаются тейлоровские представления об эволюционных рядах культуры, которые в их упрощенно-натуралистическом понимании сводятся к орудийно-предметному ряду, якобы демиургически определяющему социальное и культурное бытие человека, определяя заодно и предустановленный ход цивилизационной истории по единственной (европейской) «колее». В этой логике дописьменные (бесписьменные), традиционные культуры трактуются как примитивные, усматривая в них лишь предмет антропологического знания (фольклористики, этнографии), что в корне противоречит одному из фундаментальных законов информации – способность существования одной и той же информации на основе самых различных носителей (как устных, так и письменных).

В частности, как показывают исследования, в рамках бесписьменных культур, контактирующих с письменными культурами, складываются особые формы накопления, хранения и трансляции социальной информации, которые детерминируют многие аспекты культуры, в том числе строй языка, способы и формы социальной коммуникации, роль ритуала в культуре [3]. Но все это пока не оценено в должной мере культурологической наукой. В результате, от нее «ускользает» целый пласт механизмов и форм культурогенеза, в частности – особенности взаимодействия письменных и бесписьменных культур, включая их специфические информационно-технологические, коммуникативные и культуро-поведенческие последствия (что, впрочем, относится и к прошлой истории российской цивилизации).

Это далеко не единственный пример «диспропорции внимания» культурологии к разным аспектам генезиса культуры.

Так, в культурологии история возникновения и развития «избранных» форм культуры: театра, художественной литературы, оперы, балета и киноискусства, науки, техники, образования, архитектуры и урбанистической культуры – изучается так активно и обстоятельно и с такой детальностью, что накопленный здесь массив знаний огромен. Но этот массив знания выстроен в основном на уровне фиксации и описания фактов, событий и персоналий, т. е. носит описательный характер и не соотносится с информационной сущностью культуры, а также генезисом социальной информации, что могло бы приоткрыть новые горизонты развития культурологической мысли.

В то же время очевидно, что культура не сводится целиком к информации и ее процессности (к «информационному») – она куда сложнее, поскольку включает в себя тончайшие грани как рационального осознания мира (предметно-вещественного и идеально-духовного), так и его психического переживания. В культуре неустранимо присутствуют и сосуществуют наряду с информационным также ментально-«психическое» и деятельностное, а их синтез в «культурное» достигается на основе (за счет, посредством) семиотического мира и способов его бытия. Иначе говоря, культура являет собой не сумму неких видов и форм информации, а сложное единство (суперпозицию) форм, способов и механизмов существования и переноса смысло-несущей информации и творческого оперирования ею в процессах интеракции, деятельности, коммуникации, знако-творчества, т. е. всеохватную форму бытия человека.

Соответственно, и информационная (информационно-семиотическая) теория культуры должна строиться с «двух сторон» – от социально-гуманитарных наук (культурологии, социологии, психологии, антропологии, лингвистики, истории) и естественных наук (информатики, нейробиологии, кибернетики). Тем более что шаги в этом направлении предпринимаются давно. В этом контексте как некое «предощущение» информационной теории культуры можно понимать появление таких научных идей, как «генетика этики и эстетики» [4], «красота и мозг – нейроэстетика» [5], «культура и мышление» [6].

В частности, авторы этих идей утверждают, что «эстетическое суть коммуникативное», т. е. информационное [4, с. 15], что в очередной раз свидетельствует в пользу информационной теории культуры.

В заключение этого параграфа отметим, что игнорирование информационной сущности культуры обрекает культурологию на дисфункцию в плане выявления и объяснения реальных механизмов развития культуры. Но если культуру понимать как информационную (информационно-семиотическую) систему, наделенную свойствами систем: открытостью, адаптивностью, способностью к самокоррекции, эмердженции и трансформации, то в роли механизма ее (культуры) развития оказываются самоорганизация, синергетические процессы, их принципы и законы, требуя серьезных системных исследований.

Разумеется, это не отменяет роли личности и творческого субъекта в развитии культуры. Однако в дополнение к этому на арену выходят синергийные эффекты бытия культуры, суть которых заключается в том, что достижения и новации в одной сфере (скажем в науке, технологии) вызывают к жизни парадигмальные (качественные) сдвиги в другой сфере культуры. Подобных примеров в истории культуры предостаточно. Так, исследователями мифа давно замечено, что открытием металлургии железа вдохновлены и окрашены целые пласты мифологии и фольклора самых разных народов и цивилизаций. Другой пример – идея «переосвоения» европейской античности, вдохновившая эпоху Возрождения и взлет культуры в Европе. И, наконец, влияние великих достижений науки XIX века, вызвавшее к жизни совершенно новый жанр в литературе – фантастику, а следом и новую сферу культуры – кинематографию.

В заключение обратимся к идее культурного кода. Ведь культурный код – это способ и механизм передачи (трансляции) знаний о мире, а также адаптивных, деятельностных и коммуникативных навыков и умений в данную культурно-историческую эпоху последующим поколениям. И самое главное – культурный код организован так, что он позволяет проникнуть наиболее объемлющим образом в смысловой мир культуры.

Здесь, вероятно, впору заметить, что принято выделять три парадигмальных типа культурных кодов: дописьменных, письменных, экранных культур. Общепринятым стало и представление о том, что самые первичные (примитивные) основания культурного кода закладывались еще в эпоху палеолита, а в последующем, на каждом новом этапе социальной истории, культурный код наполняется новыми смыслами, новым содержанием, новым пластом социального опыта, обеспечивая, таким образом, от эпохи к эпохе нарастающий уровень развития и функциональности культуры.

Понятно, что в дописьменных культурах роль главного кода видится за мифом, поскольку здесь миф – это единственно возможный «массово доступный» способ переживания, восприятия и интерпретации мира. Однако после изобретения письменности аккумуляция и трансляция культурных смыслов и социального опыта обретают принципиально новые механизмы и формы – письменные тексты (самых различных жанров), обеспечивающие высокую релевантность в процессах формирования и наследования культурных кодов.