Такая вот жизнь, братец – 2. (Записки «Шестидесятника»)

1. «Страна Родная, Индонезия»!

Честно говоря, мои командировки за рубеж принесли мне кучу неприятностей. Что и следовало ожидать. Плывя по течению, не думаешь о том, что тебя ждет впереди. Конечно, эти поездки были уникальным жизненным опытом, которого я никогда бы не получил в Союзе. Но, опыт опыту рознь…

Мой первый вояж за рубеж состоялся ещё в бытность студентом филфака. То были годы молодости, полные юношеского бреда и невежества. Учился я, откровенно говоря, из рук вон плохо. Филология не увлекала (это пришло позже!), специальные дисциплины – история английского языка, теоретическая грамматика – давались с трудом, истории зарубежных и русской литератур требовали более основательной эрудиции, а социальные предметы – диамат, истмат, – внушали отвращение уже одними своими названиями. Спасало то, что я был единственным парнем в группе, что давало неоспоримые преимущества, в частности, с оформлением за границу.

Ну, и что из этого вышло? Ну, вырвался за рубеж и, пробыв там восемь месяцев, пропустил семестр обучения в универе, а по возвращении, вместо того, чтобы взяться за ум и ещё раз пройти весь четвертый курс (что мне и было предложено в деканате!), сразу прыгнул на пятый. Глупо, но факт. Дело в том, что, вернувшись домой с деньгами и заграничным шмотьем, я уже ни о чем не думал, кроме как снова попасть в за бугор. Шальные деньги не оставляли мне выбора, и я, ничтоже сумняшеся, взвалил на себя тяжелый груз сдачи зачетов и экзаменов за два семестра сразу, плюс написание диплома. Да ещё женился вдобавок, – чтоб в анкете «всё было в порядке». Ну, кое-как всё сдал и даже диплом написал с отличием. По сему случаю был отмечен на кафедре и приглашен в очную аспирантуру, но имел наглость отказаться от приглашения. Но это уже было потом, после командировки.

Ну, а что вначале? Все эти дурацкие хлопоты с оформлением документов, всякие там парткомы, месткомы, райкомы. Потом были сборы, проводы, тяжелые прививки в Москве. И вот, я уже с мамой в аэропорту Шереметьево. Почему-то надо идти пешком до трапа, стоящего на взлетной полосе самолета, хотя на улице 30 градусов мороза (Первое января Нового Года!). Помню, как в какой-то момент прощания я сорвал с себя дорогую пыжиковую шапку и, сунув её маме, пустился бегом через заснеженное поле к самолету. Вот так всё и было.

Самым большим впечатлением от поездки был перелет из Москвы в Джакарту. Летели, в общей сложности, около суток с четырьмя остановками. Маленький, тесный ТУ-104 взлетал на предельном напряжении сил, а садился, падая, как камень в колодец. Поначалу было страшно, но потом привык. Первая остановка – в Ташкенте, ещё на своей земле, затем – бросок через Гималаи в Дели. Было жутковато видеть, как под крылом самолета медленно проплывают мимо угрюмые, заснеженные пики гор, как бы недовольные тем, что на них кто-то смотрит сверху. Помню, в голове мелькнуло: «Не хотелось бы здесь совершить вынужденную посадку – кто тебя сюда полезет спасать!» В Дели мы просидели пару часов без еды и питья под неусыпными взглядами охранявших нас усато-бородатых сикхов… Потом – перелет в Рангун, где мы приземлились поздно ночью. Помню, спускаясь по трапу из прохладного салона на землю, я взмок, словно зашел в парилку. Рубаха прилипла к телу и стало нечем дышать. И ещё помню белую, залитую светом прожектора стену здания аэровокзала. При ближайшем рассмотрении она оказалась сплошь залепленной тысячами насекомых самых разных форм и размеров. «Боже мой! Сколько же их здесь», подумал я и, привлеченный необыкновенным видом какой-то твари, хотел было рассмотреть её поближе, как, вдруг, откуда ни возьмись, из тьмы возникла фигура местного стража, который жестами показал мне, что этого делать нельзя – опасно. Помню также, как в ресторане нам подали какую-то диковинную рыбу. На столе были разложены столовые приборы – ножи и вилки с ручками весьма причудливой формы – штуки три с каждой стороны. Я взял по одному прибору попроще, а остальные так и не тронул… И вот, мы опять взмываем в ночное небо и летим в кромешной тьме под мерное гудение турбин. Ребята вокруг спят, а мне не спится. Вижу, что дверь в кабину пилотов приоткрыта и, от нечего делать, решаю пройти к ним. Подхожу, заглядываю. О, ужас, пилоты тоже спят, и штурвал болтается сам собой из стороны в сторону. Оказывается, мы летим на автопилоте. Но этого я тогда не знал и здорово испугался. Думал: всё – конец!

Ранним утром мы были на подлете к Джакарте. Впервые в жизни я наблюдал восход солнца на такой высоте. Зрелище, надо сказать, грандиозное. Гигантский, раскаленный шар выкатился из-за горизонта, слепя глаза и окрашивая небо в палевые тона. Глядя на это действо, я подумал: «Как же все-таки краток миг нашего существования. Вот это было и будет всегда, а мы – лишь жалкие козявки, возомнившие себя творцами Вселенной»…

И вот мы выходим из самолета. Первое впечатление: здесь совсем другой воздух! Воздух, наполненный незнакомыми ароматами. Да и все вокруг другое: люди, здания, природа, даже небо. Никаких тебе гигантских Миру Мир, Слава КПСС на крышах зданий. Новизна всего сразу как-то подействовала на меня возбуждающе, обостряя восприятие.

…«Страна родная Индонезия» встретила нас, молодых советских специалистов и переводчиков, как и водится на Востоке, бесстрастно и молча. Нас кинули в эту страну, как в омут, и мы наверняка утопли бы в ней, не будь мы такими «легковесными» в вопросах мировой истории и культуры. За сутки сменив январскую стужу Москвы на одуряющую жару Джакарты, мы и там остались в непроницаемой

Наши специалисты за любимым занятием

капсуле советских воззрений на жизнь. Помню, как на второй день нашего пребывания мы с приятелем решили поиграть в волейбол, и за каких-то полчаса обгорели так, что вечером поднялась температура. Потом пару дней не показывали носа на улицу: зализывали раны.

Мы с Колей Зайцевым вкушаем прохладу в бассейне Советского посольства в Индонезии

На Яве я пробыл, в общей сложности, около восьми месяцев, хотя командирован был на год: не выдержал и удрал. Не справился с трудностями. Теперь, вот, жалею. Дали мне шанс, а я его не использовал.

Индонезийские наряды

Большую часть командировки я прожил в Бандунге, живописнейшем городке, расположенном высоко над уровнем моря. Это что-то вроде нашего Сочи, только лучше. Там все было в диковинку: новенькие машины всевозможных марок (правда, много было и старых развалюх), красивые, построенные с фантазией коттеджи, странные храмы-молельни. Яванцы – удивительно красивый народ, особенно женщины. Завернутые в цветастые саронги, они так хороши и стройны, что издали кажутся много выше своего роста.

Улица в Бандунге

Были там и рикши с колясками спереди или сзади, пользоваться которыми нам, советским людям, было запрещёно: эксплуатация человека человеком. И повсюду на улицах – симпатичные мотороллеры. Интересно, что за рулем обычно сидят девушки, а молодые люди пристраиваются сзади, ухватившись за талии своих юных подруг.

Ухажеры и их пассии

Что ещё вспоминается? Фантастические закаты. Мы жили на вилле, расположенной на краю огромного котлована (может, это был кратер потухшего вулкана), и из окон нашей комнаты был виден его противоположный, зазубренный край, поросший редкими пальмами. По вечерам, заходящее за тот край солнце зажигало облака дикими, пылающими красками. В небе начиналась настоящая цветовая феерия: лучи солнца сполохами пробивались сквозь облака и быстро угасали, меняя их окраску прямо у нас на глазах, поражая воображение необыкновенными сочетаниями цветов. А через мгновение всё уже кончено – небо заливает густая чернота, сквозь которую тут же начинают посверкивать не по-нашему крупные звезды.

Помню, была масса всяких диковинных деревьев: пальмы, стройными рядами окаймляющие улицы, бамбуковые заросли, банановые рощи. Перед виллой росла огромная магнолия с кроной твердых, блестящих листьев. И вдруг, в один прекрасный день, дерево покрывается сплошной шапкой белых цветов, да так густо, что ничего кроме них не видно и только тяжелый, одуряющий запах бьёт в нос.

Цветущая магнолия

Помню также гигантские фикусы, серыми великанами возвышавшиеся над всем остальным. Их жилистые корни, переплетаясь, вылезали из земли, образовывая нечто вроде гротов, в которых можно было укрыться от дождя.

Под сенью гигантского фикуса

Помню тропические ливни, с потоками воды на улицах, все сметавшими на своем пути. Помню силуэты далеких сопок на горизонте. Как-то раз мы отправились на экскурсию в кратер потухшего вулкана с романтическим названием «Перевернутая Лодка». С ним была связана какая-то легенда о трагической судьбе двух влюбленных… Мы спустились вниз по довольно отвесной стене и оказались в небольшом котловане, в центре которого булькала покрытая белыми испарениями грязно-бурая жижа. Подумать только, ведь в любой момент вся эта грязь могла взлететь в воздух и поглотить нас…

Помню бесконечные рисовые поля, разбитые на склонах зеленых холмов, и тихое, неумолчное журчание воды, перетекающей из одной террасы в другую. Незадолго до отправки на Родину я жил на острове Мадура и от нечего делать много гулял, исследуя окрестности. Белого человека там побаивались и на пути мне почти никто никогда не попадался. Бывало, мелькнет впереди, в зарослях тростника, тень аборигена и снова нет никого. А вокруг – безлюдье, тишина, и только стрекот невидимых насекомых в воздухе, да плеск воды. И безумно голубое, необъятное небо над головой…

На острове Мадура перед отбытием на Родину

Конечно, было много и всякого другого. По прошествии пяти месяцев моего «пребывания» на Яве, у меня вдруг забарахлил желудок. Каждый день, где-то к полудню, начинались странные ощущения, будто кто-то царапает в животе. Стоишь на занятии в классе, переводя объяснения специалиста, а в голову всякие мысли лезут. И сразу захотелось домой. Помню, как в перерывах между лекциями я уединялся в туалете и сидел там, пережидая боль.

Наши подопечные

Ну, а потом, обратился к нашему врачу и тот предложил отправить меня досрочно домой. А я, ни с того, ни сего, взял и согласился. Наш куратор предупредил, что это «может отрицательно сказаться на моей дальнейшей карьере переводчика», но я не придал этому значения. Зато потом не раз вспоминал его слова, безуспешно снова оформляясь за рубеж.

Мою просьбу удовлетворили, и в августе 1963 я покинул Индонезию на борту теплохода «Моисей Урицкий». Это было шикарное плаванье. Кормили нас отменно, делать ничего не надо было, а вокруг бескрайнее море с всякими там летающими рыбками, дельфинами, островами и штормами. Это было мое первое знакомство с океаном. Мы прошли по Китайскому и Японскому морям, никуда не заходя, миновали остров Окинава, где нас сопровождал американский военный корабль, и на пятые сутки прибыли во Владивосток. А оттуда поездом я целую неделю через всю матушку Россию добирался до Москвы.

2. Бегство в Египет

В Египет я отправился один (жена должна была приехать позже) и в этом был свой кайф – быть полностью предоставленным самому себе. Преодолев к концу перелета страх высоты, я с жадностью вглядывался в стремительно приближавшийся край африканского континента, теснившего к краям иллюминатора аквамарин Средиземноморья и лазурь небес.

Помню, меня поразила неожиданная смена колорита. Бирюзовый цвет моря в одночасье сменился на зеленый прибрежной полосы с ее лоскутным одеялом зеленеющих полей и коричневыми наростами мелких селений, а затем – на желтый пустыни, разграфленной темными линиями асфальтовых дорог. А потом в иллюминаторе возник Каир. Он был похож на гигантский лабиринт, составленный из тысяч плосковерхих многоэтажек, рассекаемых лучами бульваров и улиц. С высоты птичьего полета город казался вырезанным из цельного куска глины. «Боже, какой огромный», – подумалось мне, – «и какой древний»!

Помню свою первую ночь в Каире. Я один в номере, сам по себе. В открытое окно врывается разноголосица ночного города: резкие клаксоны автомашин, гортанные крики ночных торговцев, пронзительные звуки арабской музыки, несущейся из лавочек внизу. Этот неумолчный гомон, не утихающий ни днем, ни ночью, дает, в сочетании с ароматами восточной кухни, сигарет и многого другого, тот ни с чем несравнимый колорит Востока, который сразу же узнается, будь то Индия, Египет, или (бывшие) наши азиатские республики…

Потом было путешествие в Асуан. Поезд тащился вдоль Нила мимо торчащих из песка пирамид и желтой, уходящей вдаль пустыни. И вот я в Асуане. В окне автомобиля, уносящего меня в поселок гидростроителей, мелькают грязно-белые, отштукатуренные домишки, лавчонки, и через мгновение дорога мечется между барханами пустыни. «Боже, какая дыра»! – пронеслось в голове, пока я ехал по городу. «Да, это просто край света»! – отозвалось в мозгу через несколько минут снова, когда мы выехали за его пределы. Так оно и было: дыра и край света.

Поселок строителей – место, отвоеванное человеком у пустыни, и поэтому он производит впечатление некого форпоста. Посередине – ровные ряды двух- и трехэтажных домов-бараков с вместительными лоджиями и связками сантехнических труб, бегущими по стенам снаружи, а по краям – асфальтовое шоссе, словно магическим кругом отделяющее жилье от бескрайнего хаоса песка. Между домами – газоны пожухлой травы и, то тут, то там, фигура араба, склонившегося над ней в белой чалме и галабее. Тишина, неукротимость солнца и необъятность уходящего за горизонт неба.

Мне, как человеку, прибывшему на стройку «без семьи», выделили комнатенку в общежитии, выдали белье, дали какие-то кастрюльки и оставили с миром: мол, располагайся пока. На следующий день повезли в главный офис – знакомиться. Соратники по ремеслу встретили меня сдержанно: проявлять эмоции здесь было не принято. В комнатке стояло три или четыре железных, асфальтового цвета стола, на которых красовались немецкие «Оптимы», что меня приятно поразило. Начальник – бодрого вида старикан с немецкой фамилией «Арнгольд» – был немногословен и как-то отстранен, словно говоря, «Ну, что тебе объяснять, сам все поймешь со временем». Тут же для проверки мне подкинули пару писем на перевод, и сразу выяснилось, что хоть в технике я ни «бэ», ни «мэ», в языке, все-таки, кое-что смыслю. В результате меня включили в группу по переводу Генерального Отчета, а это означало, при прочих равных условиях, занятость до конца строительства. Впрочем, этого я тогда не просек.

Супруга (одна из) Фараона

И начались мои переводческие «будни» на Саад-эль-Аали, как по-арабски величают Высотную Асуанскую Плотину (ВАП). Шесть раз в неделю (кроме пятницы, когда у арабов выходной) по холодку нас возили на машине в контору; в полдень, сквозь стену знойного воздуха, мы мчались назад в поселок на обед, а после обеда – снова на работу до 5—6 вечера.

В группе переводчиков нас было трое: Почковский, Невоселов и я. Почковский, маленький, постоянно надутый от собственной важности мужичок, был здесь старожилом. Он был старше нас, к тому же «москвич», а стало быть, приближенный к местной «элите». Мне он сразу дал понять, что не потерпит никакого «амикошонства». Вначале он меня, как бы, вообще не замечал. Потом, после нескольких стычек на почве перевода, наши отношения перешли в открытую неприязнь. Витя Невоселов был более общительный, но в «душу» не лез. Это был парень крепкого телосложения, хотя и не очень приятный на вид: маленькие, глубоко сидящие глаза и длинный нос делали его лицо похожим на свиное рыло. Поначалу мы с ним ладили, и даже нашли общий язык на почве наших занятий йогой, но потом, как водится, все пошло вкривь и вкось. Так, что, жить было можно. Главное, не надо было мотаться со спецами по эстакаде под палящим солнцем, или сидеть в каком-нибудь управлении в ожидании «вызова» на переговоры. И все бы хорошо, не случись со мной неприятного казуса в самом начале моей асуанской жизни. Впрочем, иначе и быть не могло. Такова уж моя планида.

А дело было так. Одним из первых «переводяг», с которыми я познакомился, был Володя (Вовик, как его звали в «народе»), парень года на два-три младше меня. Он тоже был питерский, и мы с ним как-то сразу сошлись. Я как-то пригласил его к себе отметить приезд бутылочкой водки и краюхой черного хлеба, привезенных мной из Союза, а он познакомил меня с отличным местным пивом «Стелла». В Вовике была масса обаяния. Он, что называется, был «свой в доску», а мне это тогда ой как надо было. Так я прожил до Дня Советской Армии, моего первого праздника на чужбине.

В тот день, вечером, в местном доме культуры собрался весь наш строительный «бомонд». Вдоль стен были расставлены столы (чтоб было место для танцев), на столах стояли закуски местного приготовления и черные бутылки арабского бренди. Мы, переводяги, сидели за своим столом, т.к. здесь «всяк сверчок знай свой шесток», потягивая пивко (а кое-кто и водочку) и перемывая косточки местному начальству и его прихлебателям. Начальство сидело «в обнимку» со своими арабскими коллегами, «итээры» тоже сами по себе расселись поближе к сцене, а вокруг со всех сторон – работяги с женами (у кого есть). На столах – то тут, то там – сверкнет меж темных снарядов арабского бренди прозрачным блеском бутылка «Столичной». Пока Вовик объяснял мне «who есть кто», я заметил одну «сексапильную» блондинку («крашеная, конечно»), с неприступным видом восседавшую в начальственном крыле. Меня особенно поразила неестественная беломраморность кожи её лица. Оказывается, это была первая красавица стройки, жена инженера А.

– А он, что же, из «тех»? – спрашиваю я.

– Да, говорят, дальний родственник Иосифа Виссарионовича. По линии жены, – сообщает Вовик.

– А жена у него ничего.

– Ничего-то ничего, да не про твою честь.

– А что, кусается?

– Ещё как. Видишь того плюгавенького с ней рядом?

– Ну.

– Это наш гэбист главный, за ней увивается.

– А муж?

– Муж – ничего, терпит, они, ведь здесь уже четвертый год сидят, и ещё столько же смогут.

– Четыре года в этой дыре! Чего ради?

– Жадность, Валя, жадность и комфорт. – (Почему ему нравится называть меня «Валей»? ). – А потом, они же каждый год домой в отпуск ездят. Или в Александрию.

«Да, вот кто здесь настоящие хозяева», подумал я. «Живут себе и не боятся, что их выпрут. А я здесь, всего лишь, холуй, шестерка.» Мне, вдруг, захотелось взглянуть на эту женщину поближе. Концерт самодеятельности закончился и на полную мощность врубили музыку, как бы давая понять, что подошло время танцев. Арабы в сопровождении начальства и старшего переводчика потихоньку потянулись к выходу. А что, если пригласить ее? Ведь, не откажет же? Я хлопнул для храбрости пару рюмок местного бренди и направился к их столу. Подхожу, приглашаю. За столом общее смятение, все вылупились на меня, как на инопланетянина, но молчат. Дама тоже молча встает, и мы идем в центр, и начинаем танец. Из динамиков несется мощное why, why, why Delilah! Тома Джонса. Я чувствую (или мне показалось), что она прижимается ко мне животом, а её нога то и дело оказывается между моими. Чтобы как-то привести себя в чувство, отпускаю ей комплимент по поводу белизны ее кожи.

– Вы всегда такой храбрый, – слышу я в ответ, – или только в подпитии?

Потом объясняет мне, что она днем вообще на улицу не выходит: сидит дома в маске из крема.

– Даже ставни не открываю, пока солнце не зайдет.

– А как же магазины, покупки и вообще, – выражаю я свое недоумение.

– Ну, на это есть слуги, – шепчет она мне на ухо, на что я отвечаю глупой понимающей улыбкой. Танец закончен, я веду ее к ее столу.

– А можно я вас ещё раз приглашу?

– Нет, лучше не надо. Для вас лучше, – добавляет она и чуть заметно пожимает руку, как бы давая понять, что пора и честь знать. Но я не слушаюсь, я уже в трансе, я не отпускаю ее и иду вместе с ней к столику.

– Если не согласитесь, – шепчу я ей, – я на колени встану. При всех.

Она останавливается, молча смотрит на меня, потом берет меня под руку, и мы возвращаемся в центр и через мгновение уже «кружимся в вихре вальса». Но, видимо, у меня это не очень хорошо получается, потому что в следующее мгновение я оказываюсь в компании Вовика, который, крепко сжав меня в объятиях, ведет к выходу.

– Ты, что, с ума сошел, – слышу я его голос, – Куда тебя понесло?

Мы идем по темной аллее по направлению к дому.

– А что? – отвечаю я, обнимая его за талию, – что-нибудь не так?

– Ты пойми, это не для нас, завтра же рога обломают.

– А ты где был? Я на тебя так надеялся.

И вот, мы уже в комнате, и он пытается раздеть меня, усадив на кровать. Для виду я ломаюсь, но это приятно! Приятно чувствовать, что тебя раздевают, подчиняться этим сильным рукам, которые тебя поворачивают, снимают с тебя одежду, делая таким голым и беззащитным. Я чувствую, что давно хотел этого. Мне приятны прикосновения рук Вовика, который стаскивает с меня рубашку, ботинки, носки, брюки.

– А это? – говорю я, указывая на трусы, – я, что, сам должен?

Вовик выпрямляется, смотрит на меня, потом поворачивается и идет к выходу.

– Ну, я пошел, – говорит он сдавленным голосом.

– Нет, постой, – капризным тоном заявляю я, – ты должен раздеть меня, как полагается. Я не хочу, чтобы ты уходил так.

Он стоит у двери и глядит на меня, улыбаясь.

– Ну и б-ища же ты, – слышу я в свой адрес. – И до чего же хороша, – добавляет он, подходя ко мне и на ходу стягивая с себя джинсы.

– Значит, по-твоему, я, что – баба? – кокетливо оскаблясь, отвечаю я и, пододвинувшись, даю ему место рядом.

– А кто же, – хрипло говорит Вовик и, склонившись надо мной, начинает гладить грудь, сжимая и пощипывая соски, потом переходит на живот, потом его рука проскальзывает мне под трусы и стискивает в кулаке мой член.

– Да, сними ты их, – выдавливает он из себя, и я с готовностью сдергиваю трусы и всем телом подаюсь к нему навстречу. Он приникает ртом к моим губам, и мы целуемся взасос со страстью, которая мне до сих пор была неведома. Одновременно он массирует мне анус, засовывая палец в задний проход. Я вдруг понимаю, что хочу ему отдаться, что это очень приятно быть во власти другого мужика. Вовик тоже видит, что желание распирает меня и, подмяв под себя, задирает мне ноги, пытаясь вонзить свой член мне в анус. Но он слишком большой, и ему это не удается. Я чувствую резкую боль и выворачиваюсь из его объятий.

– Мне больно, – кричу я, – давай, я лучше в рот.

– Но ты же хочешь, – разъяренно шипит мне в ухо Вовик, – ты же сама меня привела к себе, сама, сама… («надо же, он ко мне, как к женщине», мелькает в мозгу, и я проваливаюсь куда-то в тартарары). Я чувствую, как его член тычется мне в задний проход, и с удивлением отмечаю про себя, что хочу его, хочу этой боли, этой грубости, Я хочу, чтоб он был во мне, я сам раздвигаю руками ягодицы, чтобы он вошел. Но он не входит. Зад у меня весь в огне и тут, вдруг, я слышу чей-то голос – не то свой, не то ещё кого, – который долбит мне в ухо: «Зачем тебе все это»? И я сразу трезвею, мне становится отвратительным все, что со мной происходит. Я сбрасываю Вовика с себя и говорю: – Всё, Вовик, уходи. Не хочу больше.