Дни в джунглях. Гватемальские партизаны против латифундистов

Холодная война в Гватемале приняла новый оборот в 1960 году, когда ЦРУ, действуя за спиной гватемальской армии, создало несколько баз для обучения и вооружения кубинских изгнанников в рамках подготовки вторжения на остров с целью свержения Фиделя Кастро. Военные офицеры и солдаты – многие из которых восхищались революцией Кастро и возмущались подчинённым положением Гватемалы по отношению к США – подняли мятеж в столице и в Сакапе на востоке. Восстание вдохновило значительную поддержку среди крестьян-ладино на востоке, хотя местное индейское население проявило мало интереса.

США направили военные корабли, бомбардировщики и авианосец, и восстание было быстро подавлено. Некоторые из лидеров бежали в горы, где в последующие годы переформировались в FAR (Революционные вооружённые силы) – партизанское движение численностью в несколько сотен бойцов, которое провело несколько мелких акций.

Дикие репрессии, последовавшие за такими акциями, были нацелены в основном на некомбатантов. Военные в союзе с парамилитарными эскадронами смерти убили от трёх до восьми тысяч крестьян, главным образом в восточном департаменте Сакапа, в период с 1966 по 1968 год. Министр обороны, руководивший операцией, полковник Карлос Арана Осорио, известный как «мясник из Сакапы», затем был избран президентом в 1970 году.

«Почему военные набирали людей для заселения границы, а потом убивали их?» – спрашивает географ Меган Ябарра. Она отвечает на свой вопрос так: «К середине 1970‐х годов, когда контрреволюционный проект военных по колонизации низменностей, казалось, пошёл не по плану, военные применили контрповстанческое насилие как часть более крупного проекта развития». События на востоке предвосхитили насилие, которое охватило преимущественно индейские западные и центральные высокогорья по мере развития десятилетия.

В 1970‐е годы около 60 процентов крестьян-фермеров майя сезонно мигрировали на работу на побережье. Семьдесят пять процентов детей страдали от недоедания. В 1970‐х годах несколько различных направлений организации мобилизовали городскую бедноту, рабочих-мигрантов на побережье, высокогорные деревни и новые кооперативы. К середине десятилетия также росли связи с зарождающимися партизанскими группами, которые, как и в Никарагуа и Сальвадоре, считали, что время для вооружённой революции с целью свержения несправедливого порядка созрело.

В 1976 году мощное землетрясение сотрясло высокогорья Гватемалы. Погибло более двадцати тысяч человек, семьдесят пять тысяч получили ранения, миллион остался без крова. По словам Артуро Ариаса, «землетрясение стало настоящим испытанием огнём для местного руководства в пострадавших сельских общинах… С этого момента работа по обучению грамоте, работа христианских общин, работа по политическому обсуждению начали по-настоящему преобразовываться в организационную работу», которая стала более явно политизированной, а иногда и приводила к связям с вооружёнными левыми группами.

Ликвидация последствий землетрясения объединила прогрессивные католические организации, городские профсоюзы, индейцев из разных общин и активистов-ладино. «Студенты средних и начальных школ организовывались, требуя восстановления своих школ, рабочие заводов боролись за помощь от своих работодателей, а соседские комитеты, часто создаваемые студентами или профсоюзными деятелями, процветали повсюду в городе, когда жители мобилизовались» для предоставления базовых услуг. «Последствия землетрясения стали опытом местной власти перед лицом государственной коррупции», что питало дальнейшую революционную организацию.

Гватемала-Сити быстро росла по мере того, как экспортное сельское хозяйство вытесняло сельских жителей, а Центральноамериканский общий рынок стимулировал рост обрабатывающей промышленности и новые возможности для иностранных инвесторов, которые к 1975 году контролировали почти 50 процентов промышленности страны. «Рабочие часто использовали образ концлагеря или тюрьмы для описания фабрик, которые обычно были окружены колючей проволокой, охранялись вооружёнными людьми и полицейскими собаками, а внутри патрулировались вооружёнными надзирателями». Несмотря на массовые репрессии, профсоюзы формировались особенно на крупных фабриках в столице, принадлежавших иностранцам и производивших товары для местного и регионального потребления, такие как обувь, текстиль, сигареты, консервы и кока-кола. Большинство мигрантов работали в неформальном секторе, но они тоже участвовали в городской народной организации.

Как и Католическое действие в сельской местности, движение «Молодой католический рабочий» начиналось с цели омоложения католической церкви для создания альтернативы коммунистической организации. С подъёмом теологии освобождения клубы и программы JOC начали фокусироваться на том, «как люди обладают властью изменить жизнь», и перешли к профсоюзной организации. Условия радикализировали многих активистов, которые отошли от центристской Христианско-демократической партии и пришли к анализу, «вдохновлённому христианскими представлениями о социальной справедливости и марксистским анализом капитализма».

В 1960‐х годах FAR, как и многие латиноамериканские партизанские группы, придерживалась теории фоко, популяризированной Че Геварой, согласно которой небольшая партизанская организация, совершающая эффектные нападения, должна вызвать массовое революционное восстание. Помимо FAR на востоке, в Гватемале сформировалось несколько других вооружённых партизанских организаций, включая «Партизанскую армию бедных» (EGP) и «Революционную организацию вооружённого народа» (ORPA). К середине 1970‐х годов все согласились, что подход фоко провалился и что вместо этого необходимо работать над созданием низовых организаций и шаг за шагом выстраивать поддержку революции. Их подходы различались: FAR стремилась к базе в городском рабочем классе, тогда как ORPA сосредоточилась на сельском коренном населении, а EGP пыталась построить связи между сельскими индейцами, работниками плантаций и городской беднотой. Коммунистическая партия Гватемалы, PGT, как и большинство коммунистических групп континента, делала акцент на легальной организации в рамках системы, а не на вооружённой борьбе, хотя группа диссидентов из партии также взялась за оружие. К концу 1970‐х годов EGP, после многих лет тихого завоевания поддержки в кооперативах тропического леса Икскан и близлежащих деревнях региона Ишиль, стала крупнейшей группой и действовала на двух третях территории страны. В 1982 году партизанские организации объединились, образовав Гватемальское национальное революционное единство (URNG).

Связи между различными общинами майя через церковную деятельность, школы и миграции способствовали росту осознания общих материальных условий и эксплуатации, а также общих культурных переживаний расизма и маргинализации. Левые или классистские организации майя фокусировались на структурных или классовых вопросах, объединяющих бедных индейцев и ладино, тогда как культурологические организации делали акцент на идентичности и правах майя. Для многих активистов эти два подхода были переплетены и дополняли друг друга, учитывая расовый характер класса в Гватемале, как и в большинстве колониальных и постколониальных обществ.

В 1974 году активисты-майя сформировали Национальную координацию индейцев, чтобы провести серию семинаров, объединивших активистов со всей страны. В 1977 году при поддержке миссионеров Мэрикнолл они основали ежемесячную газету «Ixim: Notas Indígenas», нацеленную на формирование общеиндейского (пан-майя) сознания, выходящего за пределы региональных, языковых и городско-сельских различий. Передовая статья 1978 года переименовала 12 октября, официально День Колумба в США и День расы (Día de la Raza) в Гватемале, как и в остальной Латинской Америке, в День бедствия (Día de Desgracia). Такие события, как землетрясение 1976 года и резня в Пансосе (о которой речь ниже), стимулировали критику государственного продвижения «фольклора», которое экзотизировало и эксплуатировало культуру майя, одновременно прикрывая официальный расизм. Многие молодые люди перешли от культурного активизма в ряды левого Комитета крестьянского единства (CUC) и EGP.

Традиционные деревенские власти, как правило, относились с сомнением к пан-майя активизму, стремившемуся создать новые политизированные понимания индейской идентичности, выходящие за пределы деревенского уровня и системы кофрадий. Местные ладино тоже извлекали выгоду из индейской политической и религиозной иерархии и имели причины её сохранять. Когда один ладино оплакивал упадок традиционных индейских обычаев, один юноша из высокогорий ответил: «Да, это печально… для вас!».

Рабочие на плантациях в новой экспортной хлопковой экономике на южном побережье происходили из многих разных индейских общин и делили изнурительный труд с бедными ладино. Многие также сезонно мигрировали из своих высокогорных деревень, создавая новые связи и идентичности между разными индейскими общинами, а также между высокогорными общинами и прибрежными рабочими.

Многие индейцы спустились из высокогорий, чтобы понаблюдать за демонстрациями 1 мая 1977 года в Международный день трудящихся и за общенациональными митингами 20 октября 1977 года в ознаменование революции 1944 года. В следующем месяце индейские и ладино рабочие-шахтёры из Уэуэтенанго прошли маршем 351 километр за девять дней по Панамериканскому шоссе через значительную часть индейского высокогорья, прибыв в Гватемала-Сити «в сопровождении 150 000 человек, включая студентов, поселенцев, государственных служащих, рабочих и крестьян». Рабочие сахарных плантаций на южном побережье также вышли на демонстрации и присоединились к ним. Марш впервые объединил прибрежные крестьянские лиги и высокогорные христианские общинные базовые группы и «создал растущее чувство эйфории в массовых организациях». Один миссионер Мэрикнолл, поддерживавший организацию шахтёров, писал, что «никогда прежде рабочие и крестьяне, индейцы и ладино, индейцы разных этнических групп не проявляли такой солидарности друг с другом».

Эта активность выкристаллизовалась в CUC, который впервые публично проявил себя в следующее 1 мая с лозунгами: «Хватит принудительного набора в армию», «Нехватка земли», «Нет репрессиям», «Нет дискриминации», «Нет дороговизне». Хотя CUC никогда открыто не примыкал к EGP, организация была или быстро стала «связана с национальной политикой и революционными левыми» со значительным пересечением с EGP по членству и по видению революции, основанной на общих интересах высокогорных индейских крестьян, прибрежных плантационных рабочих и городской бедноты.

В январе 1980 года двадцать семь активистов CUC из северного Киче, включая Висенте Менчу, отца Ригоберты, отправились в Гватемала-Сити, чтобы потребовать от правительства расследовать репрессии в их регионе. Когда Конгресс отказался встречаться с ними, они провели мирную оккупацию посольства Испании. Несмотря на протесты испанского посла, силы безопасности Гватемалы штурмовали здание. Атака завершилась поджогом посольства, в результате которого погибли оккупанты и их заложники – в общей сложности тридцать семь человек. Посол и один демонстрант выжили, последнего в ту же ночь похитили из больницы, пытали и убили, а его тело на следующий день бросили на территории университета.

Ужас от этой резни способствовал объединению культурологических и классистских секторов безоружных левых. Из их встреч вышла Декларация Ишимче – заявление «от коренных народов Гватемалы перед миром». Декларация предложила основу для связи левого CUC и более культурологического индейского движения, объединяя индейские и классовые вопросы. EGP, имевшая значительное пересечение с CUC, также взяла на вооружение эту декларацию.

Один из ответов армии на растущую мобилизацию в стране произошёл месяц спустя на востоке страны, в деревне Пансос, Альта-Верапас. 29 мая 1978 года группа индейцев кекчи собралась, чтобы вручить мэру документ с изложением своих земельных требований. Местные землевладельцы, как позже заключила Комиссия по установлению истины в Гватемале, «не только потребовали присутствия армии, но и способствовали созданию враждебной среды по отношению к крестьянскому населению».

Солдаты открыли огонь по толпе, убив десятки людей, в то время как армейские вертолёты преследовали тех, кто пытался бежать. Неизвестное количество человек было убито или утонуло при бегстве в реку, либо погибло позже в горах. Это было начало лавины военной и парамилитарной жестокости против растущих народных организаций, безоружных гражданских лиц и особенно против общин коренных народов.

Большинство описаний резни фокусируются на ужасающих событиях того дня: возможно, более ста безоружных мужчин, женщин и детей были застрелены, затравлены и загнаны насмерть. Но история Пансоса показывает, как его конфликты стали результатом специфического экономического развития Центральной Америки. Пансос – одна из группы общин в долине реки Полочик, на юго-восточном углу Северной Трансверсальной Полосы. В середине XIX века земля была занята кукурузными полями, которые возделывались разрозненными деревнями кекчи. Затем пришла система кофейных плантаций, которая «буквально поглотила кекчи». Новые плантации захватили общинные земли и заменили кукурузу миллионами кофейных деревьев, вытеснив тысячи крестьян. К 1920‐м годам почти 40 процентов населения департамента потеряли землю и жили как батраки на кофейных плантациях.

Как и многие в Гватемале, эти рабочие организовались и получили землю во время земельной реформы 1952 года, а после переворота потеряли и землю, и право голоса в обществе. «Когда умер Хакобо [Арбенс], – рассказывал один старейшина позже комиссии по установлению истины, – мэр созвал нас на собрание. Он сказал, что мы больше не будем работать вместе, как раньше. На этом наша работа в комитетах закончилась, и началась наша работа на асьендах».

И скотоводы, и крестьяне-колонисты переселились в этот район в 1950–60‐х годах, и по мере того как местные кофейные плантаторы также расширяли свои стада, они вступали в конфликт с остававшимися крестьянскими фермерами. В 1970‐х годах, когда горная дорога связала регион с высокогорьями и с мясокомбинатом в Гватемала-Сити, скотоводы переселились туда в полную силу.

Как утверждает историк Грег Грандин, резня в Пансосе «стала водоразделом в войне Гватемалы… Возможно, ни одно другое событие не имело столь далеко идущих политических и символических последствий». Резня мобилизовала разрозненные силы городских и сельских левых на объединение и побудила многих крестьян-майя отказаться от реформизма и надежды на то, что государство будет их защищать или оборонять. Когда Виктория Санфорд двадцать лет спустя пошла брать интервью у выживших в резне, её группа была перегружена просьбами от родственников людей, исчезнувших во время и после резни на площади. «В тот год умерло много людей, – сказал им один выживший. – Это был год смерти».

Всего через несколько месяцев после резни в Пансосе генерал Ромео Лукас Гарсия, один из главных архитекторов и бенефициаров захвата земель на востоке, выиграл выборы, омрачённые фальсификациями, и стал президентом Гватемалы. При его режиме то, что произошло в Пансосе, начало повторяться по всему индейскому высокогорью.

Тропический лес Икскан и высокогорный регион Ишиль на севере Киче стали эпицентром как партизанской организации, так и геноцида против населения майя в Гватемале, который начал разворачиваться в месяцы после Пансоса. Растущее там насилие совпало со строительством дороги Северной Полосы и вторжением нефтеразведки в регион.

Лидер партизан EGP Марио Пайерас описал, как несколько выживших после партизанского восстания 1960‐х годов и последовавших репрессий перегруппировались в Мексике и решили вернуться в Гватемалу, чтобы на этот раз «сделать всё правильно», создав прочную базу поддержки перед возобновлением вооружённой борьбы. Небольшая группа пересекла границу с Гватемалой в начале 1972 года в районе тропического леса Икскан, где первые колонисты лишь недавно основали поселения.

Кооперативы оказались благодатной почвой для организации. «Повстанцы говорили на языке, схожем с речью священников, монахинь, студентов, социальных работников и политических активистов в высокогорьях. Этот опыт мог быть воодушевляющим, полным надежд и вдохновляющим». Жители деревень осторожно сотрудничали с оборванцами, приходившими в село просить еду.

Медленно, к концу 1973 года, группа приблизилась к старым высокогорным деревням ишиль. Как и во многих деревнях высокогорий, Католическое действие и крестьянские организации принесли в сёла новые идеи и новые экономические перспективы, которые вовлекли многих молодых людей.

К началу 1975 года, по словам Пайераса, «постоянный поток крестьян искал наши местные ячейки, неся с собой древнее бремя обид». Через два года EGP начала «вооружённые пропагандистские акции», то есть небольшие военные операции, «ограниченные настолько, чтобы реакция противника не превышала ни того, что люди были готовы понять, ни того, что мы были способны выдержать и защитить на местном уровне».

EGP выбрала эффектную акцию, чтобы публично заявить о своём существовании: убийство Луиса Аренаса, Тигра (или Ягуара) Икскана, крупного кофейного плантатора, основавшего свою плантацию там после переворота 1954 года и печально известного в регионе экспроприацией общинных земель и жестоким обращением с рабочими. Пайерас описал, как небольшая партизанская группа проникла на плантацию в день выплаты жалованья, когда рабочие собрались получить деньги. «Стоя перед управляющим, похожий на хищную птицу, хозяин земли пересчитывал монеты и разворачивал несколько смятых банкнот» – и тут партизанский отряд, застигнув его врасплох, мгновенно застрелил его.

Не веря своим глазам, толпа нервно слушала объяснение на их собственном языке, которое мы тут же предложили. По мере того как обвинение перечисляло несправедливости и хищения Аренаса, из толпы начали раздаваться голоса, перебивавшие говорившего и добавлявшие собственные оправдания казни этого человека. Наконец из глоток, привыкших веками только к молчанию и стонам, вырвались крики радости, и словно древним боевым кличем, единым голосом они скандировали с нами наш лозунг: «Да здравствуют бедняки, смерть богачам».

Так это видел Пайерас. Антрополог Дэвид Стоулл указывает, что не все рабочие плантации были местными жителями, потерявшими землю. Некоторые были мигрантами-ладино и индейцами, для которых плантация была единственным источником дохода. Эти мигранты «скорее всего вспоминают дона Луиса с ностальгией… Вместо того чтобы примкнуть к революции, [мигранты] стали главной опорой контрповстанческой кампании армии».

Реакция армии была жестокой и направленной против всего населения региона: одна деревня за другой оккупировались, заподозренных в сотрудничестве пытали, избивали и убивали. Крестьяне бежали из своих сёл, некоторые пробирались в партизанские лагеря, где, писал Пайерас, «меньше чем за неделю наше членство утроилось», и «вдруг зазвучали четыре или пять разных диалектов». Укрепившись за счёт притока местных жителей, кампания вооружённой пропаганды расширилась до «взятия» деревни: жители собирались вместе, им объясняли цели борьбы и осуждали зверства армии, после чего партизаны снова исчезали в сельской местности.

Пайерас спокойно сообщал, что «хотя партизаны в горах не понесли потерь, они были значительными среди наших организованных сторонников в деревнях». Контрповстанческие зачистки между 1981 и 1983 годами убили тысячи, а десятки тысяч бежали, когда их дома сжигали, а деревни уничтожали. «Армия сожгла все деревушки и хутора за пределами трёх городов» Ишиля, сообщал Стоулл. В деревне за деревней «армейские подразделения расстреливали, рубили или сжигали заживо тысячи безоружных мужчин, женщин и детей». Население региона сократилось вдвое.

Рассказы выживших упоминают избиения, изнасилования, пытки и чудовищное насилие. Многие бежали из городов, которые были оккупированы и поставлены под военное управление. За массовыми убийствами следовала тактика выжженной земли: сжигались дома и кукурузные поля, что делало возвращение невозможным. «Армия сожгла всё. Поэтому мы остались в горах», – вспоминала одна выжившая.

Некоторые из бежавших в итоге переорганизовались в Общины сопротивляющегося населения в районах вне правительственного контроля. Десятки тысяч жили годами в укрытиях, в почти постоянных скитаниях, под непрестанным преследованием армии. «Они бомбили всю гору. От этих бомб погибло много людей. Много людей умерло от голода», – просто сообщил другой свидетель.

Дальше на севере, в тропическом лесу Икскана, в кооперативе Санта-Мария-Теха, где работала антрополог Беатрис Манц, более 50 человек из 116 семей, составлявших деревню, присоединились к EGP в 1970‐х годах. Когда военные и эскадроны смерти обрушились на кооперативы, некоторые из иностранных священников бежали из региона. У большинства жителей не было выбора. Как один из них рассказал Манц: «Некоторые даже думали вернуться в высокогорья, но как они могли, учитывая тамошнюю нищету? Так что никто не вернулся».

К тому времени, когда EGP прибыла в южный Киче в конце 1970‐х годов, как позже сообщила официальная комиссия по установлению истины, спонсированная церковью, «большой процент населения ждал её… Политические кадры и бойцы EGP были всё более изумлены ошеломляющим приёмом и скоростью, с которой население самоорганизовывалось». Народные организации, такие как CUC, мобилизовались в поддержку партизанских действий. В течение 1980 и 1981 годов «партизанский триумфализм» рос по мере того, как народные восстания распространялись по всей стране, и многие верили, что революционная победа близка или, по крайней мере, возможна, несмотря на жестокость реакции армии.

Виктория Санфорд, исследовавшая массовые убийства в десятках общин, писала, что в каждом случае была история организации через Католическое действие, кооперативы, проекты помощи после землетрясения и другие. В некоторых, но не во всех случаях партизанские организаторы участвовали тайно или открыто в жизни деревни. Но схема армейских атак на деревенских активистов, за которыми следовали оккупация, массовое убийство, а затем сожжение деревни и её полей, преобладала почти в каждом случае.

«Жителей деревни не обязательно было подозревать в симпатиях к партизанам, чтобы напасть на них», – объяснял Ричард Уилсон. «План состоял в том, чтобы терроризировать всё коренное население и отделить его от партизанских отрядов. Особенно были нацелены деревни с развитыми местными институтами, такими как кооперативы или школы… Армия считала, что такие деревни потенциально могут симпатизировать революционерам, и этого было достаточно, чтобы оправдать их уничтожение. В ходе рейдов армия поджигала дома, сжигала или вырубала посевы и убивала скот… Армия создала ничейную землю, обезлюдевшую, лишённую посевов и домашних животных, между милитаризованными городами и партизанскими джунглями».

Для армии индейские жители деревень, выжившие в резне и те, кто нашёл убежище в горах, автоматически были подрывниками. Начиная с региона Ишиль, десятки тысяч были захвачены и согнаны в новые «показательные деревни», в итоге созданные в четырёх «полюсах развития» по всему высокогорью, чтобы «милитаризировать сельские общины на основе непомерного уровня контроля… над населением, считавшимся социальной базой партизан». Переселённые деревни укреплялись новыми дорогами и базами, которые должны были создать присутствие армии в контролируемой партизанами сельской местности.

Генерал Хосе Эфраин Риос Монтт, набожный христианин-евангелист с тесными связями с военной верхушкой и крупными земельными владениями на севере, пришёл к власти в результате переворота 1982 года. Риос Монтт сократил более заметное на международном уровне насилие в городах, но усилил нападения на индейское высокогорье. Он институционализировал и расширил систему показательных деревень, реализуя свою программу «оружие и бобы». Жителям деревень давали работу, жильё и еду, но фактически заключали в тюрьму в их же деревнях под военным контролем.

Из северного Киче контрповстанческая борьба распространилась через индейские регионы на юг и запад. К 1983 году около 80 процентов коренного населения высокогорий в Уэуэтенанго, Киче, Чимальтенанго и Альта-Верапасе были вынуждены покинуть свои дома хотя бы временно. К тому времени, как кровопролитие пошло на спад в конце десятилетия, было уничтожено более 600 деревень, убито 200 000 человек и 1,5 миллиона были перемещены. Около 150 000 бежали в лагеря беженцев через мексиканскую границу, другие – на удерживаемые партизанами территории в горах. В 2013 году Риос Монтт был признан виновным в геноциде населения майя.

Многие армейские солдаты тоже были майя, вынужденными нападать на деревни, похожие на их собственные. Будучи похищенными или насильно завербованными в подростковом возрасте, они подвергались жестокому обращению и индоктринации с антииндейским расизмом. «Армия убивает часть твоей идентичности, – объяснил один бывший рекрут. – Они хотят сломать тебя и сделать из тебя нового человека. Дикого человека. Они внушили мне желание убивать».