МУТАБОРСК. Коммунити

Важно иметь лёгкое и подвижное воображение, постоянно готовое воспламениться и увести сознание в искусственный мир радости и экстаза. Собственно, учиться нам не надо – мы это уже умеем, только со знаком «минус». Нечто подобное каждую секунду происходит и так, вот только мир, куда фантазия уносит нас из моментальной реальности, не имеет никакого отношения к счастью: чаще всего это депрессивно-угрюмые пространства, где царит зверь-начальник, болезнь или унизительная бедность.

– Виктор Пелевин

Да будет Рейв!

Все персонажи «Мутаборска» и всё, что там происходит, вымышлены. Все совпадения – лишь случайность, порождённая больной фантазией автора. Само «Коммунити» – это вымышленная автором область в границах визуального пространства, созданная на основе понятий «Комьюнити» и «Коммуна».

Но также:

Эта книга предназначена для тех, кто хоть раз был в «Мутаборске», неважно, под действием «Муда» или в результате нелегального проникновения в его пределы. Это не страна чудес, не другой мир и не трип, а нечто большее, что позволяет вашему внутреннему миру расслабиться, почувствовать свободу, сбежать от той повседневной суеты, в которой мы все находимся. И да, верите вы или нет, но «Мутаборск» существует!

Если вам кажется, что автор сам себе противоречит, то это действительно так, потому что он шизик. Но это касается лишь «лягушек».

«Мутаборск» будет вечен, не подчиняясь никаким правилам, законам и политике. Но попытки запятнать его будут всегда. Враги создают преграды в виде голых вечеринок и подобной галиматьи.

Если вы когда-либо увидите человека с кольцом, на котором безумно улыбается Чеширский кот, знайте – это избранные. Они – уши и глаза великого «Мутаборска», живущие среди вас.

Да будет Рейв!

Когда пульсирующий бит рвёт тишину, когда неоновые огни разрывают тьму, когда тела сливаются в экстатическом танце, теряя себя и обретая вновь в коллективном трансе. Это симфония хаоса, где каждый звук, каждый блик света, каждое движение – часть грандиозного полотна, сотканного из энергии, страсти и абсолютного единения.

Да будет Рейв!

Это не просто вечеринка, это ритуал, где стираются границы, где различия исчезают, где каждый становится частью чего-то большего. Это портал в иное измерение, где царит свобода, где нет места осуждению, где единственное правило – быть собой, раствориться в моменте, почувствовать биение жизни в каждой клеточке.

Да будет Рейв!

Это манифест поколения, отвергающего серость будней, ищущего смысл в мимолётности, обретающего себя в вихре эмоций. Это вызов системе, протест против навязанных норм, гимн человеческой жажде жизни, жажде экспрессии, жажде быть услышанным, быть увиденным, быть живым.

Да будет Рейв!

И пусть этот пульс, этот ритм, эта энергия охватит мир, разрушая преграды, соединяя души, заставляя сердца биться в унисон. Да будет Рейв, как символ вечной борьбы за свободу, за самовыражение, за право быть собой, в этом безумном, прекрасном, неповторимом танце жизни.

САМОЕ ВАЖНОЕ:

Да будет рейв!

В нашем случае это знак включить выбранный автором трек в тот самый миг, когда слова, сотканные из воображения, достигают своего пика, напряжение достигает наивысшей точки, а эмоции готовы вырваться наружу. Возникает призыв, словно тайный пароль, открывающий врата в иное пространство для более полного погружения в момент литературного произведения, ощущая полноту гаммы происходящего.

«Муд» – состояние перенастройки организма в глубоком подсознании. Само это слово, короткое и глухое, в котором растворяются тревоги нашего мира. Это не наркотик в привычном смысле. Это ключ.

Внешне он обманчиво прост: крошечная, жемчужная капсула, гладкая и прохладная на ощупь, без вкуса и запаха. Внутри её пищевой оболочки покоится искра технологии – электронный чип в виде лошади, кремниевое сердце грядущего сна.

Его не запивают водой. Его кладут на язык, и он тает, оставляя лишь едва уловимый привкус озона и забвения. И начинается погружение. Не в сон, но сквозь него. Сознание не гаснет, а плавно соскальзывает в рукотворную кому, в контролируемое небытие, оставляя тело лишь опустевшим сосудом.

Пробуждение наступает внутри «Коммунити» – пространства, сотканного из нулей и единиц, но ощущаемого как подлинное коллективное мышление, единое полотно сновидений, развёрнутое для всех, кто шагнул за грань вместе с тобой. Здесь можно ощутить кожей порыв ветра, вдохнуть запах мокрой земли после дождя, почувствовать твёрдость камня под ногами. Однотипное подсознание для всех вошедших, словно сцена, на которой разыгрывается один и тот же спектакль.

Но главный фокус – время. Оно течёт здесь в собственном, независимом русле. Минуты растягиваются в часы, дни и недели этого пространства, позволяя прожить целую историю, пока секундная стрелка на забытых часах едва сдвинется с места.

Ты – не гость, не наблюдатель. Ты – полноправный его житель, становясь персонажем, чьи мысли, чувства и действия являются неотъемлемой частью общего, тщательно выстроенного бытия. Ты – действующее лицо в общем сне, который есть сама жизнь.

Глава 1: Пролог. Погружение.

В конце февраля мороз всегда был словно хищник. Он впивался в незащищённую кожу, пробирался под одежду и грыз кости ледяными зубами. Здесь, на девяносто пятом этаже недостроенного монолитного гиганта, на самой окраине восточной части Москвы, у метро «Электросталь», ветер пел свою погребальную песнь, гуляя в пустых глазницах окон. Внизу город пульсировал далёкими огнями, словно жизнь других планет.

– Ну что, достал?

Клим топтался на месте, пытаясь выбить из промёрзшего бетона хоть каплю тепла. Слова превращались в облачко густого пара.

Рваное дыхание возвестило о прибытии Ефима. Он буквально вывалился из лестничного пролёта, опираясь рукой о шершавую колонну, жадно глотая колючий воздух.

– Достать «Муд» – не самая большая проблема. Это цена вопроса, – выдохнул он, сгибаясь пополам. – А вот колечко, всего одно.

Клим нетерпеливо дёрнул плечом. Холод делал его злым.

– Слушай, а зацени ещё разок болт!

На лице Ефима промелькнуло недовольство. Он с видимой неохотой расстегнул пуховик, нарушая хрупкий кокон тепла, и полез во внутренний карман. Секундная заминка, и вот он извлёк его.

– На, цени.

На его ладони, даже в скудном свете далёких городских огней, золото ожило. Это было не просто кольцо – это был артефакт. Тяжёлый, выплавленный из металла самой высшей пробы, он имел глубокий, почти маслянистый блеск. Вместо камня на нём скалилась морда Чеширского кота. Безумный, до ушей, оскал обнажал ряд крошечных, идеально проработанных зубов, каждый из которых ловил и отражал свет хищным бликом. Уши кота, острые и внимательные, казалось, прислушивались к вою ветра, в глазах сверкал неистовый блеск. Вся фигурка была воплощением тайного знания и весёлого безумия. Но настоящая печать мастера скрывалась внутри. На внутренней стороне обода, гладкой и тёплой от кармана, стоял чёткий оттиск – крошечная, вставшая на дыбы лошадь. Знак, понятный лишь посвящённым. Знак, превращавший причудливую безделушку в ключ от неведомых дверей.

– Кайф… где ты его достал?

Голос Клима, до этого резкий и обветренный, стал тихим, почти благоговейным. Заворожённость на его лице была почти детской. Он не отрываясь смотрел на кольцо в ладони Ефима, в его глазах безумный оскал Чеширского кота отражался хищным огнём. Ветер на вершине недостроенного гиганта, казалось, затих; весь мир сузился до этого кусочка сияющего металла.

Ефим, видя это гипнотическое состояние, усмехнулся. Он сжал кулак, пряча сокровище.

– Один барыга мне предложил. Случайно. От братана слышал, что кольцо Чешира – это ключ в подсознательный город. Вот и выкупил.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в морозный воздух.

– Правда, барыга запросил сотню тысяч рублькоинов.

Клим присвистнул. Сумма отрезвила его.

– Я сперва отказался, а когда хорошенько пробил, оказалось, их всего тысяча штук на весь мир. И подделать нереально.

Он снова раскрыл ладонь, и кот, казалось, подмигнул им обоим.

– Это беспроблемный проход в «Мутаборск».

Слово «Мутаборск» прозвучало как приговор. Заворожённость на лице Клима мгновенно испарилась, сменившись холодной тенью страха.

– Да ну нафиг… Слушай, но «Муд» запрещён. Если нас поймают…

– Главное – хорошенько спрятаться на время вкидоса.

– Как мы оттуда выйдем? И кольцо одно, что нам делать?

Вопросы повисли в тишине, разорванной лишь воем ветра. Ефим долго молчал, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, на россыпь огней спящей Москвы. Он не смотрел ни на кольцо, ни на друга.

– Нет у меня ответов на твои вопросы, по ходу решим.

Ефим натянул кольцо на мизинец левой руки. Оно село плотно, почти впилось в кожу. Холодный металл был чужеродным, слишком живым на замерзшей коже. Кольцо было маленьким и изящным.

Он глубоко вдохнул ледяной воздух и в упор посмотрел на Клима. Взгляд, полный сомнений и азарта первопроходца.

– Ну что? Я думаю, место идеальное для закидки. Начнём?!

Лицо Клима превратилось в маску тревоги. Он обхватил себя руками, словно пытаясь удержать остатки тепла и здравого смысла.

– Слушай, Ефим… а передоз от «Муда» бывает или несовместимость?

– Да не знаю я, – отмахнулся Ефим, его раздражала эта последняя, цепляющаяся трусость. – Братан говорит, что после закидки ты словно погружаешься в другой мир. Он для всех одинаковый, со своими нетипичными свойствами. А пока ты там, твоё тело лежит бездыханное, с закрытыми глазами. Пульс еле прощупывается.

– Блин… как-то не очень звучит, – промямлил Клим, его взгляд метнулся к тёмному провалу лестничной клетки, словно ища путь к отступлению.

– Решай сам. А я хочу кайфонуть.

На лице Ефима расцвела дерзкая, почти безумная улыбка. Он не стал больше ждать. Он положил жемчужную капсулу на язык. Она не растворилась – она исчезла, впиталась, словно капля воды в сухую землю, оставив лишь фантомный привкус озона.

– Стой! Я с тобой! – слова Клима прозвучали как выстрел отчаяния. Он судорожно достал свою капсулу и тоже бросил её на язык.

Они замерли, прислушиваясь к себе, к ветру, к тишине. Прошла секунда. Десять. Минута. Ничего. Лишь холод пробирал до костей.

– Так и что? Где эффект? В чём прикол? – возмущённо выдохнул Ефим, его предвкушение сменялось горьким разочарованием.

Голос подсознания простонал: – Да будет Рейв!

В голове зазвучала мелодия Klinical & Spektiv – Tokyo. Едва заметное ощущение ритма набирало обороты в глубине черепа, невидимый нейрохирург распутывал клубок слипшихся проводов. Лёгкие покалывания переросли в резкие, дёргающие импульсы, заставляя морщиться от неприятного, чужеродного вмешательства. Он чувствовал, как методично перебирают мысли, память, жизнь.

Дёрнули не тот провод – Ефим погас, как старая лампочка. Тело обмякло, он рухнул на бетонный пол, словно марионетка, у которой разом обрезали все нити.

Клим, с искажённым от тех же невидимых пыток лицом, успел лишь сделать шаг к другу. Он увидел пустые, распахнутые глаза Ефима и в тот же миг почувствовал финальный, оглушающий рывок внутри своей головы. Силы оставили его, и он мешком повалился прямо на бездыханное тело товарища.

На вершине монолитной высотки, под безразличными звёздами, остались лежать лишь два опустевших сосуда. Их путешествие началось.

Глава 2: ул. Шарикоподшипниковая.

Сознание возвращалось не вспышкой, а тягучим, мучительным просачиванием сквозь густую темноту. Сначала явился свет: он бил по сомкнутым векам раскалённым молотом. Затем пришло осязание – жёсткая, сухая трава, колющая спину, и всепоглощающий, удушливый жар, немыслимый в феврале.

Ефим распахнул глаза. Слепящее белое пламя солнечных лучей хлынуло на него. Безжалостное солнце висело прямо над головой в выцветшем, безоблачном небе. Он лежал посреди выжженного поля, облачённый в нелепую броню прошлой зимы – пуховик, шапку, плотную кофту. Под одеждой тело пылало, обливаясь липким потом.

Он сел, борясь с тошнотой. Голову будто распирало изнутри. Память о ледяном ветре на крыше небоскрёба ещё звенела в ушах, но здесь пахло пылью, раскалённой землёй и полынью. Срывая с себя одежду в панической спешке, он чувствовал себя змеёй, сбрасывающей ненужную кожу. Пуховик, шапка, кофта, подштанники – всё рухнуло на выжженную траву, чужеродное и абсурдное в этом пекле. Он остался в джинсах и майке, но тяжёлые зимние ботинки снимать не решился: они были последней ниточкой, связывавшей его с прошлым мгновением.

И тут он увидел. Среди безбрежной пустоши высился странный алтарь – небольшая стеклянная будка, сиявшая на солнце, как оплавленный сахарный куб. Рядом торчал короткий полосатый шлагбаум, бессмысленная преграда, начинавшаяся из ниоткуда и уходившая в никуда. Ни дороги, ни забора, ни малейшего следа цивилизации.

Внутри стеклянного куба, словно музейный экспонат, сидел человек – старик в выцветших семейных трусах. Дряблое тело густо покрывала сеть поблекших татуировок, напоминавших старую географическую карту. Грудь скрывала спутанная борода, похожая на воронье гнездо. Он застыл, как страж бессмысленных врат.

Ефим поднялся. Ноги ватные, но шаг за шагом вели вперёд: не из любопытства, а из отчаянной потребности найти хоть крупицу смысла в этом солнечном бреду. Он приблизился к кубу, ступая по растрескавшейся от зноя траве. Воздух дрожал, и казалось, у конструкции нет ни двери, ни швов – лишь сплошная стена искривлённого света. За ней старик дремал, уронив подбородок на грудь, исчерченную синими линиями.

Ефим постучал. Звук вышел глухим, проглоченным тишиной. Старик не шелохнулся. Ефим ударил сильнее, костяшками пальцев, настойчиво.

С ленцой старик приоткрыл один глаз – мутный, выцветший, словно старая бусина. Поворачивать голову он не стал, лишь дёрнул подбородком, бросая безмолвный вопрос.

– Где я, отец? – голос Ефима прозвучал чужеродно громко.

Сквозь стекло, будто его и не существовало, донёсся скрипучий ответ:

– Какой я тебе отец, дурень.

Хриплый тембр резанул слух, как ржавая пилка, но Ефим пропустил обиду мимо ушей.

– Так где я?

– В жопе. На дне, – прошамкал старик. Лицо его сморщилось, исказилось, и он заржал – не человеческий смех, а лошадиным ржанием, от которого по спине Ефима пробежал холодок. Пока старик сотрясался в припадке веселья, из носа его потянулась густая слизь, медленно вползая в спутанную бороду. Зрелище было столь омерзительно, что к горлу Ефима подкатил новый приступ тошноты.

Старик захлёбывался хриплым смехом, будто подавился невообразимой смешинкой, но внезапно осёкся: лицо стало серьёзным, почти суровым.

– Ты кайфарик на Шарикоподшипниковой улице!

– Что? – растерялся Ефим.

– Хер через плечо, долбодятел! – рявкнул тот и снова захохотал.

Пока его трясло в конвульсиях веселья, Ефим решил воспользоваться паузой:

– Как попасть в Мутаборск?

Старик махнул рукой с пренебрежением.

– Да хер ли там делать? Ай ладно, за шлагбаумом прямо километр, потом налево километр, потом кругом прямо километр, дальше направо ещё километр – и будешь там.

– Ты что несёшь? Тут даже тропинки нет, – не выдержал Ефим, обводя рукой выжженную равнину.

– Я несу людям счастье, долбодятел! А ты хватай своего дружка, – он ткнул грязным пальцем куда-то за спину Ефиму, – и пиздяхайте отсюда.

Ефим обернулся. В нескольких шагах, прямо на выжженной траве, распростёрся Клим. Он был без сознания, закутанный в зимний пуховик, пропитанный потом. Лицо его было багровым, а вокруг тела на иссохшей земле расплылась влажная аура испарин. Он походил на куклу, бессильно варившуюся в собственном соку посреди палящего ада.

Ефим кинулся к другу, рухнув на колени. Тело Клима, стянутое душным саваном пуховика, было безвольным и пугающе горячим.

– Клим! Клим, ты меня слышишь?!

Отчаянный крик глухо тонул в дрожащей от жары тишине. В ответ раздался неразборчивый, протяжный стон, рождённый в глубинах страдающего сознания. Веки Клима дрогнули и медленно поползли вверх, открывая мутный, расфокусированный взгляд.

– Ефи-и-им… – прошептал он, в голосе слышался бред. – Я тону…

Не теряя ни секунды, Ефим принялся стаскивать с него зимний кокон. Молния на куртке упиралась, кофта прилипла к телу, как вторая кожа. С каждым снятым слоем от Клима поднимался густой пар, будто раскалённый камень окатили водой.

Клим дышал прерывисто, но в его глазах постепенно вспыхнула искра сознания. Он обвёл взглядом выжженное поле, ослепительное солнце и странный стеклянный куб.

– Ефим… мы живы? Это ад… или рай?

Вопрос повис в раскалённом воздухе. Ефим не знал, что ответить. Он смотрел на искажённое страданием лицо друга и думал лишь об одном: найти якорь, доказательство, что всё происходящее – не предсмертный бред. Поддавшись первобытному инстинкту, он больно ущипнул Клима за предплечье.

Пронзительный, почти звериный крик разорвал знойную тишину. Клим рывком сел, глаза его прояснились от внезапной боли.

– Ты с ума сошёл?! – взревел он, отталкивая Ефима и глядя на багровеющий след. – Зачем щипаешься?!

Уголки губ Ефима тронула кривая, измученная усмешка. Впервые за всё это время он почувствовал что-то похожее на облегчение. Он поднялся, отряхивая пыль с джинсов, и кивнул на разбросанную по траве груду зимних тряпок.

– Раз чувствуешь боль – значит, живой. Вставай.

Опираясь на плечо Ефима, Клим поднялся, шатаясь, словно новорожденный оленёнок на подгибающихся ногах. Поддерживая друг друга, они двинулись к стеклянному кубу – единственному ориентиру в безбрежном океане выжженной травы.

Старика и след простыл. Его место занимала отвратительная куча конского навоза. Терпкий запах ударил в нос, став грубым и неоспоримым фактом этого безумного места.

Ефим едва слышно пробормотал себе под нос:

– Похоже, пошли первые глюки.

– Где мы, Ефим?

Зной был не просто жарой, а плотной, удушливой массой, которую приходилось вдыхать вместо воздуха.

– Сам пытаюсь понять. Но пока безуспешно.

Они миновали бессмысленный шлагбаум, сделав символический шаг из ниоткуда в никуда, и пошли прямо. Вокруг не было ни тропинки, ни дороги – лишь бесконечное, монотонное поле под безжалостным солнцем. Машинально Ефим поднял запястье, чтобы проверить время, чтобы хоть как-то зацепиться за привычную логику. Но на электронном циферблате застыл цифровой абсурд: 24:24:24. Цифры не мигали, не менялись. Они просто были – памятник сломанному времени.

– Ну всё… пошла жара. В полном и переносном смысле. Мозг плавится, – проговорил Ефим, отводя взгляд от часов.

В пути наступило молчание, парни погрузились в свои мысли и обволакивающую духоту. Тишину нарушил полный недоумения голос Клима:

– Ефим… Мы вот идем… такая жара, а у меня даже жажды нет.

Ефим остановился, прислушиваясь к собственным ощущениям. И понял, что Клим прав. Тело изнывало от пекла, одежда прилипла к коже, но во рту не было и намека на сухость, не было той мучительной потребности в воде, которая должна терзать их сейчас.

– Я сам пытаюсь понять, – медленно произнес Ефим, глядя в горизонт. – Подсознательный квест, в котором правила неизвестны, а цель – сплошное марево.

Впереди появилось придвигающаяся к ним точка, сначала это было лишь дрожащее пятно, словно оптическая иллюзия, рождённая зноем. Оно росло, уплотнялось, медленно обретая форму и звук. До их слуха донёсся мерный, гипнотический стук копыт и протяжный скрип.

Постепенно галлюцинация обрела плоть. Из дрожащего воздуха вынырнула повозка, запряженная парой могучих, лоснящихся от пота лошадей. Каждый их шаг тяжело впечатывался в сухую землю, поднимая пыль. Но самым поразительным был контраст между этим архаичным транспортом и его пассажирами. На вожжах, с расслабленной небрежностью короля, сидел молодой парень. Он был живым воплощением музыкального клипа, манифестом субкультуры. Кепка, сдвинутая набекрень с вызывающим пренебрежением, чёрные очки, полностью поглощавшие свет и скрывавшие его взгляд. Бонусом шла якорная цепь в пять звеньев на шее, блестевшая на солнце. Простая белая майка-алкоголичка и абсурдно длинные шорты, доходившие почти до щиколоток, завершали этот образ. Он был анахронизмом внутри анахронизма.

За его спиной, в повозке, развалились с ленивой грацией сытых хищниц две молодые женщины. Их лица были похожи на маски – неестественно пухлые, словно вылепленные из воска губы придавали им надменное и скучающее выражение. Одна из них носила на голове бунтарский флаг: половина волос была выкрашена в цвет болотной тины, другая – в ядовито-розовый. Вторая же была демонстративно лысой, и на этом гладком, как бильярдный шар черепе, огненным мазком горел одинокий ярко-красный чубчик. На них были лишь короткие, едва прикрывающие бёдра теннисные юбки и крошечные топы, под которыми угадывались контуры обнажённых тел – дерзкий вызов этому всепроникающему пеклу.

Это был не просто транспорт, скорее передвижной театр абсурда, медленно и неотвратимо плывущий по раскалённому воздуху. С протяжным скрипом повозки и фырканьем лошадей сюрреалистичный экипаж замер напротив них. Пыль, поднятая копытами, медленно осела. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая тяжёлым дыханием животных и стрекотом невидимых в траве кузнечиков.

Не дав этой тишине затянуться, Клим, движимый отчаянием, шагнул вперёд. Его голос, надтреснутый от зноя, прозвучал резко и требовательно:

– Ребята, в какой стороне Мутаборск?

В ответ на его вопрос повозка взорвалась смехом. Это был не отдельный смех каждого, а единый, синхронный, снисходительный хохот – звук, в котором смешались женский звон и мужской баритон. Смех тех, кто уже видел таких же потерянных путников, как они.

– Так вы идёте в обратном направлении от него, – прозвенел насмешливый голос девицы с огненным чубом. Она лениво поправила свою юбку, глядя на них сверху вниз, как на забавных, заблудившихся насекомых.

Слова ударили по Ефиму и Климу, как физический толчок. Они застыли на месте, словно налетели на невидимую стену. Все их усилия, каждый шаг под этим палящим солнцем – всё это было бессмысленным движением в никуда.

– Вы перваки в закидке «Муда»? – спросила вторая девица. Её взгляд, лишённый эмоций, был острым и изучающим.

– Да, – ответ сорвался с их губ одновременно, короткий и полный невольного признания в собственной наивности.

На лице парня, державшего вожжи, промелькнуло что-то вроде понимания. Он лениво щёлкнул языком, и в этом звуке было больше смысла, чем в долгих объяснениях.

– Ну, тогда понятно, – протянул он, кивком указывая на свободное место в повозке. – Прыгайте, мы едем туда же. Сами недавно закинулись.

Неуклюже перевалившись через грубый деревянный борт, они уселись по краям, рядом с вызывающе-спокойными девицами. Их городская одежда казалась здесь чужеродной и нелепой. Повозка качнулась, протестующе скрипнула, неспешно поехала в ту сторону, откуда они только что пришли.

Атмосфера неловкости была недолгой. Путники представились с той же будничной лёгкостью, с какой говорили о направлении. Девицу с двухцветными, болотно-розовыми волосами звали Майя. Лысую с огненным чубом – Кира. А парень, державший вожжи, отозвался на имя Плагиат – имя, которое резануло слух своей искусственностью.

Когда первые формальности были соблюдены и все присмотрелись друг к другу, Майя лениво повернула голову к Климу. Её взгляд скользнул по его растерянному лицу.

– А как ты собираешься пройти ворота коммунити Мутаборска?

– А в чем проблема? Это большая коммуна? – в голосе Клима прозвучало искреннее недоумение.

Майя едва заметно поморщилась, словно он произнес какое-то неприличное слово.

– У тебя нет Чеширского кольца, – она кивнула на руку Ефима, где на мизинце блеснул металл. – Как у твоего друга. И не коммуна, а коммунити, – отчеканила она, ставя ударение на каждом слоге. – Всё не так просто. Из-за этого тут…

Её перебил Плагиат. Он даже не повернулся, его взгляд был устремлён куда-то в даль.

– Откуда у тебя колечко, Ефим? Такое просто так не добыть. Можно быть странником коммунити, но без кольца тяжко пройти цепких церберов Мутаборска.

Вопрос повис в раскаленном воздухе, внезапно сгустив атмосферу. Ефим на мгновение замер, взвешивая на невидимых весах правду и вымысел, степень доверия к этим странным попутчикам. Молчание затягивалось. Наконец, он решил, что уклончивость вызовет больше подозрений.

– У одного барыги купил. За большие деньги.

Плагиат, Майя и Кира переглянулись. Это был быстрый, почти незаметный обмен взглядами, но в нем читалось всё: недоверие, скрытый интерес и понятное лишь им знание. Они ничего не сказали, но тишина, наступившая после, стала громче любых слов. Повозка продолжала свой путь под палящим солнцем, но теперь её пассажиров разделяла невидимая стена тайны.