- -
- 100%
- +
Глава 1.
Закупившись, Роза возвращалась домой по узкой улочке посёлка, в котором жила. Погружённая в свои мысли, она несла сумку с продуктами — свежий хлеб, молоко, чай, яйца. Сзади послышались быстрые шаги. Роза хотела обернуться, но не успела. Что-то тяжёлое врезалось в плечо. Боль вспыхнула — горячая, острая, жгучая, — и она ахнула в немом крике, выронив сумку из руки. Второй удар сбил девушку с ног, и она упала на асфальт, разбив колени в кровь, а мир вокруг закружился в красном тумане.
— Ах ты, гадина! — пронзительный голос Диляры разрезал воздух, полный такой ярости, что эхом отозвался в груди Розы. — Получай! Вот тебе! Вот тебе!
Роза моргнула, пытаясь встать на ноги, слёзы уже жгли глаза от шока. Перед ней стояла Диляра — бывшая подруга, с которой они когда-то делили секреты у колодца, хихикали над глупыми парнями, и эта близость резала ей душу. Теперь в глазах Диляры горела ярость, она наносила удары скалкой, на которой ещё висела этикетка, — каждый взмах был полон предательства.
— Диляра! Что… ты делаешь? Ты же… — слова застряли в горле, комок обиды душил.
Рядом с Дилярой маячила её новая подруга,Севиль. Они обе тяжело дышали, лица красные от злости и усилий. Диляра замахнулась снова.
— Получи! Это тебе за всё! — скалка свистнула в воздухе.
Удар пришёлся по спине. Роза вскрикнула и согнулась — боль прострелила тело как раскалённый прут, и она инстинктивно закрыла лицо руками, чувствуя, как слёзы текут по щекам, горячие и солёные.
— Ты... ты ведьма! — Диляра била снова и снова, не целясь, но с такой злостью, что будто они всегда были врагами, а не лучшими подругами. — Всех наших мужиков заколдовала! Из-за тебя... все беды из-за тебя! Гадина! — Удар. — Уезжай отсюда! — Удар. — Ты здесь лишняя! — Удар.
Роза плакала от боли и от обиды — она готова была терпеть нападки и оскорбления от всех, но только не от той, кого считала сестрой. Её грудь сжималась, как в тисках, и внутри шептало: «Не плачь, не здесь», но слёзы не слушались, вырываясь наружу. Диляра — её Диля, с которой они с детства бегали босиком по окрестностям, делили первые поцелуи в мечтах. А теперь... «За что? В чём я виновата?», — пронеслось в голове Розы. Сердце разрывалось от этого предательства, которое было острее любой раны.
— Хватит, Диляра! — Севиль с тревогой схватила её за руку. — Плевать на неё! Подумай о себе, ты ведь беременная. Хватит уже с неё.
— Да, ты права, — остановившись и тяжело дыша, ответила Диляра, и в её глазах мелькнула тень страха за ребёнка. — Не хватало из-за тебя дрянь ещё и ребёнка потерять, — положив свою одну ладонь на живот, она поглаживала его нежно, но взгляд на Розу был полон яда. — Дрянь! Ещё и с покрытой головой… как целомудренная! Шлюха!
Она снова будто взорвалась, вымещая копившееся годами в ней зло и с безумными глазами рванулась вперёд, чтобы сорвать платок с головы Розы, — пальцы лишь царапнули воздух над девушкой, и в этом жесте была вся ненависть, смешанная с ревностью. Севиль оттащила её.
— Пошли отсюда, ну! — уговаривала взбесившуюся Диляру Севиль вибрирующим от напряжения голосом.
— Да, пошли, — буркнула беременная, тяжело дыша одёрнула платье на округлившемся животе, и напоследок выместила своё зло, пнув сумку Розы, разметав продукты по асфальту. — Всё из-за неё. Я могла выйти за Саида если бы она его и не соблазнила! И моя жизнь сейчас была бы совершенно другой. Понимаешь? — выпучив глаза, говорила она Севиль, голосом срывающемся на визг.
— Конечно, понимаю, дорогая, — подхватила Севиль подругу под руку, уводя её прочь. По мере удаления их голоса становились всё тише, пока расстояние совсем не поглотило их, оставив Розу одну на асфальте с раскиданными продуктами. Девушка наконец дала волю слезам, расплакалась — рыдания сотрясали тело, смешиваясь с болью, и мир вокруг казался разбитым, как те яйца в сумке, которую пнула Диляра.
Одинокий старик, опираясь на свою палку, медленно двигался по противоположной стороне улицы. Заметив Розу, он остановился, прищурил глаза, и на его лице появилось осуждающее выражение — морщины больше углубились. Седые волосы колыхнул летний ветерок, когда он, покачивая головой, презрительно сплюнул в сторону девушки. Ничего не сказав, он медленно продолжил свой путь, оставив её в тишине ещё более одинокой.
Роза медленно перевела взгляд на свои колени — платье задралось, обнажив кожу, расцарапанную до крови, с тонкими красными полосками от грубого асфальта. Они жгли, щипало так, будто соль насыпали.
Роза сглотнула, слёзы ещё блестели на ресницах, она вытерла их тыльной стороной ладони — резко, почти злобно. Встала, спина ныла от ударов скалки. «Будут синяки, тёмные и уродливые. Как же подло с её стороны… как же подло», — с грустью думала она.
Взгляд упал на сумку, жалко лежащую на грязном асфальте. Роза наклонилась и осторожно выудила потёкшие из пакета яйца. Оглядевшись, нашла глазами урну в тени старого дерева. Подошла и швырнула пакет с испорченными яйцами. Остальные уцелевшие продукты собрала обратно в сумку.
Не обращая внимания на боль в теле, она отряхнула подол платья от пыли и медленным шагом побрела к дому. В полдень стояла неимоверная жара, крайне редко кто выходил из дома, разве что детвора бегала. На середине пути Роза остановилась.
— Как же больно, — прошептала она, перевела дыхание и снова побрела по длинной улице, которая ей сегодня казалась нескончаемой.
Глава 2.
Мансур вернулся после утренней пробежки по горным тропам и встал посреди двора рядом с краном. Одним движением он снял с себя мокрую после бега футболку, бросил её на выступ из каменного поддона.
Утреннее солнце пробивалось сквозь листву фруктовых деревьев, окрашивая всё вокруг в мягкие золотистые тона, полные тепла и свежести.
— Вай-вай! Сыночек мой вернулся! Мой спортсмен! Мой красавец! Вай-вай! — Зейнаб, раскинув руки для объятий, вышла из дома и пошла к сыну. — Ты когда приехал-то, что я не слышала? Ночью, что ли? А машину где оставил? — Зейнаб не успела обнять сына, а уже засыпала его вопросами возбуждённым от волнения и радости голосом.
— Здравствуй, мама. Я вернулся ночью, машину не стал загонять, чтобы не разбудить тебя и тётю Нармин, — спокойно ответил Мансур, его дыхание ещё было чуть учащённым от бега.
— И очень зря сделал. Мой дорогой, иди… иди, я тебя обниму, — с трепетом в голосе произнесла она, прильнув к могучему телу сына, словно пытаясь удержать его в своих объятиях навсегда.
— Не надо, мам, я же только после пробежки, весь потный, — с мимолётной улыбкой сказал Мансур. Склонившись над ней, поцеловал невысокую, полноватую мать, чувствуя, как её щека теплеет под его губами.
— Ой, да что же ты такое говоришь, сынок? Я же тебя год как не видела: то на сборах, то бизнес, то соревнования, — Зейнаб поцеловала в ответ щетинистую щеку сына, её пальцы нежно коснулись его плеча. — Как я рада, что ты вернулся, как рада…
— В этот раз надолго приехал, — сказал Мансур голосом, обещающим долгожданный покой для матери.
— Ой, хорошо, — вытирая уголки глаз, сказала мать, её глаза блестели от слёз счастья, которые она пыталась сдержать.
— Ма, полей мне сверху, — и Мансур склонился над поддоном, а Зейнаб стала поливать на него из ковша. Бодрящие струи стекали по груди, спине и плечам, снимая усталость, словно смывая всю накопившуюся за дорогу пыль и напряжение. Мансур закрыл глаза, выдохнул: — Ох, хорошо… холодная… горная… — Он провёл пятернёй по взмокшим густым кудрям, вода капала с них, искрясь на солнце. — Отлично! А теперь пойду приму общий душ и спущусь к завтраку. — Он взял свою футболку, перекинул через плечо и пошёл к дому лёгкой походкой.
— Ох, сынок мой… — глядя на удаляющуюся широкую атлетическую спину, сказала тихо Зейнаб голосом, полным нежности и лёгкой грусти. — Такой красавец, уж тридцать четыре года, жениться бы тебе, сын… Ой… да где ж взять такую, чтобы и умная, и красавица… да и чтобы мне по нраву пришлась… — Она вдруг спохватилась, встряхнула головой и, несморя на пышные формы, побежала на кухню. — Сестра! Сестра!
— Что? Что случилось? — Нармин испуганно замерла с кофейной ложкой в руках и с расширенными от внезапного крика глазами.
— Да что случилось, наш Мансур приехал! Сынок мой! — радостно воскликнула Зейнаб, её лицо сияло, как у ребёнка, получившего долгожданный подарок.
— Ва-а-ай, сестра, какую радостную новость ты принесла! — воскликнула Нармин и пошла к холодильнику, её движения стали быстрыми и энергичными. — А мне как раз сон приснился, что он мне звонил и говорил: «Тётя любимая моя, я скоро приеду», — тут же на ходу придумала женщина, жестикулируя и привнося больше красок в свой рассказ, чтобы сделать его ещё убедительнее.
— Ну вот, как раз и сон в руку тебе, — Зейнаб, улыбаясь, нарезала домашний сыр на разделочной доске, нож в её руках двигался ловко и ритмично.
— Да. Мне всегда сон в руку идёт, — важно сказала Нармин, выпрямившись и гордо кивнув. — Я сейчас быстро его любимый пирог замешаю, и в духовку — пока Мансур-джан спустится к столу, уж и подоспеет.
Они закружились на кухне — смех, суета, запах теста в воздухе, смешанный с ароматом свежесваренного кофе и разных специй, наполнил дом теплом семейного очага.
Через полчаса Нармин уже тоже обнимала племянника, её объятия были крепкими и искренними, а после все сели к накрытому столу. Тарелки с кутабами1, свежим сыром, зеленью и пирогом дымились аппетитно, приглашая к трапезе.
Мансур взял кутаб, перевёл взгляд с матери на тётку, откусил, хрустнув тонким тестом, запил кофе, замечая, как обе женщины не сводят с него взгляда, полного безмерной любви и заботы. Прочистил горло:
— Ну, рассказывайте, что нового в посёлке? Вижу, вас так и подмывает рассказать свежие сплетни, — Мансур продолжил свой завтрак, его тон был лёгким, но с ноткой любопытства.
— Да что ты, какие там сплетни у нас, такие новости… таки-и-е… — Зейнаб отвела взгляд, покраснела, махнула рукой, но улыбка её выдавала, делая слова неубедительными. — Новости, сынок, всего лишь новости…
— Ну что ты, дорогой, где мы, и где сплетни, — возмутилась Нармин, но и по её глазам было понятно, что новости те обросли многослойными сплетнями.
— Угу… — качнул головой племянник, не поверив ни на йоту. — Ну давайте ваши новости, что ли. — Съев кутаб, взял кусок пирога, а мать заботливым и привычным жестом подлила ещё кофе в его чашку.
— Ну так вот, я вчера видела… — тётка Мансура буквально легла грудью на стол. А размерами женщина была не худышкой, впрочем, как и мать Мансура, её фигура говорила о годах, проведённых за домашним хозяйством. — … как эту Розу, дочь Хасана, чтобы им всем пусто было, избили!
— А она ползала на коленях и просила пощадить её, — выпучив большие глаза, возбуждённо вступила в разговор мать. Мансур на секунду застыл, проглотил кусок пирога, который так и не дожевал, и закашлялся от услышанного, его лицо омрачилось тенью беспокойства.
— Да-да! Так ползала, что все коленки в кровь стёрла! Аллах свидетель, всё своими глазами видела! — тётка подняла руку ладонью кверху, словно давая клятву перед высшей силой.
— Конечно, своими! Нармин — честная женщина и врать не станет, — подтвердила слова сестры Зейнаб, кивнув с полной убеждённостью, хотя на самом деле ни одна из них не была свидетелем той драмы.
— О какой Розе идёт речь? — нахмурился Мансур, и его брови сошлись у переносицы, а в глазах мелькнула тень воспоминаний.
— О той самой, сынок! Вот Аллах уберёг нас… Как хорошо, что они нам отказали, вах-вах, как хорошо. А то сейчас я бы… оплакивала тебя, — мать Мансура стала плакать, полезла за платком в карман и вытерла скатившиеся слёзы со щёк, полные материнского страха.
— Спасибо Аллаху! — Нармин вознесла руки к небу в молитвенном жесте, её богатое воображение уже рисовало страшные сцены, и пальцы затряслись от волнения.
— А ну хватит кудахтать! — свободной рукой Мансур шарахнул по столу так, что блюдца вместе с чашками подпрыгнули, характерно звякнув, и звук на секунду повис в воздухе. — Объясните толком, что произошло? — Вернув в тарелку недоеденный кусок пирога, вытер пальцы салфеткой. Аппетит у него напрочь пропал, оставив лишь горечь в горле.
— Не сердись, сынок, ты же главного не знаешь. За этот год, что ты отсутствовал, столько всего случилось. Роза эта и второго мужа похоронила. Народ в посёлке озлоблен на неё, шепчутся за спиной, бросают на неё косые взгляды.
— Да, дорогой племянник, уж лучше бы ей уехать куда подальше. Не место ей среди нас.
— Как похоронила? — удивлённо спросил Мансур, его голос стал жёстче, требуя деталей. — А что случилось?
— На той неделе год уж как после смерти бедняги, мы с Нармин на поминальный обед ходили, мать покоя не знает, всё эту ведьму винит, — нервными движениями поправила на голове платок Зейнаб.
— Так и есть, дорогая сестра, не зря её народ теперь Чёрной Розой кличет. Никто и нигде ей не рад, — потянулась к кофе Нармин, её глоток был долгим, словно для того, чтобы собраться с мыслями.
— Да и кто такую теперь замуж-то возьмёт… — хохотнула Зейнаб, но в её смехе сквозила горечь. — Какой дурак на такое осмелится?
— Уж точно в нашем посёлке таких нет, — усмехнулась её сестра, качая головой. — А то, смотри, отбоя от женихов не было, первая красавица в посёлке нашем была! Глаза — как чёрные озёра, волосы — шёлк, а теперь… в одиночестве состарится.
Мансур в это время сидел хмурый, сложа руки на мощной груди, и слушал всё, что говорили мать и тётка. Его мысли уносились в прошлое, где та Роза была не ведьмой, а просто девушкой с загадочной улыбкой.
— Получается, через месяц после свадьбы Роза похоронила мужа?
— Да, сынок, чуть больше месяца — и всё, разбился, бедняга, в ДТП, а какой красавец был… Высокий, сильный, с такой улыбкой, что все девчонки оборачивались.
— Все люди обозлённые на неё, хотят выгнать её из посёлка, чтобы и духу её здесь не было.
— И правильно! Не место здесь этой ведьме!
— Из всего вами невнятно сказанного понял, что лучше узнать всё самому. — Мансур встал из-за стола, его стул отъехал с тихим скрипом, и он решительно пошёл из кухни. Женщины переглянулись, их взгляды встретились в лёгкой панике, и мать настороженно спросила:
— Сынок, а зачем тебе узнавать о Розе?
Мансур на секунду замер в дверном проёме, его широкие плечи напряглись, а после он молча вышел.
— Да что в этой ведьме такого, что тянет тебя как магнит сквозь все эти годы?..
Глава 3.
Неделю спустя Мансур ехал домой после деловой встречи в городе, связанной с его бизнесом, который он пытался совмещать со спортом. За эту неделю он много слышал о девушке, на которой когда-то хотел жениться, и, в основном, только грязные слухи.
Вернувшись и припарковавшись во дворе, Мансур вошёл в дом и увидел тётю, увлечённую уборкой. Он коротко кивнул:
— Добрый вечер. А где мама?
Нармина подпрыгнула от неожиданности, положив руки на объёмную грудь, и сказала:
— Ой, Мансур… мальчик мой, уже вернулся? Ты меня напугал. А мама... так она на кухне.
— Сынок! Уже вернулся? — воскликнула Зейнаб при появлении на кухне Мансура . — Как хорошо! А я тут как раз к твоему приходу напекла пирожков, как ты любишь, мой родной, пышные и воздушные. Перед ужином съешь пару горячих пирожочков! — суетливо бегая по кухне, сказала мать. — Через минуту уже достану из печи. А тесто в этот раз получилось прямо пух! Вот что значит — готовить с любовью! — Зейнаб радостно щебетала и никак не могла нарадоваться возвращению сына после долгосрочного отсутствия.
— Мама, пирожки подождут, у меня есть к вам с тётей неотложный разговор. Заканчивай с выпечкой, и я жду вас в зале.
Мансур сел в кресло и ждал, пока появятся его родственницы. И они не заставили себя долго ждать: спустя пять минут обе женщины взволнованно вошли в зал. У Нармины в руках был небольшой поднос с чашечкой свежесваренного кофе, который она поставила перед племянником, после чего они сели на диван и, томительно ожидая, мысленно спрашивали себя: «Зачем Мансур нас собрал?».
— Итак… не буду ходить вокруг да около. Я решил жениться, — объявил он, пристукнув ладонью по подлокотнику.
Зейнаб ахнула, машинально прижала руки к груди:
— Жениться? О, Аллах, какое счастье! Сыночек, это же замечательная новость! А я уж накрутила себе... — начала она и вдруг спохватилась: — Надеюсь, девушка, на которую пал твой выбор, достойна тебя, сынок?
— Вай ханум! — обрадовавшись, вскочила с места Нармин. — Ну она точно должна быть достойной нашего Мансура! Чемпион! Бизнесмен! К тому же красавец какой!
— Да, сестра, это всё мой мальчик, мой сын! — горделиво похлопала себя ладонью по груди Зейнаб. — Не то что у этой Гульнары, — намекнула она на соседку, которая живёт через дорогу от них. Зейнаб скривилась, показывая всем видом свою неприязнь. — Сын у неё вечно чумазый, работает на грузовике, который к тому же ещё и скрипит на всю округу, сам в грязи по уши. А мой вон какой красавец, одет с иголочки,.— Щёки Зейнаб раскраснелась от гордости.
Мансур ничего не отвечал, но и не стал перебивать мать.
— В нашу семью должна войти исключительная девушка. Поди городская, а, сынок? В нашем посёлке нет достойной моего сына.
— Это точно! — подтвердила слова сестры Нармин. — Мансур-джан, расскажи, кто она и откуда? — на него только и сыпались вопросы. — Кто её родители? Богатые? Уважаемые?
Мансур продолжал молчать, — он ждал, пока мама с тётей наконец выговорятся. Уж слишком они эмоционально восприняли его желание жениться.
— Однозначно должны быть богатыми, это даже не обсуждается, — решительно подняв руку, вставила своё твёрдое слово Зейнаб. — Она к тому же должна быть образована, иначе чему она будет учить моих будущих внуков!
— Да-да, — подтвердила сестра, кивая головой, и села обратно на диван. — Слушай, это ж надо ещё узнать, мать её порядочная ли, а-то знаешь, какие родственнички бывают, как начнут сплетничать. — шепнула Нармина.
— Я терпеть не могу сплетниц… терпеть не могу, — эмоционально проговорила Зейнаб, сопровождая речь жестикуляцией рук, при этом её густые брови выгнулись дугой.
Мансур, продолжая молчать, сделал глоток кофе и смаковал его терпковатый вкус. Он слушал с полуприкрытыми глазами, как тигр перед прыжком.
Когда их голоса слились в гул, он медленно перевёл взгляд с матери на тётю и обратно и спокойно… слишком спокойно для его взрывного характера произнёс:
— Невеста из нашего посёлка. Это Роза. Я женюсь на ней.
Тишина лопнула, как перетянутая струна.
Зейнаб взвизгнула, вновь хватаясь за сердце:
— На ком?! На Розе?! На этой чёрной вдове?! Скажи, что это не серьёзно… сыно-ок! — Мансур вскинул на неё тяжёлый взгляд, который говорил сам за себя. — Сын, она ведь двух мужей в землю загнала… двух! — чуть ли не на разрыв аорты выкрикнула мать.
— Во-первых, успокойся, мама, а во-вторых, у Розы был только один муж, — он отвёл взгляд, допил кофе и, опустив чашку в блюдце, вернул взгляд к матери.
— Да какая разница, сын! — Выпучив глаза, Зейнаб вся затряслась. — Один, два! Первый ей тоже был практически мужем. У них свадьба должна была состояться на следующий день, а его зарезали в драке! Потому что она, змея, наколдовала!
После этого Нармина завыла и, вытирая платком слёзы, собравшиеся в уголках глаз, взмолилась:
— Вай-вай! Откажись! Зачем тебе эта ядовитая красота? Погубит ведь тебя и всех нас!
— Точно, сестра, она его в могилу сведёт! — Зейнаб тоже заплакала.
Мансур встал, расправил рубашку под ремнём и жёстко сказал:
— Значит, так. Вопрос решён. Завтра вы обе идёте сватами в дом к Розе.
Зейнаб ужаснулась:
— Снова сватами? Не понимаю тебя, Мансур, ты что же, хочешь нашего позора на весь посёлок? Мало нам было того, что несколько лет назад нас отвергли в их семье, и вот спустя года вновь отправляешь сватать её?
— В этот раз, — Мансур наклонился к матери и посмотрел ей в глаза, — она примет моё кольцо. И ты, мама, лично наденешь ей на голову красный платок.
Он вышел, а через минуту, когда вернулся с крафтовым пакетом в руке, застал мать и тётку шепчущимися на диване.
— Что это? — Зейнаб вскинула глаза на брендовый пакет в руке сына. Он недовольно окинул взглядом обеих и предупредительно, с угрозой в голосе, сказал:
— Если сорвёте сватовство, я вас не прощу. Надеюсь, вы осознаёте, что я не шучу.
Тётка резко бросила взгляд на Зейнаб, и та, поджав губы, ответила:
— Ещё не женился, а уже сомневаешься в матери. Что же дальше будет, жена тебя вообще отвернёт от меня. — Она попыталась хитростью призвать его к совести, но Мансур лишь недовольно и шумно вздохнул. — А что в пакете? — любопытство всё же взяло верх, и она переключилась.
— Здесь кольцо и атласный платок невесты…
Глава 4.
Зейнаб и Нармин замерли в зале, словно две тени от угасающего дня, свет которого пробивался сквозь кружевные занавески ярко-оранжевыми красками. Мансур вышел из зала, оставив их одних. Зейнаб медленно опустилась на край дивана, вытерев платком лицо от слёз. А Нармин, напротив, металась по комнате как загнанная птица: то хваталась за спинку стула, то прижимала ладонь к груди, где сердце билось так, словно пыталось вырваться наружу.
— Аллах милостивый… — прошептала Зейнаб, её голос сорвался, глаза, покрасневшие от слёз, уставились в пол, который сейчас казался ей бездонной пропастью. Она поджала губы, пытаясь унять дрожь в подбородке, но слёзы всё равно катились по щекам, оставляя солёные дорожки на морщинистой коже. В груди Зейнаб нарастала такая боль, будто кто-то вонзил нож в самое сердце — острая, нестерпимая, смешанная с горечью предательства. Как же это возможно? Её мальчик, её Мансур, опора всей жизни вдруг решил связать судьбу с этой... с этой змеёй? — Как… как он мог? Ты слышала, сестра? Завтра идём сватами! А точнее — позориться на всю округу!
Нармин резко остановилась, её полные щёки вспыхнули от ярости, а маленькие глазки сузились в щёлки, полные яда. Она повернула взгляд в сторону двери, словно Мансур всё ещё мог вернуться и услышать, и сказала вполголоса:
— Вай-вай, Зейнаб-джан, какой позор! Как она может стать нашей невесткой? Весь посёлок будет над нами смеяться, тыкать пальцем: «Смотрите, мол, эти дуры сына-племянника своего в пасть к волчице суют!». Я представляю их взгляды — ехидные и насмешливые. А шепотки за спиной? О, Аллах, как же это жжёт внутри, словно огонь! — нагнетала Нармин.
— Да… А я недавно ещё с соседками болтала, сама смеялась над Розой, говорила: «Какой дурак эту ведьму замуж возьмёт? Двух мужей в могилу загнала, больше дураков нет». А оказывается… ой, Аллах… дурак-то наш Мансур! — горестно произнесла Зейнаб, и её голос дрогнул. Сердце Зейнаб сжалось в комок, и она почувствовала, как слёзы снова душат её, мешая дышать.
«Это не просто свадьба — это конец их тихой, уважаемой жизни», — считала она.
Зейнаб вдруг спохватилась, шмыгнула носом, пытаясь взять себя в руки. Но эмоции бурлили, не давали покоя. Она взглянула на сестру.
— Нармин! Чего же мы сидим, а ну давай посмотрим, что там за кольцо он этой змее купил! — Выражение лиц обеих тут же сменились любопытством. Сёстры, склонившись над пакетом, достали ювелирную коробочку. — О-ох, смотри, какая… И цвет бирюзовый… сразу видно, дорого, богато, — протянула она, но казалось, что прошипела сквозь зубы — такая злоба была в её голосе.
— Ага-а, видать, немало денег выложил Мансур. Ох он у нас и транжира… — с некой мечтательностью произнесла Нармин, но в её тоне сквозила зависть, острая как игла. Она представила, как эти деньги могли бы пойти на их нужды — на новый ковёр для гостиной, им на продукты... А вместо этого — подарок той, кто их всех погубит. Сердце Нармин кольнуло ревностью, и она закусила губу, чтобы не сорваться.
— Да, мой мальчик такой, — тяжко вздохнула Зейнаб, и в этот миг её любовь к сыну смешалась с разочарованием. Она вспомнила, как качала его на руках, как молилась за его счастье, и теперь всё это рушилось. — Лучше бы он матери на палец кольцо надел, чтобы все в посёлке видели, как он любит, ценит и почитает свою мать! О, как бы я сияла тогда, с гордостью выпрямив спину, отвечая на завистливые взгляды!
— Да тихо ты, — шикнула Нармин, оглядываясь на дверь, будто стены имели уши. Её собственные страхи шевелились в груди: что, если Мансур услышит? Что, если их слова долетят до него и разожгут ещё большую пропасть? — Дети нынче о своих благах думают. Эгоисты, все как один.