- -
- 100%
- +
© Алин Пак, 2026
ISBN 978-5-0071-2986-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1: Долг
Зачем город погружается в ночь каждый день? Конечно, чтобы заняться страстной любовью с табачным дымом, саксофоном и кинематографом — в дворцах и дешевых кинотеатрах, где за горсть монет можно было хотя бы на пару часов забыть своё имя.
Именно так встретили ночь на 27 октября 1927 года детектив Фрэнк и его подружка-телефонистка Эвелин.
Сначала они отправились в кино — девушка мечтала об этом с тех пор, как увидела на афишной тумбе рекламу с любимой актрисой. «„В объятиях роковой ошибки“ В кинотеатрах с 20 октября!».
В зал зашла сначала она, заняв место на самом последнем ряду. А он присоединился, когда уже погасили свет. Был у них один общий секрет — они же сами друг у друга. А, как известно с давних времён, нет близости интимнее, чем разделение секретов.
Эвелин работала на центральной телефонной станции. За хорошую оплату она смирилась с длинным списком правил. Вот парочка из них: не выходить замуж, не ставить под угрозу конфиденциальность клиентов. А отношения с детективом возможно нарушили бы первое правило, и точно нарушали второе.
Да и Фрэнк, не скрывая отношения, сильно подставил бы Эвелин. Никому не было дела, чем они занимаются и как часто встречаются, но все коллеги и враги тут же заклеймили бы её информатором.
Он огляделся по сторонам и взял её за руку:
— Как прошёл день?
— Тссс, — она легонько толкнула его в плечо. — Давай смотреть уже!
Мужчине же больше нравилось не смотреть фильмы, а наблюдать, как его дама смотрит фильмы. Он восхищался её эмоциями. Или всему виной работа в полиции, или абсолютная влюблённость, но Фрэнк подмечал все мелочи — как быстро и нежно краснеют её щеки, как свет экрана впадает в ямочки у губ. Спросите его, сколько у Эвелин ресничек на каждом глазу, и он даст ответ.
После, чтобы обсудить просмотренное, молодые люди отправились в подпольный бар пропустить по стаканчику.
Выходя из кинотеатра, Эвелин натянула на голову фетровую шляпку клош, спрятав глаза под тёмно-багровый козырёк.
Октябрь выдавался сырым и безнадёжным. Город тонул в жёлтом смоге. И даже мелкий дождь, который то ослабевал, то набирал силы, уже четвёртые сутки не мог побороть густую пелену. Всё, чем он занимался — так это задумчиво качал неоновый свет от вывесок ресторанов, театров и отелей в отражениях лужиц.
В такую погоду город выглядел ещё загадочнее. Окна зашторены плотными занавесами и почти за каждой дверью прячутся тёмные, грязные тайны. Конечно, делают они это не только в октябре и не только во время дождя. Но, промокшему до ниточки, замёрзшему человеку, то и дело мечтающему о тепле и сухости за дверьми больших зданий, легче нарваться на проблемы. Дождь заставляет нас идти туда, куда мы никогда не думали, что пойдём.
Владельцем заведения, о котором простые граждане не могли сказать ни слова, а стражи порядка зачитать серьёзный, и уж очень длинный, монолог, был другом Фрэнка.
В душном помещении этакий туман — густой дым сигар — прогуливался от столиков и барной стойки до сцены. Громкий смех сливался с весёлым дуэтом банджо и пианино.
Руки у Фрэнка сами по себе были сухими и грубыми, но, когда он касался Эвелин — они тут же смягчались и начинали потеть. Иногда он сам не понимал, как может касаться её и при этом не превращаться в лужицу или пар.
Эвелин же считала, что руки Фрэнка всегда были тёплыми и потными.
— А мы успеем потанцевать? Я вчера купила туфли в новом универмаге и хочу побыстрее их разносить! Они ужасно натёрли мне пятки.
— Конечно, успеем, дорогая! Обязательно потанцуем.
Начали они с барной стойки. Пара поздоровалась с владельцем-барменом.
— Как поживаешь, Артур?
— Отлично! А вы, ребята? Где сегодня были?
— В кино! — радостно воскликнула девушка.
Фрэнк улыбнулся и поцеловал её в щёку.
— Это прекрасно. Хочу послушать о фильме, но прежде, скажите, чего желаете выпить?
— Бурбон? — спросил у Эвелин Фрэнк. Девушка кивнула. — Бурбон, Артур.
Артур улыбнулся и полез под стойку. Хороший, настоящий бурбон отливался только знакомым и только по праздникам. Именно праздниками и были все свидания не в квартире Фрэнка.
Эвелин старалась приезжать к нему как можно чаще. И её радовала каждая минута, проведённая вместе, кроме последней. Докуривая сигарету и натягивая на себя панталоны, она говорила уже заученную фразу: «Как же я устала сидеть здесь, выйти бы с тобой хоть куда-то».
А когда они наконец-то выбирались в свет, то скорее спешили вновь оказаться наедине в родных четырёх стенах.
Фрэнк познакомился с Эвелин три года тому назад, когда занимал должность пониже. Он пришёл на центральную телефонную станцию по приказу сержанта, чтобы допросить телефонисток по одному щепетильному делу.
Именно Эвелин в тот вечер приняла звонок и невольно стала свидетелем преступления.
А позже, как шутил сам мужчина, она и сама стала преступницей — похитительницей сердец.
— Тебе завтра работать целый день, Фрэнк, — она взглянула на часы. — Пойдём к тебе?
— Чашка кофе ранним утром в твоей компании заменит сон. Я должен тебе танец!
Они смеялись и, то крепко прижимались друг к другу, то отходили в разных концы танцевальной зоны. Она жила в танцах — каждое её движение было отточено до идеала. А для него танцы — персональное кино. Только в движении под музыку он мог ощутить, как действительно бурлит, искрится жизнь и забыть, кто он, где находится. На несколько минут он переставал ощущать груз воспоминаний и работы. А, может, и не груз вовсе, а долг перед памятью и общественностью.
Как они вышли на танец, музыка начала ускоряться, становиться всё безумней и веселее. Но, как и у жизни, да и любого произведения, есть конец.
Почувствовав, что играют последние аккорды, Эвелин подбежала к Фрэнку и прыгнула ему в объятия. Он кружил её до последней ноты.
— Разносились туфли? — он опустил девушку и провёл по своей голове рукой, дабы подправить взъерошенные волосы.
— Думаю, да, — не отводя от него глаз, она аккуратно поправила прилипшее к коже шелковое платье.
Но ночь, в отличие от разговоров, не заканчивалась. Оказавшись в квартире Фрэнка уже сотый раз, Эвелин медленно раздевалась. Было ощущение, что она проводит Фрэнку инструктаж по освобождению пылающего тела из тугих красивых тряпок.
Начинался их джаз и заканчивался поцелуем Эвелин в большой шрам на плече Фрэнка.
Она сделала это ещё в первую их ночь, отчего мужчину окатила неприятная, холодная дрожь.
— Прости. Я не хотела напоминать тебе о том, что ты пережил.
Он не помнил, как получил шрам, и был этому только рад. В его памяти и без того хватало тяжёлых воспоминаний — общих для него и других ветеранов.
— Ничего, — он погладил её по волосам. — То, что было — то было. И только нежность может излечить боль.
С тех самых пор Эвелин «ухаживала» за его израненным телом и надеялась, что, когда-нибудь, его израненную душу перестанут мучить кошмары.
— Чертовски люблю видеть тебя уставшим и счастливым, — она снова поцеловала темный, глубокий шрам, а после погладила его.
— Именно ты меня таким и делаешь, Эви, — он задержал её руку на своём плече.
Она легла и прижалась к его спине.
— Жаль мы не можем съехаться, Фрэнк.
— Капитан сожрёт мой значок, — его смех перешёл в легкий кашель. Пришлось приподниматься с кровати. — А тебя уволят.
Девушка тоже привстала. Длинная, тонкая ручка потянулась к пачке сигарет в простынях.
— Вот бы твой капитан подавился значком, а моя надсмотрщица телефонной трубкой.
Он взглянул на неё вновь. И каждый его взгляд ощущался первым. Будто бы он раннее никогда не видел нежные, бледные черты её лица.
— Жизнь стала бы однозначно легче.
Вот только планы у, этой самой, жизни были совсем другими…
Проснулись Фрэнк и Эвелин в тёплых объятиях друг друга. Ему потребовалось два таких утра, чтобы запомнить запах её кожи, а ей — три, чтобы запомнить его. От Эвелин пахло сладким парфюмом, шампунем и пудрой. А от Фрэнка табаком, хлопком и… чем-то непонятным, но приятным.
Некоторые запахи въедаются в память лучше слов, а то и действий. Наверное, именно они и станут единственным напоминанием о том, каким был мир до утра 27 октября.
— Как же не хочется вставать, — пробубнил он.
— Заварю нам кофе.
Эвелин короткими, прыгающими движениями направилась на кухню. В каждом еле слышном столкновении голой стопы с тёмным деревом были отголоски вчерашнего чарльстона и неподдельного счастья.
Она знала кухню Фрэнка даже лучше, чем свою. Она достала из нижнего шкафчика у просторного окна перколятор, полный мешочек кофейных зёрен и кофемолку.
Всыпав ароматное кофе в воронку небольшой металлической коробочки, девушка закрыла крышку, прижала кофемолку одной рукой к столу, а второй принялась со скрипом и хрустом крутить ручку.
За это время она успела напеть припев любимой песни.
Когда перколятор уже оказался на плите и начал издавать знакомые смешные звуки «плёп-плёп-плёп», Эвелин заглянула в холодильник.
Достав сливки и определив их срок годности обонянием, она вернулась в спальню. Фрэнк всё лежал и смотрел в окно.
Над городом стремительно собирались тучи. Явно хотели обсудить какие-то важные дела и поскандалить, облив каждую живую душу литром воды. И на практике, такое привлекает ещё и молнию, желающую поиграть в жмурки.
— Сколько сахара, сколько сливок?
— Эви-и, — протянул он с довольной улыбкой. — Ты же всё это знаешь.
— Да, — девушка-хищница загадочно, украдкой подошла к кровати. Она провела своим указательным пальцем по краю его уха. — Просто, грех не найти повод, чтобы заговорить с тобой.
Но Фрэнк тоже был хищником. Он неожиданно быстро приподнялся, вцепился в талию Эвелин и упал с ней на кровать.
Сначала девушка закричала, а потом начала смеяться.
Ох, и казалось, было суждено, чтобы её смех сменился звуками поцелуев. Но перколятор не отказался от своего звёздного часа и завизжал.
— Кофе! — вскрикнула она, вскочила и уже не с лёгкостью, а в панике побежала на кухню.
Пока Фрэнк восхищался энергичностью Эвелин, вернёмся в светлый июньский день…
У Эвелин выходной. Она вскочила со скрипучей кровати и побежала в маленькую-уютную гостиную выбирать музыкальную пластинку. Настроение было задорным, прям как «Ain’t She Sweet». Уже в следующее мгновение игла аппарата зашуршала, и вся квартира погрузилась в мажорное звучание.
Девушка отправилась на кухню.
Лето не радовало её по одной причине — сменой льда в ледяном ящике каждый чёртов день. Открыв дверцу «комода», Эвелин бросила сердитый взгляд на поддон под ним — благо, талая вода ещё не начала переливаться через край. Она достала одно куриное яйцо и брусок сливочного масла в пергаменте. Мечта купить холодильник с каждым днём становилась всё ближе по необходимости, и дальше по деньгам.
Отрезала два ломтика белого хлеба. Чиркнула спичкой, и конфорка газовой плиты вспыхнула синим пламенем. Эвелин опустила на газ специальный тостер — жестяную пирамидку с дырочками. Через пару минут, покачивая бёдрами в такт весёлому джазу, она щедро смазала чуть подгоревший тост маслом, а затем разбила яйцо над раскалённой чугунной сковородкой.
Песня закончилась до того, как Эвелин успела снять яичницу на тарелку. Да и всё бы ничего, но одновременно с этим раздался стук в дверь и звонок телефона.
Она еле слышно зарычала, направляясь к двери.
— Кто там? — грубо кинула она, уже зная ответ. Конечно, не доставщик льда!
— Это я, — жалобный мужской голос за дверью прозвучал смутно и пьяно.
Как-то, чёрт побери как, Маркус — брат Эвелин, всегда чувствовал зарплату сестры.
Она чуть приоткрыла дверь.
Не открывала бы её вовсе. Просто не так их воспитали родители.
— Чего тебе?
— У тебя так вкусно пахнет. Ты готовишь завтрак?
— Да.
— Я тоже проголодался. А денег на хлеб нет. Дашь в долг?
— Маркус, у меня нет денег. Я могу угостить тебя хлебом.
— Да нет, не буду я обгладывать свою сестру. Просто дай монеток на хлеб.
— Ты же пропьешь их.
— Кто сказал?
— Я, Маркус. Тебе дать хлеб?
— Нет. Не нужны мне твои подачки. Обойдусь.
Он развернулся и начал стремительно идти по лестнице вниз.
— К тебе зайти сегодня? — крикнула вслед.
— Нет! — эхо ударялось по ступенькам, стенам, чтобы нанести удар по голове девушки.
Эвелин со стуком захлопнула дверь.
Телефон всё это время требовательно дребезжал. Почему-то девушке этот звук уже напоминал пожарную сигнализацию. Может, из-за резкого запаха на кухне? Да, наверное, из-за него.
— Яичница! — в панике вскрикнула она.
Она побежала на кухню, схватила со стола полотенчико и, словно передавая ему эстафету, кинула тряпку на раскалённую ручку сковороды. Масло превратилось в едкую гарь, а яйцо намертво обнялось с дном тёмной, круглой луны. Кашляя и слезясь от дыма, Эвелин отшвырнула сковороду с её новой пассией на холодную конфорку и бросилась обратно в гостиную, где всё ещё надрывался телефон.
Взявшись за тонкую металлическую стойку аппарата, она прижала к уху телефонный рожок и, пытаясь сохранять спокойствие, дружелюбно сказала:
— Слушаю.
— Эвелин! Это Клара. Не разбудила тебя?
— Конечно, нет! — на самом деле она хотела ответить: «Да от твоей настойчивости даже мертвец оживёт. Так ещё и под новым именем».
Клара была коллегой Эвелин.
— Ты ведь пойдёшь на вечеринку Эллы? Может, выпьем кофе и пойдём в универмаг за новыми платьями?
— Я бы с удовольствием, но коплю на новые туфли. Они мне важнее всяких платьев, знаешь же. Может, лучше посмотрим на рынке?
— Договорились! Я обмажу пальчик машинным маслом отца, за брак отдадут дешевле.
Эвелин хихикнула, только от представления, как Клара будет с невинным лицом доказывать торговцу, что это жуткое пятно уже было на шелке.
— Только там не улыбайся и уж точно не смейся!
— Ты неисправима.
Маркус тем временем быстро шагал по улице. Он забыл надеть шляпу и, в угоду своему «тёпленькому» состоянию, не мог понять, почему солнце не даёт прохода, греет макушку и ослепляет глаза.
Он жил в нескольких кварталах от Эвелин, в квартире их почивших родителей. Девушка, видя не просыхающего брата, решила рискнуть. За свой покой и умиротворение она в месяц платила ровно недельную зарплату. Такие расходы ощущались, но, в отличие от покупки одежды, поездок на трамвае и даже еды, спокойный сон без криков брата в третьем часу ночи был бесценным!
Маркус был писателем. Или, хотел быть. Иногда он употреблял и первую, и вторую форму предложений, в зависимости от своего состояния.
Все издательства в городе уже прознали молодого человека, как настырного, непонятливого и гордого автора, который свой талант реализовывал исключительно в том, что хлестал редакторов бранными словечками.
И пусть каждый отказ вонзался в сердце острым лезвием, убить его мечту этим бумагомарателям было не под силу.
У него была возможность пойти в пальповые журналы, где каждое слово стоило копейку. Хоть бы смог наскрести на жизнь. Но, и тут гордость щекотала всё тело. Он считал, что создан для высоких, мировых работ, а не каких-то второсортных детективов и ужасов.
Маркус доковылял до пекарни-кофейни напротив своего жилища. Запах внутри стоял бодрящий и убаюкивающий — вот и очередная порция кофе варилась, и горячий хлеб с булочками манили за собой, нет, не голодных, а скорее ненасытных.
Посетителей внутри было всего трое. Каждый сидел за отдельным столиком и попивал кофе, пытаясь отсрочить начало рабочего дня.
— Доброе утро, Дэ-э-вид, — протягивая имя владельца, он расставил руки в стороны, будто встречал старого друга.
«Старый друг» недовольно сжал губы и напряг лицо, что появились очертания глубоких морщин и заломов.
— Чего тебе, Маркус? Без денег ничего не дам.
— Но я голодный. Мне нечего есть. Издательство опять отказало.
— И денег нет, получается?
— Дэйв, мне всего лишь хлеб. Хоть вчерашний. Хоть полусырой.
— Ни того, ни другого нет. Ищи в помоях.
— Ну не поступай ты так со мной, пожалуйста. Сейчас я был у сестры. Отдал ей последние накопления. Сам же понимаешь, незамужней девушке тяжело с финансами.
— Кому ты тут затираешь? — усмехнулся он. — Иди проси у тех, кто угощает тебя выпивкой.
Они и не заметили, как к ним подошёл высокий, худой мужчина в тёмном костюме.
— Извините, — встрял он. Злые взгляды Маркуса и Дэвида тут же устремились поймать жертву и спросить «чего тебе надо?»
Маркус узнал этого чертя. Ухоженный, приятный мужчина в выглаженной одежде уже год каждое утро заявлялся на кофе и мозолил глаза Маркуса, когда тот выглядывал в окно.
— Вам ещё кофе? — прогоняя спросил владелец.
— Нет, благодарю. Признаться, я уже опаздываю на работу. Извините, я случайно услышал Ваш спор. И, — он посмотрел на Маркуса: — Вы не будете против, если я куплю Вам хлеба?
Маркус улыбнулся.
— Спасибо большое, добрый человек.
Уже выходя из заведения, Маркус вновь поблагодарил незнакомца.
— Вы — ангел. Я посвящу Вам повесть.
— Ну что Вы! — он рассмеялся и постучал по плечу собеседника. — Вы — писатель? Это очень интересно.
— Да. Пока правда недооценённый.
— Меня зовут Уолтер. А Вас? Я здесь пью кофе каждое утро, потом неспешно иду на работу. Занесёте мне как-нибудь одно из Ваших произведений? Мне, как ценителю литературы, осточертели однотипные книги во всех лавках и магазинах.
— Я — Маркус. Приятно познакомиться, и, обязательно!
— Приятно!
Уолтер замялся, будто бы пытался что-то вспомнить. Потом его тонкие костлявые пальцы скользнули в карман брюк за портмоне. Он вытащил хрустящую купюру.
Было что-то во фразе «и глаза его полезли на лоб». Маркус никогда бы не использовал эту идиому в своих шедеврах. А я — использую.
Глаза Маркуса аж на лоб полезли! Настолько купюра была большой. Пятьдесят буханок хлеба или же четыре литра самогона!
— Возьмите, — протянул деньги Уолтер. — Прошу прощения, если смущаю Вас. У меня у самого младшая сестра — совсем маленькая девочка. Мама умерла при родах, а отец куда-то пропал. Поэтому, я прекрасно понимаю каким сильным и опасным может быть беспокойство о любимых. Первые несколько месяцев я утопал в море спирта, лишь бы стало чуть спокойнее. Надеюсь, Вы тоже сможете найти другой способ облегчения.
Зубы Уолтера на секунду сверкнули из-за томной улыбки.
— Спасибо. Я даже не знаю, что сказать. Вы нисколько меня не смущаете, Уолтер. Лишь вдохновляете и заставляете верить в самое хорошее.
— Прошу, не льстите! Мне пора. Хорошего Вам дня, Маркус! И много вдохновения!
Маркус шёл домой, крепко прижимая буханку хлеба к груди, прям как прижимал бы рукопись, прими её в печать.
Незнакомец не только накормил его — он признал его писателем. Он высказал негодование реальностью книжного рынка! И подкрепил тем самым самолюбие, ложь, притворяющуюся правдой.
Уже к обеду деньги Уолтера закончились. Маркус пропил их, как воду и был очень недоволен. Нет, не своим расточительством, а несправедливостью.
Почему его книги не принимает ни одно издательство?
Он бы заработал состояние!
Он бы кутил в самых высших кругах!
Он бы стал востребованным и одним из самых уважаемых людей на белом свете!
Бы, бы, бы-ы. Чего блеять как овца? Тем более, в современном 1927, когда можно просто пойти и взять в банке кредит?
Вернёмся в октябрь побыстрее. Фрэнк всё же опаздывает на работу. Правда, это больше беспокоит меня, чем его самого.
После кофе они всё же вернулись в постель. А грязный перколятор остался ждать должного к нему внимания в раковине. Его тоже можно было понять. Вспоминают только по утрам, потом ленятся чистить. А хотелось бы, чтобы любви и уважения было от Фрэнка столько же, сколько он уделяет Эвелин.
Их джаз закончился в момент первого грохота грозы. Девушка вновь поцеловала его шрам и скатилась, как ручей, дальше подушек, спрятав тело под одеяло.
— Ты опаздываешь, да?
— Я думаю как-то да оправдаюсь. Скажу, что отравился вчера. Или что-то такое.
Вид у Фрэнка всегда был немного больным из-за бледного, безжизненного оттенка лица и тёмных кругов под глазами.
— Капитан разве примет такую отговорку? Вы же все там детективы, чуете ложь.
— Ты слишком сильно в нас веришь. Да и не хочу думать о том, о чем можно не думать вовсе, Эви. Мои мысли в этой постели всегда одни и те же. Они о том, как эта квартира теряет весь шарм с твоим уходом.
И они оба поникли.
— Эви, вот бы нам перестать скрываться, переехать куда-то к морю и жить обычной жизнью. Ты хочешь этого?
Эвелин натянула одеяло до подбородка и устремила взгляд на серый потолок.
Она представляла, что жизнь у моря такая же красочная и волшебная, как дешёвые открытки с курортов. Пальмы, белый песок, жаркое солнце, прохладная вода, завораживающие закаты.
— Хочу, конечно же. Но эта мечта кажется несбыточной, Фрэнк. Сколько ещё людей в округе мечтают о домике на берегу? И сколько из них действительно становятся хоть на шаг ближе к ней? Молюсь, чтобы все эти мечтатели отстроили кучу одноэтажных домиков и оставили этот город исключительно — не шучу — исключительно нам.
Фрэнк хрипло засмеялся и перевернулся на бок, подперев голову ладонью.
— Исключительно нам?
Он потянулся к ней и мягко коснулся губами её холодный кончик носа.
За окном снова громыхнуло — видимо прям над крышей дома, потому что звук был ужасным, влюблённые аж вздрогнули.
— Но пока эти бедолаги не собрали чемоданы, разгребать их дерьмо придётся мне, — он нехотя откинул одеяло.
Прохладный ветерок пробежался по спине мужчины, заставляя его поёжиться. Ссутулив спину, он сел на край кровати и потянулся к стулу, где со вчерашней ночи мерзла его белая, мятая рубашка.
— О, и, ещё, — Фрэнк как-то оживился. — Чуть не забыл! Как же я мог забыть об этом?
Эвелин напряглась.
Фрэнк полез в карман, ещё свисавших со стула, брюк и достал ключи.
— Я думаю, ты уже знаешь о слежке всё и можешь спокойно приходить сюда сама.
— Ты уверен?
— Как ни в чем другом. Я буду рад тебе в любое время.
Тут он соврал. Он был уверен и в другом. Что хочет провести всю оставшуюся жизнь с этой женщиной, что готов уйти ради неё с работы, с которой обычно выносят ногами вперёд.
Опаздывал не только Фрэнк, но и дождь. Кажется, гром сегодня настолько не в настроении, что даже ливню страшно находиться рядом.
Фрэнк припарковал свой автомобиль у парадных дверей полицейского участка. Прям рядом с двумя очень разозлёнными, спорящими констеблями. Они размахивали руками, иногда забывая о сигаретах между пальцами.
На детектива они даже не взглянули.
Фрэнк поднялся по ступенькам, потянул на себя тяжелую дверь и подпрыгнул от удивления. Прямо за дверью, в вестибюле с высокими потолками его ждал капитан. Он был рослым, крупным, уже седым, но без единой морщинки.
— Кроуфорд! Какого хрена ты опаздываешь?! Живо за мной.
И сразу же начал уходить. Мужчина попятился за ним.
— Прошу прощения, капитан Грант. Съел вчера что-то не то.
Слышал ли он Фрэнка — непонятно. Но не вдумывался — это точно.
Все коридоры и уголки здания заняли взъерошенные, обезумевшие стражи порядка. Все бежали куда-то со стопками бумаг, кто-то ронял шляпы, кто-то громко ругался на всё и всех.