- -
- 100%
- +
— Это да-а, ты права, сестра, — продолжала вздыхать Зейнаб. Она опустила голову, и глаза снова увлажнились. В эти мгновения женщина чувствовала себя беспомощной. Не такую невестку она себе прочила.
— Ну, открывай уже коробку, — глаза Нармин были прикованы к футляру, который её сестра пыталась аккуратно вскрыть. Любопытство боролось в ней с гневом, и она еле сдерживалась, чтобы не вырвать коробку и самой открыть.
— Щас-щас, не торопи… самой интересно, что за кольцо там, — в глазах будущей свекрови мелькнула искра злобы. А Нармин потянулась к лицу и характерно-привычным для неё движением поочерёдно провела по уголкам губ, вытирая воображаемую слюну — нервный тик. Наконец Зейнаб открыла крышку от ювелирного изделия, и обе женщины ахнули при виде кольца. Блеск камня ослепил их, но не радостью — а обидой, завистью.
— Оно бриллиантовое? — чуть не поперхнулась вопросом Нармин, её голос задрожал от смеси восхищения и злости. Она потянулась ближе, чувствуя, как сердце колотится в горле.
— Конечно, — Зейнаб подняла его вверх, ближе к свету люстры, и грани блеснули. — Видишь, какие грани? Это точно бриллиант. Такой огромный, сверкающий… Для неё… Для этой... — она не договорила, ревность взяла верх над ней.
— Какой большой… и зачем такое покупать? Она ведь ему даже не жена! — возмутилась Нармин.
— Тьфу на неё! Пусть этой свадьбы и не будет, — со злостью произнесла мать Мансура и резкими движениями убрала кольцо обратно, с силой захлопнув коробочку.
— Ой, смотри, какой платок! — прошипела Нармин, достав из пакета тонкую ткань, расшитую золотыми нитями. Шёлк скользнул по пальцам, и на миг она забыла о гневе. — Ох и красивый, я бы такой с удовольствием надела, — мечтательным шёпотом произнесла она, прижимая платок к щеке. В воображении женщина уже представила себя молодой невестой, в центре внимания, с этой красотой на голове.
— Да положи на место, тоже мне, невеста! — мать Мансура выхватила платок и вместе с кольцом вернула обратно в пакет.
— Да не злись, я тебя понимаю, сестра, — Нармин обняла сестру за плечи.
— Ещё бы тебе не понять, это ж нам теперь с этим несчастьем жить! — Зейнаб села и откинулась на спинку дивана, и её тело обмякло, как будто силы ушли вместе со словами. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором промелькнули картины будущего: свадьба с этой змеёй, насмешки соседей, одиночество в собственном доме, потому что змея отберёт любовь сына. Сердце сжалось от ужаса, и она тихо всхлипнула:
— Слушай, а если не захотят принимать кольцо Мансура? Ну как в тот раз, помнишь? — Нармин понизила голос.
— Да что не помнить, помню, конечно. — Тот отказ был как пощёчина — унизительный. Но спустя время Зейнаб благодарила Аллаха за то, что свадьбы не случилось.
— И… что ты думаешь об этом? — спросила Нармин, подойдя к дивану.
— Нет, так удачно не может сложиться. Они сейчас свою обузу — дочь — за любого выдадут: хоть за косого, хоть за хромого, лишь бы в девках не сидела. Мансур, считай, её последняя соломинка. Не-ет… эта семейка не упустит такого шанса, — обречённо сказала Зейнаб, и её голос погас. Она представила лица той семьи — жадные, расчётливые, — и мурашки пробежали по коже.
— И как же, сестра, мы с ними будем за одним столом сидеть? — Нармин опустилась на диван рядом с сестрой и обняла её. Каждая из них погрузилась в свои мысли. Тишина повисла тяжёлым покрывалом, прерываемая лишь редкими всхлипами. Спустя минуту Нармин, не выдержав, прервала молчание: — А если нам попробовать сорвать это мероприятие, на которое нас завтра толкает Мансур?
Зейнаб замерла, её глаза расширились от испуга, а рука невольно потянулась к лицу и накрыла рот ладонью, будто эта фраза вырвалась из неё самой. Сердце забилось в панике — идея пугала и манила одновременно. Она отрицательно покачала головой, брови сошлись в глубокую складку на лбу.
— Нет, нет, что ты! — наотрез отказалась от идеи сестры Зейнаб. В голосе послышалась нотка страха. — Не станем так рисковать, ты знаешь нрав Мансура: если предупредил, что не простит, то так и будет. Весь в покойного отца характером, такой же упрямый. Он единственный мой кормилец… Не будет его — считай, в нищете и впроголодь жить будем. Боюсь я, сестра, ой как боюсь.
— Выходит, ничего не поделаешь, придётся принять как есть, — Нармин вздохнула, и в её вздохе послышалось смирение. Она отпустила сестру и устало откинулась на спинку дивана.
— И жить в позоре? — вскинулась поникшая секунду назад Зейнаб. Её глаза загорелись, щёки порозовели от внезапного прилива сил. — Ну уж нет!
Глава 5.
В зале, залитом мягким утренним светом, Роза занималась привычными домашними делами. На ней был лёгкий хлопковый халат, доходивший до середины икр. Густые волосы были заплетены в тугую косу. Она вытирала пыль с подоконника. Внезапно из коридора донёсся недовольный голос матери — она на кого-то яростно ругалась.
Мать Розы, Хадиса, была строгой женщиной с частым недовольством на лице. Роза отложила уборку и хотела выйти к ней, но та буквально влетела в зал и начала с упрёков:
— Как я устала от этого позора! А всё ты! Всё ты! «Я хочу замуж, я хочу замуж за Саида!» Надо было выходить за сына Наргиз, и хлопот бы не знали ни ты, ни мы с отцом. А теперь что? Вон, он теперь не хочет, — она резко махнула рукой, — да и никто не хочет!
Роза замерла с тряпкой в руке, сердце сжалось в комок. Брошенные матерью в который раз фразы она уже заучила наизусть, и каждый раз они отзывались болью в душе.
— Что случилось, мама? — тихо спросила она.
Хадиса нахмурила брови в претензии и поджала рот, отчего её нос сморщился.
— А что ещё, по-твоему, могло случиться? Всё то же самое! Иди, отмывай ворота от своего клейма! Опять твои «поклонники» постарались, словно мы прокажённые! Вай, Аллах-Аллах-х! — протянула она согласный звук, словно хотела откашляться, и подняла руки ладонями вверх, призывая небеса себе в помощь.
Роза опустила взгляд, ресницы затрепетали, скрывая вспыхнувшую обиду. Она кивнула, шепнув:
— Сейчас, мама… Всё отмою.
Обида душила. Вздохнув, она вышла во двор, набрала проточной воды в ведро, схватила тряпку и направилась к воротам. Надпись кричала чёрными буквами: «Здесь живёт ведьма». Роза не стала читать — она знала, что там написано. Покорно опустившись на колени, начала яростно тереть эту гадкую, колючую надпись. Слёзы невольно собрались в глазах и жгли веки. Обида накатывала волнами: «Сколько можно…» — шептала её душа, чувствуя, как сердце рвётся от несправедливости, а в груди пустота, как после удара.
Тут стайка детей — вихрастые сорванцы с чумазыми лицами — выскочила из-за угла. Мальчишка постарше с ехидной ухмылкой ткнул пальцем:
— Смотрите! Смотрите! Ведьма-ведьма! — Издевательские насмешки звучали всё громче и громче. Роза не оборачивалась: она знала, что только раззадорит эту ораву. — Эй, эй! А мы снова напишем! — И сорванцы пустились наутёк, крича: «Ведьма! Ведьма! Тикай, кто может, а то она нас всех проклянёт и порчу наведёт!» Роза поджала губы и быстрее задвигала тряпкой, слёзы девушки всё же пролились.
Утро в доме Мансура тянулось медленно.
Завтрак прошёл практически в тишине. Мансур лишь спросил:
— В котором часу вы отправляетесь в дом к Хамаевым?
Зейнаб бросила мимолётный взгляд на сестру и вернула его к сыну.
— Мы подумали, может, вечером? После заката, — она не хотела, чтобы соседи видели: Зейнаб не была готова к расспросам.
— Мама, — Мансур посмотрел на неё красноречиво, — отправляйтесь после обеда, и чтобы всё прошло так, чтобы не пострадала честь нашей семьи.
— Она и так пострадает! — вырвалось у Зейнаб.
— Мама, — рыкнул Мансур.
— Хорошо, — поджала она губы, и на несколько секунд возникла звенящая тишина. — Сынок, может, довезёшь нас до дома Хамаевых?
— А чего тебе стесняться? Ты идёшь с благими намерениями, — съев завтрак, он отставил тарелку и взялся за кружку с чаем.
— Так-то оно так, Мансур-джан, но ведь мы идём в дом к эт… к Розе, — встала на защиту сестры Нармин.
— Тем более пусть знают, или вы стыдитесь моего выбора? — жёстко спросил Мансур, глядя на на них своими тёмными глазами.
— Нет-нет, — сразу пошла на попятную тётка.
— Ты знаешь моё мнение, сын, но если таков твой выбор, то не стану идти против твоего слова, — с прямой спиной и недовольно опустив глаза, ответила мать.
— Вот и замечательно, тем более что идти против меня не стоит — можно лишь себе навредить. А я люблю своих родных: тебя, мама, — он перевёл взгляд с матери на Нармин, — и тебя, тётя. Не подрывайте моего к вам доверия. — После этого он встал и вышел из кухни.
Днём обе женщины надели лучшие наряды: на голову — шёлковые платки, в уши — золотые серьги, а на пальцы — перстни с камнями, чтобы показать своё материальное положение. Напомаженные, взяв каждая свою ручную сумку, отправились сватать ненавистную ими Розу.
Только они вышли из ворот, как первая, кто им встретилась, была соседка Гульнара.
— Ханум! — удивлённо обратилась к ним соседка. — Это куда вы такие нарядные отправляетесь?
— Тьфу! — чертыхнулась Зейнаб и пошла по дорожке. — Только её нам и не хватало, — шепнула она сестре, а Гульнаре ответила: — Да вот, в гости идём!
— В гости? Надо же… Это к кому же в такое-то пекло? — глядя на сестёр, соседка козырьком приложила ладонь ко лбу, разглядывая их платья.
— Вот пристала, — продолжая путь, буркнула Нармин, оставив соседку без ответа…
Остановившись вблизи дома Хамаевых, обе сестры недовольно переглянулись и, обречённо вздохнув, приблизились к воротам. Зейнаб трижды постучала круглой металлической ручкой по воротам.
— Вот же звонок, — шепнула Нармин, указывая пальцем выше.
— Да чёрт с ним! — зло проговорила её сестра и стала ждать, пока им наконец откроют, и она не будут здесь отсвечивать.
Глава 6.
Хадиса с осторожностью выглянула из-за ворот. «Кто знает, кого там черти принесли», — подумала она и, скрипнув калиткой, приоткрыла её, выглядывая и щурясь от солнца.
Перед стояли Зейнаб и Нармин, нарядные, напомаженные, в руках у обеих сумки. У Хадисы вытянулось от удивления лицо. Кого-кого, а их она точно не ожидала увидеть. После того как их семья отказала им, эти двое при любой встрече лица воротили. А как-то раз Зейнаб встретила Хадису на базаре и высмеяла во всеуслышание, заявив: «О, дорогая Хадиса! Премного благодарна за ваш отказ. Мой чемпион, мой Мансур возьмёт себе в жёны гораздо достойней и красивей девушку, а вот ваша дочь так и останется в девках!»
— Хадиса-ханум… — Зейнаб заговорила первая, глядя на неё с лёгкой неприязнью. — Мир дому твоему, — произнесла она дежурную фразу.
— Мир, — коротко бросила Хадиса, но калитку открывать настежь не торопилась. — Чего надо? — грубо спросила она, окидывая их внешний вид.
Повисла пауза. Зейнаб и Нармин переглянулись. С улицы пахнуло пылью от лёгкого летнего ветерка. Кто-то из соседей в нетерпении открыл с хлопком форточку и, по всей видимости, подслушивает.
— Мы… пришли по делу. От имени Мансура, — вмешалась Нармин. — По очень важному делу, — чуть вскинула свои густые брови и выпучила глаза. — Может, уже впустишь нас внутрь, или так и будешь держать у ворот под палящим солнцем?
Хадиса опустила взгляд на их туфли, затем подняла его обратно к вычурным украшениям. Задумчиво вздохнула и сказала нехотя:
— Ну заходите.
Они зашли в чистый двор. Всё на своих местах, было заметно, что в доме есть хозяйка.
Хадиса показала рукой на стол под навесом.
— Проходите, садитесь и рассказывайте, зачем вас нелёгкая принесла? — она, по известной причине, даже не думала скрывать своей неприязни.
Зейнаб села, её спина была настолько несгибаема, словно она лом проглотила. Нармин села рядом, положила сумку на колени. Хадиса же стояла, сложив руки под грудью, и всё рассматривала их внешний вид.
— Это вы для меня так нарядились? Словно городские? — съязвила хозяйка дома.
— Ну… можно и так сказать, — вскинула брови Зейнаб, закатив глаза. — Мой сын… желает… — с неё словно клещами тянули каждое слово, — видеть твою дочь… женой. — А на «жене» так вообще её чуть не передёрнуло.
Возникла напряжённая пауза. Хадиса как стояла, так и застыла, она пребывала в шоке от услышанного. Что-что, а такого она не ожидала. Женщина практически смирилась, что сваты в их дом уже никогда не постучатся, а тут неожиданно. Конечно же, Хадиса не могла не упустить шанса, раз уж пришли сваты, чуть придать себе значимости.
— То есть вы сватать мою красавицу дочь пришли? — изогнула бровь хозяйка дома.
— Выходит, что так! — поджала губы Зейнаб, дёрнув в её сторону головой, брякнув тяжёлыми серьгами, в то время как Нармин пока отмалчивалась. — А что, ты таки не рада?
— Ну почему же не рада, — чуть ли не нараспев сказала Хадиса. Она вальяжно прошла и подсела к столу, сощурила на Зейнаб глаза. — Рада! Хм… А что же сваты не принесли подносы сладостей, а? Где же они? — развела руками Хадиса.
— Знаешь что, Хадиса! Я здесь ради сына, а иначе ноги бы моей в твоём доме не было! Поэтому давай сделаем вид, что мы все рады и довольны друг другом! И уж если совсем говорить начистоту, то уж не в твоём положении выделываться, тем более что козырять-то вашей семье нечем! Как раньше в твои двери сваты очередью не ходят. Товар-то изрядно подпорчен. Давай, зови свою дочь, надень ей кольцо, платок, и делу конец! Надеюсь, в этот раз твоя «красавица» носом не будет воротить? — вопрос прозвучал с издёвкой. Не в их положении было отказывать.
— Нет… не станет… она примет кольцо, — сквозь зубы произнесла Хадиса.
— Разумеется, это твой последний шанс, — вставила так же язвительно Нармин, как и её сестра.
— Ждите! — сказала Хадиса и неторопливой походкой ушла в дом. Как только она оказалась вне поля зрения сестёр-гарпий, первое, что она сделала — остановилась и задышала, как после круговой кардиотренировки, и, взявшись за халат на груди, стала его трясти характерными движениями, создавая воздухообмен, как от духоты. Женщина взмокла под одеждой.
— Аллах-Аллах, — она подняла руки в молитвенном жесте, — ты услышал меня… спасибо!
Женщина спохватилась и побежала сначала в комнату мужа. Сегодня выходной день, и он отдыхал.
— Али! Али! Вставай, к нам сваты пришли! — влетев в комнаты, заголосила Хадиса.
— Что? — подскочил на диване взъерошенный муж. — Я не ослышался, ты сказала сваты?
— Нет, не ослышался, давай, приводи себя в порядок и выходи, а я пойду Розу подготовлю.
— А кто сваты-то? — спросил Али вдогонку уже выбежавшей жене.
— Да какая разница, — отмахнулась она… — Роза! — влетела в комнату дочери, чем напугала девушку. Она в это время вышивала на подушке и от неожиданно влетевшей с безумными глазами матери укололась.
— Что случилось, мам? — поморщилась она от боли.
— Что случилось?! Да судьба твоя случилась! Вставай и быстро переодевайся в платье! — Мать бросилась к гардеробу и как умалишенная давай перебирать платья дочери.
— Мама… ты меня пугаешь. Что происходит? — сглотнула Роза.
— Сваты, дочь! Тебя сватают!
Роза побледнела, встала с места.
— Я не хочу… — сказала она, немигающе глядя на мать.
— Что? — застыла та с платьем в руках. — Что ты сказала… а ну-ка повтори…
— Я больше не хочу замуж… не хочу, — твёрдо заявила Роза.
— Ты с ума сошла? Такого шанса больше не будет! — Хадиса подошла к дочери.
— И не надо.
— Не надо? — спросила, больно ухватив Розу за руку.
— Да, не надо, — твёрдо заявила дочка. — Не хочу я!
— А чего хочешь? — дёрнула за руку дочь Хадиса. — На нашей с отцом шее сидеть, да? Этого хочешь? Или чтобы на твоих родителей пальцем указывали, когда мы на рынок ходим, и говорили: «Смотри это родители ведьмы»? А может, хочешь до конца дней смывать клеймо с наших ворот? Этого хочешь? — чем дальше, тем больше мать распалялась.
— Хватит… хватит, мама!
Хадиса давила на неё. Розе было сложно, она уже и сама начала верить в то, что она проклята, и все беды реально из-за неё.
— Нет! Это ты послушай и знай, что нас с отцом постоянно обзывают! Думаешь, мы хотим? Пойдёшь и примешь кольцо как миленькая. Поняла меня?
— Да… — Роза покорно опустила глаза.
— И чтобы без фокусов. Уяснила? — строгий взгляд матери ничего хорошего не сулил.
— Да, мама, поняла.
— Ну что ты, дочка, — отец вошёл и обнял её. — Мы с мамой тебя любим. Не сердись на неё, мама сильно нервничает и переживает за тебя. С мужем лучше, чем без него. Стерпится — слюбится. Вон твоя мать меня тоже не любила, а теперь, смотри, мы с ней семья и любим друг друга.
— Конечно, дочка, — Хадиса прослезилась. — Я очень боюсь, что ты никогда не выйдешь замуж.
— Я поняла, — грустно сказала Роза и обняла мать, Хадиса её притянула ближе. — Ма…
— Что, дочка? — спросила она, не разнимая объятий.
— А жених кто?
— Жених достойный… Мамедов это.
— Который Мамедов? Тот, что Мансур? — оторвала голову она от матери, заглядывая ей в глаза.
— Тот самый, дочка, — мать разорвала объятия и вытерла в уголках глаз набежавшие слёзы.
— Мам… он же… Аллах, — обречённо произнесла она, — он не простит меня…
— Не говори ерунды… всё будет хорошо. Надевай платье и выноси кофе или чай сватам на подносе.
Через пятнадцать минут, когда все сидели за столом, Роза в длинном платье с закрытыми рукавами вышла к сватам, неся поднос с кофе.
Зейнаб и Нармин, разумеется, к угощению не притронулись, а на скорую руку достали платок и кольцо. Это сватовство изначально было не по правилам, но оно и не удивительно, если считать, что Мамедовы в этом качестве и в этом доме не впервой.
Зейнаб всучила ей кольцо в ювелирной коробочке и, завязывая платок на голове Розы, шепнула:
— Я тебя, змея подколодная, насквозь вижу: если вздумаешь с моим сыном что сделать, задушу собственными руками. Поняла? — Роза посмотрела на неё открытым взглядом, так ничего и не ответив.
Глава 7.
Дорога обратно тянулась пыльной лентой. Жара отпустила, но асфальт ещё дышал теплом. Сёстры шли в ногу, сжав сумки на сгибе локтя. Сначала молчали, прислушиваясь к собственным мыслям и далёким голосам бегающей по улице детворы. И за первым поворотом Зейнаб первой нарушила тишину.
— Так, — она повертела головой, убедилась, что их никто не слышит, и начала собранным голосом: — Сестра, думаю, ты видишь, у нас, к сожалению, выбора нет, — жёстко прозвучало из уст Зейнаб.
Нармин почти сразу кивнула, поправляя платок.
— Это да, сестра. Мансур нам его не оставил. Он не из тех, кем можно командовать, — с одышкой от ходьбы произнесла она.
— Вот-вот! Значит, без глупостей, — Зейнаб сжала лямку сумки так, что её пальцы побелели. — Врать Мансуру рискованно было, поэтому предпринимать пока ничего не будем, — тяжело дыша, делилась с сестрой мыслями Зейнаб.
— Да! — согласилась Нармин.
— Достаточно того, что мы показали этой Хадисе свою неприязнь. Дальше надо быть тише воды. Вопрос по никаху* решённый, а вот после возьмём эту дрянь в оборот. Она у меня и пискнуть не сможет.
С этими словами они чуть замедлили шаг, чтобы перевести дух.
— Поняла, — шепнула Нармин и вытерла ладонью испарину со лба.
— Вот и хорошо, сестра… вот и хорошо… Фух, какая жара, — сетовала Зейнаб.
— Ага, и не говори… хоть бы дождь, что ли, пошёл уже, — тяжело дыша, на выдохе сказала Нармин.
— Жди, как же, пойдёт он… Не могу забыть, как эта Розка своими чернющими глазищами на меня смотрела. С вызовом, понимаешь ты… — вылупила она глаза на сестру.
— Видела-видела, сестра! — закивала Нармин.
— И с кем? Со мной? С будущей своей свекрухой? — не унималась Зейнаб. — Ах ты ж дрянь такая… ну я тебе ещё покажу! Воспитаю! — Зейнаб сжала кулак и потрясла им в подтверждение своих слов, словно клятву давала себе.
— Да! Раз её мамаша не смогла, так мы это сделаем.
— Да глаза б мои её не видели, тьфу! Но выбора нет…
— И мои тоже! Тьфу, ведьма!
— А Мансуру расскажем, что мы были любезны и приняли его выбор. Коротко и без прикрас.
Нармин на миг улыбнулась и тут же погасила радостное выражение.
— Потому что любим его, — подсказала она.
— Да, — кивнула Зейнаб. — И ещё скажем, что купили поднос со сладостями. Пахлава, чак-чак, рахат-лукум, сухофрукты. Ну как велят традиции.
— Пахлава, чак-чак, рахат-лукум, сухофрукты, — повторила Нармин как молитву. — А если спросит, как вели себя?
— Уважительно, конечно же. Про наш стёб и подколки — ни слова. И главное: ни одного плохого слова о Розе при нём больше не говорим. Ни-ког-да.
Они снова пошли быстрее. Где-то рядом донёсся звук выбиваемого ковра, и сёстры невольно стали говорить тише.
Мансура дом встретил гастрономическими ароматами, доносившимися из кухни. Он вошёл как обычно, бесшумно. Снял часы, помыл руки в ванной, а после пошёл на кухню. Задержавшись на пороге, окинул родных взглядом. Он ждал ответа, но никто не торопился его давать. Окинул глазами накрытый стол, затем перевёл их на женщин. Возникла лёгкая пауза. Мансур прошёл, сел во главе стола, после чего и мать с тёткой присоединились.
— Добрый вечер, — коротко поприветствовал он родных.
— Добрый, сынок.
— Добрый, мой дорогой племянник.
Зейнаб мягко улыбнулась, в который раз восхищаясь сыном, его мужественным видом.
— Как твои дела? — спросила она ласково.
— Всё в порядке, мам. А ваши как? — он снова окинул карим взглядом женщин.
Вопрос прозвучал нейтрально. Сам момент подсказал, что пора перейти к главному.
— Мы были у Хамаевых, — сказала Зейнаб без лишней паузы, убрав глиняную крышку с главного блюда, и положила пару половников пити* в тарелку Мансура.
— И? — в нетерпении он пристукнул столовым прибором.
— Всё прошло достойно, сынок, — аккуратно ставя ему полную тарелку с пити, спокойно произнесла мать.
Мансур едва кивнул. Вилка задела край тарелки — тонкий звон рассёк тишину.
— Как всё прошло? — набрал ложку из блюда и с удовольствием отправил горячий бульон в рот.
— Просто отлично, — подхватила Нармин, двигая к нему хлеб и острый маринованный перец. — Мы накупили полный поднос со сладостями… ради такого события не пожалели денег! — ещё больше приукрасила Нармин, чем-то, о чём они договаривались с сестрой по пути к дому. Она украдкой посмотрела на сестру, будто ждала похвалы. Та одобрительно кивнула и переняла эстафету «лжи».
— Сын, что правда, то правда, не поскупилась я, скупила все сладости: там тебе и пахлава, и чак-чак, и рахат-лукум, и сухофрукты, — без запинки добавила Зейнаб. — Всё на высшем уровне сделали.
Он ел и слушал молча и глядя пытливо на родственниц. У Нармин от его взгляда дрогнули пальцы на ложке, она опустила руки на колени и продолжила:
— Хомаевы такому родству обрадовались, что не сказать о первой нашей встрече. Ну что сказать… главное, что они изменили своё мнение и приняли сторону жениха по достоинству, — добавила она тише. — Сынок, это всё ради тебя, я… мы с сестрой принимаем твой выбор. Раз выбрал, то тебе с ней и жить, — нагло врала Зейнаб, глядя душевно в глаза сыну.
— Да, дорогой племянник. Мы ведь любим тебя безгранично и готовы на любое твоё желание, — театрально подлила сиропа Нармин.
— Хорошо. Я рад, что вы это поняли, и я вас люблю, ценю и уважаю, — сказал Мансур, зная, что родным его слова очень важны.
— Ах, мой дорогой! — прослезилась Зейнаб, проникшись редким признанием сына.
— Мам, как Роза приняла кольцо? — ровно спросил Мансур, он умел сдерживать эмоции, и всё же ему важно было это знать.
— Чуть свысока, но приняла, — Зейнаб всё же кольнула сына. — Видно было, что не по вкусу ты ей, Мансур-джан. — От сказанного его ложка застыла в воздухе, а взгляд на матери, но через секунду он продолжил свой ужин.
— Хорошо…
Чайник тихо фыркнул, говоря о том, что он вскипел, Нармин пошла готовить всем чай.
Он молча разломил хлеб, продолжая ужин, о чём-то своём думая…
— Хорошо, — сказал он тише обычного. — Готовьтесь к никаху. — Мансур вдруг резко встал из-за стола. — Благодарю за ужин.
— Как, уже? Готовиться к никаху? — неожиданно для себя, не успев прикусить язык, вслух спросила Зейнаб.
— Да. Не будем тянуть.
— А как же чай, Мансур-джан? — Нармин застыла с подносом в руках.
— Нет… чай не буду, — задумчиво произнёс он, остановившись у дверей, и добавил: — И не забудьте пригласить бабушку.
Две сестры, переглянувшись, вытаращили друг на друга глаза.
— Севду, что ли?! — спросила каркающим голосом Зейнаб.
— У меня нет других бабушек, мама, — ответил Мансур и покинул кухню.
— Аллах… — произнесла Нармин, — эта невыносимая старуха крови нам попьёт.




