- -
- 100%
- +
«Всю жизнь я сталкиваюсь с подобными людьми вроде моего директора и их косыми взглядами! Моя кожа слишком светлая и, видно, всегда будет притягивать лишние взгляды, с этим надо просто смириться…», — оставшись с собой один на один, говорила себе Лиса после того разговора, и больше не предпринимала попыток стать примой.
За стеной гудел театр: хлопали двери, смеялись актёры, танцоры, кто-то уронил реквизит. Вдруг дверь в гримёрку резко толкнули, и та распахнулась, с грохотом ударившись об угол. Лариса влетела вихрем и, плюхнувшись в кресло, радостно стала разбирать свою причёску.
— А меня утвердили! — воскликнула она радостно, напевая какую-то известную мелодию себе под нос, вытаскивая шпильки из причёски и небрежно бросая их на столик.
— Поздравляю, — без радости сказала Алиса, накручивая резинку в конце заплетённой косы.
— Угу-у… А ты что же… сильно поранила пальцы, а?
Лиса резко развернулась и, глядя в упор на Лару, спросила:
— Это ты мне подменила стельки?
— Что? — по лицу Ларисы на секунду скользнула тень растерянности. — Я? Ты это о чём?
— О том… Никто не знает, что я стёрла в кровь пальцы, — Алиса смотрела на неё с укором, но той, казалось, было нипочём. Взяв расчёску и глядя на себя в зеркало, она стала расчесывать волосы и как ни в чём не бывало сказала:
— Да прекрати… Твои дырявые пуанты скрипели на весь театр, когда ты танцевала, — и вскинула брови, сопровождая жестом руки. — Я всего лишь догадалась, — закатила глаза и вернула взгляд в зеркало.
— Угу, как же, так я тебе и поверила, — буркнула Лиса, надевая ботинки и морщась от боли. Сложила в рюкзак свои вещи и, надев на ходу куртку, пошла из гримёрной.
— И что, даже простое пока не скажешь? — спросила громко Лара, в её вопросе сквозил сарказм. Алиса сделала вид, что не услышала, и молча толкнула дверь на выход.
«Ещё и этот звук дождя… раздражает, напоминания о том, что на улице сыро и холодно», — бубнила Алиса, покидая театр. Она любит тепло, солнце, яркие лучи, которые обнимают кожу, а не этот промозглый сумрак. Но, к сожалению, кожа Лисы чувствительна к прямым солнечным лучам, и ей нужно было прятать её под одеждой.
Алиса возвращалась домой на метро. Сев у окна, она смотрела в своё отражение в стекле, думая о своём выступлении. Пальцы на ногах ныли, в обуви они буквально одеревенели, она попробовала ими пошевелить, но боль просквозила всё тело. «Первым делом нанесу обезбол, как только окажусь дома», — мысленно сказала себе…
— Ма-ам! Я дома! — с порога громко произнесла Лиса, её голос разнёсся по коридору, полный той самой детской радости, что всегда вспыхивала в ней при возвращении домой, несмотря на тяжесть в душе.
— Привет, родная, — в ответ сказала мать, и в её тоне скользнула теплая, но чуть усталая нежность, как лучик солнца сквозь осенние тучи. — Я на кухне.
— Ага, — Алиса разулась, сняв ботинки, и, повесив куртку на вешалку в прихожей, пошла на кухню. — Привет, мамуль, — войдя сказала Лиса и, наклонившись, чмокнула её в щёку, задержав губы на миг дольше обычного, передавая всю свою любовь через этот простой жест.
— Здравствуй, моя хорошая, — мать ответила с лёгкой улыбкой, но в глазах мелькнула тень — та, что теперь всегда таилась в её душе.
— А я тебе твоих любимых пряников купила, — Лиса протянула руку и выложила из рюкзака пакет с пряниками, её глаза загорелись озорным блеском, словно она делилась самым ценным сокровищем, и в груди разлилось тепло от мысли, как мама обрадуется этой маленькой радости.
— Творожные? — улыбнулась женщина шире, и на её лице расцвела настоящая, искренняя улыбка, разгоняющая тени. Она чуть подкатила свою коляску к дочери, протягивая руку, чтобы коснуться её.
— Угу. Как твой день прошёл, мамуль? — Алиса повернула взгляд к маме, и в её голосе скользнула забота, смешанная с лёгкой тревогой, ведь она всегда замечала, когда мама грустила.
— Всё нормально, ко мне соседка приходила, мы кофе пили… болтали, — мать ответила тихо.
— Ну это же здорово, — улыбнулась дочь, но улыбка вышла чуть вымученной, потому что она видела — мама держится, но внутри буря. — Почему тогда я грусть вижу в твоих глазах? — спросила Алиса мягко, опустившись на корточки, чтобы заглянуть в мамины глаза, и её сердце сжалось от этой знакомой боли.
— Да чему тут радоваться… — развернула коляску мать и с грустью посмотрела на сырость за окном, где дождь стучал по стеклу, как слёзы, которые она не позволяла себе пролить. Лиса вздохнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу, и, наклонившись, обняла её со спины, прижимаясь щекой к плечу — в этом объятии была вся её сила, вся надежда, что она может передать маме.
— Мамуль, всё хорошо будет, мы же с тобой копим деньги, поедем в Германию, сделаем операцию… — прошептала Алиса, и её голос дрогнул, потому что эти слова были не просто обещанием.
— Я днём уснула на часок… мне приснилось, что я ходила и никакого ДТП и не было… и папка твой… Хотя не хочу о нём говорить, — нахмурилась Надя, мать Лисы, и её губы задрожали, а в глазах мелькнула вспышка боли — воспоминание о былой семье, разбитой в один миг.
— Вот и не надо, мам… не вспоминай, — дочка крепче обняла мать, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но она сморгнула их прочь — ради мамы, ради этой хрупкой надежды, что они вдвоём держат в руках.
— Ты прости, моя хорошая, воспоминания нахлынули, — положила она свою материнскую ладонь поверх дочерней, и в этом прикосновении была вся нежность мира, вся любовь, что переживёт любые бури. — Доченька! У тебя ж кастинг сегодня был, а я тут со своим… вот я глупая-то, — она резко развернула коляску и виновато посмотрела на дочь, в глазах — смесь вины и беспокойства. Лиса улыбнулась.
— Не переживай, всё нормально прошло, я выложилась по-полной, а там уже как получится. Но если возьмут, считай, половину суммы на операцию мы собрали, — ответила Алиса.
— Ох, — тяжело вздохнула мать, — что-то не лежит душа моя к этому Востоку… боюсь я за тебя. Там таких, как ты, девочек могут украсть, боюсь я, — Надя положила ладонь на сердце, выдавая бурю внутри — любовь, смешанная с ужасом потери.
— Мама, да кому я нужна, — отмахнулась дочь, но в жесте скользнула нотка неуверенности, а потом она рассмеялась тихо, чтобы разрядить воздух. — Скажешь тоже.
— Да что ж ты такое говоришь, такая красавица ты у меня, — лицо Надежды потеплело. — Как так можно очевидного не замечать? — добавила она, и голос дрогнул от переполняющих чувств.
— Ты моя мать, для тебя я всегда есть и буду красавицей, — улыбнулась Алиса с лёгкой иронией, но под ней — глубокая, трогательная нежность к этой женщине, что дала ей жизнь.
— Ты и есть красавица, глупышка моя, — Надежда смотрела на дочь, наблюдая, как она отщипывает по крошке корку с булки хлеба, и в этом простом жесте видела всю свою девочку. — Иди переодевайся, будем ужинать…
Глава 8.
Утром дождь наконец-то утих, оставив после себя лишь серую пелену тумана, что цеплялась за окна многоэтажек. Алиса проснулась от резкого звона будильника, рука потянулась к нему и отключила противный трезвон. Первое, о чём она вспомнила, — это были списки. Те самые, что могут ещё на шаг приблизить их с мамой к операции, которая может поставить её на ноги. Она села в постели, простыня скомкалась под пальцами — в комнате уже пахло ароматом бергамота. Лиса улыбнулась, прошептав хриплым после сна голосом:
— Мамочка уже встала и чай мне приготовила.
Алиса потянулась в постели, мышцы ныли после вчерашнего кастинга, но это была приятная боль — как напоминание о полёте, о том, как тело ещё помнит ритм музыки. Размяла пальцы на ногах — они всё ещё болели, но уже было полегче, чем вчера.
«Сегодня… уже сегодня всё решится», — подумала она, откидывая одеяло с себя и вставая босиком на холодный линолеум. Застонала тихо, но с облегчением.
— О-о-о… как же хорошо, самое то для моих пальцев, — произнесла вслух. — Хоть бы меня взяли, — она вздохнула и повернула голову к окну, за которым висела сырость, и вдруг представила себе: золотые пески, где кожа не прячется под слоями свитеров, а дышит свободно. Усмехнулась своим мыслям — мечта кольнула сердце сладкой тоской — и отправилась в пижаме в ванную.
— Доченька, уже встала? — донёсся из кухни мамин голос и ароматы завтрака с чаем.
— Да, мамуль! Пойду приму душ! — ответила громко Лиса.
— Давай, девочка моя, я тебе уже накрываю на стол.
Алиса отметила, что настроение мамы с утра радостное, и осталась довольна, чувствуя лёгкое тепло в груди от этой заботы.
После душа она, укутанная в полотенце, вернулась к себе в комнату, надела бельё, чёрные леггинсы, облегающие тело как вторая кожа, белую водолазку с высоким воротом, чтобы скрыть эту бледность шеи, которую она ненавидела с детства. Длинные волосы собрала в тугой пучок. Зеркало внутри шкафа отразило её: стройная как тростинка, с голубыми глазами, что казались слишком большими для её маленького и аккуратного лица, и губами, сжатыми в решительную линию.
— Ты справишься, Лиса. Ты всегда справляешься, — ободряюще прошептала себе, и в голосе мелькнула нотка упрямства, что всегда вытаскивало её из беды.
Кухня встретила гастрономическими ароматами — мама тихо поскрипывала коляской у плиты. Надя повернулась к дочери, улыбка осветила морщинки у глаз. Она корила себя за вчерашнюю слабость и решила больше не обременять этим дочь.
— Доброе утро, солнышко. Чай? С бергамотом, как ты любишь.
Алиса кивнула, чмокнула маму в щёку, чуть прижалась, вдыхая мамино тепло — этот запах всегда был её любимым, — и села за стол. Тарелка с воздушным омлетом и подсушенным тонким хлебушком. Она ела механически, взгляд то и дело скользил к часам на запястье, и внутри нарастала тревога.
— Нервничаешь? — тихо спросила мама, подкатываясь ближе. Её пальцы коснулись руки дочери — лёгкое, но тёплое прикосновение, полное безмолвной поддержки.
— Немного. Но если возьмут... — Алиса сжала губы, не договорив. Если возьмут… будет очень хорошо — эта мысль вспыхнула надеждой, но тут же потухла тенью сомнения.
— Возьмут. Ты талантливая, — прошептала Надя, но голос дрогнул от волнения за дочь, и глаза увлажнились. Алиса встала, обняла маму — крепко, чтобы передать свою силу.
— Не волнуйся, меня ещё не отобрали. Да и вряд ли, думаю, отберут, — улыбнулась она и через десять минут уже выходила из подъезда по направлению к метро.
Театр встретил Лису привычным хаосом. Её сердце билось в бешеном ритме, с каждым шагом она всё больше нервничала — ладони вспотели, дыхание сбилось. У доски объявлений, где уже толпились танцовщики, Алиса протиснулась ближе — локоть задел чью-то сумку, — и вот оно: лист бумаги, приколотый кнопками, с аккуратным шрифтом.
Строка за строкой: Лариса Иванова, Екатерина Смирнова, Татьяна Вахрушева... А её — нет.
Вокруг радостные возгласы, кто-то уже обсуждал будущую поездку, а Алиса стояла, она была расстроена — ногти впились в ладонь, боль кольнула, но не заглушила горечь в груди.
— Что, не взяли? — Лиса услышала рядом голос Ларисы и повернулась к ней. Та стояла, сложив на груди руки и поджав губы, внимательно смотрела в списки, пытаясь делать сочувствующий вид, но сарказм так и сочился из всех её пор. Лиса молча развернулась и пошла в гримёрную.
Вечер дома прошёл как в тумане: ужин с мамой — макароны с сыром, вкус которых она не почувствовала из-за расстройства. Разговоры ни о чём, улыбки через силу. Мама не спрашивала ни о чём — она без слов всё поняла по сгорбленным плечам дочери и её грустному взгляду. Сердце Нади сжалось от этой тихой боли.
Ночью сон к Алисе не шёл. Она лежала на спине, уставившись в белый потолок с еле заметной трещинкой, что ползла от люстры к галтели. Тиканье часов в тишине резало уши, а мысли... мысли уносились назад, в прошлое, и каждая из них была как укол.
Школа. Одиннадцатый класс. Алиса торопилась домой после уроков. Мама... Мама была в больнице… снова. Она попала в ДТП. В больницу её увезли с множеством переломов и повреждением позвоночника. А потом начался кошмар. Реабилитация: уколы, физиотерапия, слёзы в подушку по ночам. «Я встану, Лисёнок. Обязательно», — шептала мама, и сердце Лисы разрывалось от сострадания к ней. Эта фраза эхом отзывалась в душе, полная такой хрупкой веры. Алиса бежала из школы в больницу, разрываясь между уроками и палатой.
Отец после той аварии, что произошла с матерью… он изменился, ходил потухший, потерял интерес ко всему. Работал сверхурочно, возвращался поздно. Часто злился. Алиса любила отца, но тот вечер изменил всё. Она вошла тихо, скинула ботинки. Из кухни доносились голоса: низкий, хриплый — папин, и второй, знакомый — дядя Вова, товарищ по гаражу, с вечной щетиной и плоскими шутками. Она не осмелилась войти и хотела уже пойти к себе, чтобы не мешать взрослым, но то, что она услышала, заставило её задержаться.
— Вовчик, ну что мне теперь делать? — голос отца, надломленный, захмелевший. Он навалился локтями на стол, и тот скрипнул. Вова звякнул бутылкой водки о рюмки, наполняя их вновь до краёв, и слушал друга. — Я вот уж и не знаю, люблю ли я её, понимаешь? Надю мою. Совместная жизнь более десяти лет уже становится привычкой, а наша — и того больше. Но теперь... Теперь что? Я же здоровый мужик, полноценный! Понимаешь, Вован? У меня всё работает! А она... — отец сделал паузу, они чокнулись рюмками, выпили, закусили. — Обуза, Вован. Считай, обуза, — махнул рукой и отвернулся, покачивая головой.
Алиса вжалась в стену, пальцы на рюкзаке сжались с такой силой, что онемели. Она затаила дыхание, но сердце готово было вырваться из груди — предательство жгло её душу словно кислота. Лиса не верила в то, что слышала от отца, — это же был её папа…
Вова хмыкнул, откинулся на стуле и тоже закусил чавкая.
— Понимаю, брат, понимаю, — отозвался он сочувствующим голосом. — Тяжко тебе теперь. Не только за девчонкой ухаживать — дочка-то растёт, помощь нужна, — а ещё и за женой. Какая с неё уже жена? Лежать ей теперь всю жизнь, а ты... Ну, ты меня понял. Обуза, да, согласен.
Отец стукнул кулаком — не сильно, но эхо разнеслось по кухне как гром. Алиса вздрогнула, слёзы жгли глаза.
— Вот именно! — выдохнул он, и в голосе — горечь, смешанная с гневом. — Я что, до конца дней её на руках до сортира таскать буду? Взрослую бабу мыть как куклу? Не выдержу я… не выдержу, Вован!
Вова снова налил — плеск жидкости, чоканье стаканов.
— За нас, брат. Выпьем, авось тебе полегчает, — снова хруст огурца, чавканье. Алиса стояла, её мир рушился внутри, как карточный домик под ветром.
Предательство отца разрушило их с матерью души. Он ушёл ровно через месяц, и с этого момента он для Лисы умер...
Прошла неделя после того кастинга. Началась прежняя рутина. Алиса репетировала, выступала в театре и отпустила свою неудачу с Востоком — просто приняла как должное, хотя тень разочарования ещё витала в душе. Но однажды вечером ей позвонил худрук труппы.
— Алиса? Это Сергей Петрович.
Она сразу узнала его голос.
— Добрый вечер. Я вас слушаю, — сказала осторожно.
— Алиса, тут такое дело. Вахрушева ногу сломала на вчерашней репетиции.
— Как же так… — сочувственно произнесла она.
— Но ты же понимаешь, я не за тем позвонил, чтобы услышать сочувственные слова в адрес Вахрушевой, — безэмоционально сказал худрук. — Ты готова отправиться на Восток?
После этого вопроса у Алисы подпрыгнуло от радости сердце, но она постаралась сказать как можно сдержаннее:
— Готова.
— Отлично, тогда собирай вещи, вылет через три дня…
Глава 9.
Москва. Утро вылета.
Алиса металась по комнате как бабочка, её дорожная сумка уже стояла у двери. Она была возбуждена, эйфория бурлила внутри неё, словно пузырьки шампанского. Поехать на Восток, познать культуру другой страны, да ещё и заработок с тройным окладом. Для двадцатилетней девушки это сравнимо с мечтой. А культура Ашрафа, куда летит Алиса, сравнима с восточной сказкой: базары с коврами, миндальные деревья, восточная музыка, танцы под ярким полумесяцем в ночи, где тело само диктует движения и оживает по-настоящему. Алиса поймала своё отражение в зеркале прихожей: голубые глаза сияли, щёки розовели от волнения, она пригладила свои собранные в тугой хвост светлые волосы и, вздохнув, сказала:
— Я готова.
В отличие от неё, мама была грустна внутри, но внешне была рада счастью дочери, которое так и сочилось из неё.
— Мамочка, ну смотри, — Алиса опустилась на корточки к коляске, где Надя сидела. Она вынула из кармана пачку купюр, перетянутую резинкой. — Вот это тебе на всякий случай, если задержимся или… ну мало ли что, — увидев, как расширились глаза у мамы, Лиса поспешила успокоить её. — Не волнуйся, я не грабила банк, это нам отпускные дали и плюс зарплату, так что это тебе, а у меня на карточке ещё есть сбережения.
— Спасибо, доченька, что беспокоишься о матери, — глаза Надежды увлажнились от гордости, что она вырастила замечательную и чуткую девочку.
— Мам, ну а как иначе, — улыбнулась Алиса. — И, кстати, соцработника я прикрепила к тебе, договорилась обо всём заранее. Уже сегодня она придёт, с покупками поможет — крупными, типа муки или тех же фруктов из магазина на углу.
— Ой, доча, ну это уже лишнее, — возмутилась было Надя.
— Мам, ну пожалуйста, не начинай. И ты не сиди дома, слышишь? Погода сегодня — загляденье: солнце пробивается, ветерок лёгкий как шёлк. Выезжай на улицу, подыши, парк в двух шагах. Я тебе фото с Востока пришлю — пальмы, море, всё как в кино, — хихикнула Лиса, в её крови бурлил адреналин.
Надя сжала купюры в руках, глядя тоскливым взглядом на дочь. Глаза её, карие, с золотистыми искорками, что всегда напоминали Алисе цвет осенних листьев, теперь затуманились. Впервые её дочка уезжает — так далеко, за моря… Сердце Надежды сжалось.
— Доченька, умница моя, — тихо сказала Надя мягким, словно бархат, голосом. — Я не начинаю, — улыбнулась она с грустью, — Ну чуть-чуть. Ты права, выйду, а за хлебом-то сама могу в магазин на коляске, он же через дорогу. А соцработник... Это лишнее, доча, ну право, зачем она? Я справлюсь. Сейчас всё по телефону заказывают — фрукты, молоко, даже булочки с маком. Привезут до двери, прям как королеве, — пошутила Надя. — А с большими покупками... ну соседка поможет, если что.
Алиса покачала головой.
— Нет, мам, я не стану отменять её, так мне будет спокойнее. Пускай приезжает пару раз в неделю. Я буду писать каждый вечер, обещаю. А деньги... Кроме моих у тебя же пенсия по инвалидности на подходе, так что деньгами, можно сказать, ты обеспечена. Главное — дыши воздухом.
Надя кивнула, губы дрогнули в грустной улыбке. Она потянулась, коснулась щеки дочери — кожа Алисы была гладкой, нежной как лепесток цветка, и взгляд Нади стал строже, материнским, полным той любви, что граничит со страхом.
— Лисонька, я горжусь тобой. Но послушай свою мать, всё же я побольше твоего прожила на этом свете. Восточные мужчины как красивы, так и опасны, и они большое предпочтение отдают светлым девушкам, — мать вздохнула. — Ты у меня красавица, я прошу… нет, умоляю, скрывай свои волосы. Прячь под платком, как раз их традиции тебе пойдут на руку, купи хиджаб, а лучше вместе с абайей, чтобы солнце Ашрафа твою чувствительную кожу не пожгло. Обещай, доченька. А то... боюсь я за тебя, сердце ноет.
Алиса рассмеялась — звонко, легко, как бубенчики, и обняла маму крепче, вдохнув запах её тепла.
— Мама, спасибо тебе, что ты меня всегда такой раскрасавицей считаешь. И ради твоего спокойствия я обещаю: платок надену, ну, может быть, и абайю тоже. Буду как местная — скромная и загадочная. А теперь... Поцелуй на дорожку, а-то такси уже подъезжает.
Поцелуй вышел с долгими объятиями и мамиными слезами, которые она не смогла спрятать.
Алиса выбежала на улицу — такси уже ждало…
Полёт был долгим, она летела в Ашраф, земля которого с высоты полёта казалась постелью из песка и лазури.
Алиса сидела у иллюминатора и, надев наушники, слушала любимые треки. Рядом, через проход, Лариса то и дело трясла своими тёмными кудрями, похожими на вьющихся змей, — хихикала и перешёптывались с подружкой, худощавой шатенкой из труппы, бросая взгляды на Лису. Но она делала вид, что не замечает. Она смотрела, как плывут облака...
Ашраф встречал их жаром, солнце нещадно жгло асфальт. Аэропорт Ашрафа, словно драгоценный оазис в пустыне, раскинулся под бескрайним небом. У Алисы разбегались глаза от великолепия и золотого блеска. Величественные колонны с резьбой напоминали ей арабскую сказку, поддерживая изящные своды, отражающие свет в тысяче блестящих граней стеклянных панелей. Улыбки пассажиров казались родными, и Лиса отвечала им своей доброй улыбкой.
Когда они уже направлялись к выходу, к ним подошли и обратились двое мужчин в форме:
— Добро пожаловать, дамы и господа. В нашем аэропорту и за его пределами рекомендуется скромный дресс-код: плечи и колени прикрыты, голову желательно тоже накрыть платком. Это не строгие правила для всех, но просьба уважать традиции нашей страны — здесь так, как одеты сейчас вы, не ходят. Абайи и хиджаб можно купить в киоске, недорого.
Лариса фыркнула и в насмешке закатила глаза, прошептав подруге:
— Мы что, в средневековье попали.
Но Алиса... Алиса кивнула, вспомнив мамин голос: «Платочек, доченька», и достала из сумки лёгкий шарф, шёлковый, с абстрактным узором, а на смешки девчонок не обращала внимания. Следующая её мысль была: «Как устроюсь в гостинице, куплю симку и напишу мамочке сообщение, что долетела, устроилась».
Первый день в гостинице пролетел в вихре событий: распаковка чемодана, душ с ароматом жасмина и сообщение маме.
Алиса вышла на прогулку, облачившись в черную абайю с вышивкой, купленную в аэропорту. Ткань полностью скрывала её тело, надежно защищая от неспокойных взглядов и палящего солнца. Улицы Ашрафа оживали перед ней. Базар, заполненный яркими тканями, манил своими красками и ароматами. Звучали голоса торговцев, предлагающих с лотков пряности, горки свежих фиников, посыпанных сахаром, и восточные сладости, политые липким мёдом, так и манили к себе. Воздух был насыщен ароматами ванили и корицы, создавая атмосферу настоящего восточного праздника.
Алиса шла по мощёным улицам, теплота камней приятно ласкала её ступни в сандалиях. Глаза жадно ловили каждую деталь: величественный минарет, устремленный к небу как живая молитва; женщины в хиджабах, обсуждающие повседневные заботы. Алиса улыбалась, а ветер не спеша щекотал её лицо, прикрытое тканью, принося с собой легкие песчинки из пустыни.
На следующий день — репетиция. Зал в культурном центре Ашрафа был чудом: пол из полированного оникса отражал свет люстр — хрустальных, в форме полумесяцев. Стены были в мозаике с восточными узорами, что вились как дым. Когда Лиса вошла в танцевальный зал, девчонки из труппы уже разминались. Алиса надела тренировочную одежду: топ и леггинсы с шортами.
Вдруг двери распахнулись, и к ним шёл сотрудник центра и попросил худрука пройти в концертный зал.
Сергей Петрович поднялся на сцену и увидел в зрительном зале сидевшего в середине первого ряда статного высокого человека в чёрных традиционных одеждах.
— Добрый день, — поздоровался он на неплохом русском. — Я помощник шейха аль-Рашеда, Карим аль-Хассан, и действую от его имени.
Должность Карима обязывает его знать много языков, так как он нередко сопровождает шейха Ахмада в дружественные страны, и Российская Федерация является одной из них.
— Добрый день, рад вас видеть, — растерялся худрук. — Мы как раз готовимся к выступлению и будем рады выступить для шейха.
— Это похвально. Я как раз здесь за тем, чтобы посмотреть, насколько вы готовы, — пояснил Карим и сделал жест рукой: — Прошу вас, приглашайте танцоров, пусть начинают.
Сергей Петрович несколько замешкался, даже на секунду оглянулся.
— Простите… но наше выступление через несколько дней, сегодня мы репетируем. Танцоры ещё не выступали здесь, ничего ещё не отрегулировано, они должны почувствовать сцену. Сейчас будет полный сумбур.
— Уважаемый… Сергей Петрович, вы же не думаете, что я приглашу шейха туда, где лично не проверил? Вы вообще осознаёте до конца, где вы?
— Я…
— Давайте не будем терять время на лишние разговоры, а начинайте и показывайте всю программу. Шейх ценит грацию, но не терпит ошибок. Покажите, на что способны.
Сергей Петрович понял: перед ним сидит человек, которому не стоит перечить, поэтому он быстрым шагом пошёл за танцорами, а через пять минут уже все построились на сцене.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.