Дни в джунглях. Гватемальские партизаны против латифундистов

В те дни мы совершили одно из трех великих изобретений: кукурузную муку. Первым, естественно, был нейлон. Без этого материала просто невозможно жить в мире, где девять месяцев в году идут дожди. Чтобы открыть третье – резиновый сапог – потребовалось еще несколько месяцев хождения с ногами, промокшими с утра до ночи. Изобретение, о котором мы говорим, состояло в следующем: используя ручную мельницу, которую легко достать в крестьянских районах, мы дробили зерна кукурузы. Затем, в несколько проходов, получали относительно тонкую муку, варка которой на огне заметно сокращала традиционное время приготовления кукурузы и сильно уменьшала объем потребления. В виде вареной муки поглощается большое количество воды. Хотя эта система экономила время и зерно, имея несомненные преимущества для мобильности, уровень недоедания среди бойцов заметно повысился. Как мы позже убедились, систематическая охота была способом обеспечить партизан значительными добавками белка; но в то время у нас было мало возможностей для этого занятия, и еще не было много опытных охотников. Однако добытых время от времени зверей пожирали почти целиком, потому что, за исключением перьев, когтей и одного-другого трудноусвояемого хряща, все остальное варилось сообща, а затем делилось поровну, включая кости. Они, зажаренные на углях, являются первоклассной пищей во времена голода.

На второй неделе похода с нами случилось небывалое. Однажды, вскоре после пересечения реки Пьедрас-Бланкас, члены разведывательного патруля нашли сверток, покрытый нейлоном, висящим на дереве. Тщательно осмотрев место, мы обследовали окрестности. С юга на север шла просека, прорубленная не более трех месяцев назад. Срезы заканчивались у деревянных опор, где и находилась таинственная находка. Устроив засаду, мы долго лежали в засаде. Спустя, возможно, час, приняв все меры предосторожности, мы приблизились к свертку и осмотрели его. Он был тщательно завязан, и изнутри исходил безошибочный запах домашней провизии. Это и вправду были припасы, оставленные там по неизвестным нам причинам. Там была соль, вареные яйца, молотый перец и тотопосте на несколько дней. Это могла быть еда, принадлежавшая тем, кто прорубал просеку и временно отсутствовал в этом районе; но также возможно, что это была вражеская уловка. Кто‐то из патруля, движимый желудком, не исключал полностью, что эти припасы могли быть оставлены для нас сочувствующими крестьянами. К острому предположению он, конечно же, добавлял предложение принять дар и немедленно его уничтожить. Однако в этот раз мы удалились, ничего не тронув, и доложили о случившемся. На следующий день, после совещания и принятия соответствующих решений, мы вернулись на место и забрали вещи. Привязав к пустой веревке, завернув в кусочек нейлона, записку, где объясняли, кто мы и какова причина нашей борьбы, а также точную сумму того, что забрали. Как мы узнали месяцы спустя, вещи действительно принадлежали группе рубщиков просеки, которые, вернувшись на место, нашли наше послание и деньги. Этот маленький случай стал лучшей визитной карточкой партизан, поскольку история о нашей честности передавалась из уст в уста и со временем вышла за пределы джунглей.

После этого события мы несколько дней шли на восток, всё еще в химерическом измерении карт. Вертолетные облеты не прекращались ни на миг, поэтому мы передвигались с величайшей осторожностью. Кроме настойчивого шума военных моторов, единственным, что нарушало тишину в тех местах, были внезапные стада пекари и отдаленный гомон стай попугайчиков. Иногда мы находили огромные упавшие сейбы, чьи могучие стволы были гораздо длиннее нашей колонны. Мы больше не видели солнца и начали терять чувство времени. Мы были первыми, кто прошел здесь за несколько столетий. Время от времени, когда мы копались в перегное по естественной нужде, мы откапывали индейские черепки. Это были маленькие свидетельства того, что в прошлом эти широты были обычными путями великих человеческих миграций. Мы вставали на рассвете, под всеобщий птичий гам, и продвигались весь день в молчании или почти не разговаривая. У нас было достаточно времени, чтобы поразмыслить, чтобы разобраться в наших самых сокровенных классовых мотивациях. О чем каждый думал в течение бесконечного дня? Мы были мозаикой кровей и социальных происхождений. Лачо, Хорхе, Хулиан и Марио принадлежали к этнической группе ачи. Несмотря на языковые и культурные связи, они не составляли группы. Лачо не давали покоя загадки и злоключения индейской идентичности посреди враждебной и одновременно желанной культуры. Других, возможно, эти вещи не так сильно тревожили, и они, вероятно, чаще останавливались на элементарном осознании того, что люди организуют и фрагментируют мир, движимые материальными интересами. Чаках, Торибио, Атилио, Хакобо и Эфраин были побережниками, более или менее эксплуатируемыми. Каждого из них товарная экономика региона поставила в разное положение и заставила думать по-разному. Собственность, ручной труд, чтение, детская нужда и общая беда под законами частной собственности разделяли их, объединяли и в конечном счете привели к тому, что они восстали вместе. Алехандро и Минче были из восточных регионов; оба происходили из крестьянства и немного различались по достатку. Очень бедный первый, зажиточный второй, будучи семенами одной земли, стали разными видами. Алехандро был щедрым апельсиновым деревом, Минче – кактусом с труднодоступными плодами. Себастьян, Виктор, Эдгар и Бенедикто пришли из городов и приобрели там знания и груз. Первые убеждали их, что материя находится в движении; вторые мешали им менять свое революционное состояние с той же быстротой. Нас было пятнадцать, и только время заставит каждого принести свои плоды. Руководство было коллективным, и его осуществляли ветераны Сьерра-де-лас-Минас и прежнего городского сопротивления. Однако один из них, Виктор, упорно ориентировался в джунглях с помощью компаса и карт прошлых горных хребтов, в том направлении, куда эта партизанская группа никогда не должна была вернуться. Он умел руководить нашими небольшими военными силами на местности; но в его кругозоре всегда отсутствовала перспектива партизанского движения как зародыша, который должен быть одновременно армией и политической организацией. Он никогда не понимал, что мы тут не просто для того, чтобы отстаивать его имя, оппортунистически возвеличенное и направляемое заинтересованными лицами после смерти команданте Луиса Турсиоса Лимы, а для того, чтобы построить новую правду. Мы догадывались, что впереди нас ждет слишком много новых событий, и знали, что историю делают коллективы, а не отдельные личности.

Тогда мы обнаружили, что в джунглях время подчиняется расписанию шумов. Когда солнце поднималось и смолкала утренняя суета, оставался только плач спумуй. В некоторых местах рев обезьян-ревунов или крики краксов в полете отмечали линию горизонта. Это было время, когда мы останавливались, чтобы съесть то, что оставили от завтрака. На закате поднимался последний скандал попугаев и ара; это был час, когда нужно было собирать хворост, разводить огонь и развешивать гамаки. Начинали часы, когда воздушные виды замолкали и начинали звучать ночные млекопитающие. Влажная тропическая ночь наполнялась визгом носух, кашлем кошачьих лемуров и самокритикой бойцов. У рек до рассвета мера времени зависела от перемежающейся песни козодоя. На следующий день – тот же самый распорядок. По мере продвижения мы оставляли позади большие деревья с гомоном обезьян. Через несколько недель того же зоологического расписания джунгли начали казаться нам океаном, без определенных маршрутов и точек прибытия. Позади нас оставалось лишь порхание больших лесных бабочек.

Через месяц после пограничной акции мы достигли пойм реки Шакльбаль. В истории партизанского движения это было памятное место, потому что там мы нашли первые признаки населенных мест. Мы нашли деревце дикого апельсина в полумраке леса с календарем цветения, сбитым из-за недостатка света. В самый разгар февраля на нем еще держались тощие плоды прошлого года. Торибио убил на этом месте двух оленей. Мясо этих животных и несколько краксов, сбитых в окрестностях, облегчили упорное недоедание тех дней. Пройдя полджунглей, мы были голодной армией в лохмотьях. Бледность, свойственная тому, кто долго не получал солнечного света, и характерный запах того, кто копит пот на одежде, отличали этот отряд теней, двигавшийся по инстинкту. Большинство из нас были кожа да кости и выполняли дневные переходы почти как способ забыть о навязчивом голоде. Запас кукурузы подходил к концу; сахара оставалось на один-два дня, не больше. Масло кончилось на прошлой неделе. Накануне мы повалили целый лес, чтобы добыть мед из ульев, но, к несчастью, питательная сила этого дикого продукта вызвала у нас боли в желудке и неудержимый понос. Если бы в те дни мы не достигли первого поселка, положение партизан стало бы чрезвычайно тяжелым. Однако близость населенных пунктов означала для нас и возможность столкновения с вражеской армией. Это затишье могло означать лишь то, что правительственные солдаты ждут нас в обжитых местах. К надежде и риску, перемешанным вместе, добавлялась неопределенность из-за народной реакции. Алехандро, иногда учитывая нашу малочисленность, имел обыкновение пророчить, что не за горами тот день, когда за нами пойдет длинная колонна рекрутов, потому что его всегда отличала безграничная вера в народ. Но он же часто рассказывал о сценах крестьянского ужаса, свидетелем которых он был в деревнях Сакапы во время антипартизанских наступлений армии в 66–67 годах. Он видел горящие ранчо и крестьян-пособников, которые тогда избегали присутствия партизан. Поэтому по мере того как мы продвигались и находили признаки обитаемых мест, внутреннее напряжение в каждом росло. И всё же мы осознавали, что живем прекраснейшим приключением в нашей жизни.

В день, когда кончилась кукуруза, мы вышли на просеку, прорубленную два года назад. Накануне мы перешли вброд Шакльбаль и шли на юг в поисках поселка, обозначенного на карте всего лишь точкой. В то утро мы пошли по тропе на юго-запад, снова приближаясь к реке. После полудня, недалеко от берега, мы обнаружили заросший банановый сад. Внезапные крики сорок постоянно держали нас в напряжении. Тропинки оттуда были вполне видны и уходили на юг. Однако в тот день темнота помешала нам продолжить путь, и мы повесили гамаки возле старого лагеря рубщиков, в районе манако. Перед сном мы сожрали последние порции оленины и остатки риса, прибереженные на самый крайний случай. На рассвете мы снова двинулись в путь, и с этого момента удвоили осторожность, так как было очевидно, что мы приближаемся к какому‐то жилому пункту. Отпечатанные в грязи, сохранившиеся во влажном полумраке джунглей, мы нашли первые следы обутой ноги, хотя и очень старые. Поверх них различались отпечатки лап сопровождавших собак. В полдень авангард доложил, что на маленькой прогалине у тропы обнаружил покинутое ранчо, внутри которого рос куст чили с плодами. Столбы были выбелены птичьим пометом, а в окрестностях виднелись только следы диких животных. Старая наезженная тропа уходила на юг, извиваясь через старые леса, которые отзывались эхом, когда мы натыкались на какой‐нибудь ствол.

В первые часы дня пришло известие, что авангард наткнулся на дома. Мы получили приказ устроить засаду на обочине тропы, уже регулярно используемой. Всё, что мы могли разглядеть в деревне, – это яркий свет, который производила прогалина, и кое-где старые топорные срубы. Был час глубокой тишины в джунглях, едва нарушаемой осторожными движениями птиц в высоких ветвях. Мы ждали долгое время, слушая биение своих сердец. Затем мы услышали со стороны деревни пение петуха. Это был первый раз за месяцы, когда этот приятный горн достиг наших ушей. Мы переглянулись взглядом, в котором было одновременно что‐то от страха и от радости. Вот они, наконец, бедняки нашей страны; но мы не знали, каким будет их ответ. По мере того как время ожидания тянулось, мы различали новые звуки: кудахтанье кур, далекие удары мачете, знакомые женские голоса, созывающие домашнюю птицу. Внезапно раздался резкий и интенсивный собачий лай. Для тех, кто ждал с замиранием сердца, это был недвусмысленный знак того, что наши товарищи заговорили с жителями поселка. Мы знали, что в этот момент решалась, к добру или к худу, судьба партизанского отряда. Последующие минуты были предельно напряженными, но по походке и по выражению лица товарища, пришедшего нас информировать, мы сразу поняли, что всё обошлось хорошо. Новости и вправду не могли быть лучше. Разведка вокруг поселка нашла только следы несколькихдневной давности и никаких признаков присутствия врага. Когда они подошли к домам, худощавый парень с густыми бровями и зычным голосом, ничуть не удивившись одежде и оружию тех, кто к нему обращался, приветствовал их по-дружески, сразу добавив, что накануне они говорили о нас. Всего было шесть семей, недавно обосновавшихся на этой маленькой прогалине, и по радио они узнали о пограничной акции. У них еще не было кукурузы, но они предоставили в наше распоряжение то немногое, что имели. В ту ночь мы собрали мужчин поселка, подробно объяснили им причину нашей борьбы и торжественно объявили, что мы победим.