Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 — Весна 1962

Глава 9. Письма

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

Декабрь 1961 года.

На следующий день после нашего приключения в шахте Марк отнес сделанные нами восковые слепки своему другу, которого знал еще в приюте и который теперь занимался изготовлением дубликатов ключей. Вернувшись от него, Марк с сожалением поведал мне, что копию маленького ключа не удалось сделать, так как слепок был неудачно выполнен и треснул во время работы. Ко мне закралось подозрение, что это Марк намеренно повредил слепок, ведь он также отговаривал меня отпирать ту дверь, но потом я вспомнил, что воск действительно треснул в одном месте, когда я делал слепок.

Настала последняя неделя перед Рождеством. Элизабет укладывала девочек в девять часов вечера, а затем Хелена отпускала ее отдыхать. Мы с Хеленой и Марком взяли за привычку собираться вечером в гостиной у разожженного камина. Гостиная теперь была украшена рождественским декором, а напротив дивана, возле радиокомбайна, стояла сверкающая разноцветными игрушками ель. Марк подавал черничный кекс, мы пили травяной чай и засиживались допоздна, беседуя на экзистенциальные темы. Хелена каждый вечер зачитывала нам понемногу из «Смерти Ивана Ильича» Льва Толстого.

Все, что Хелена обычно читала, так или иначе было связано с мотивом смерти. Наверное, поэтому ей нравился и мой роман. Казалось, мысли о смерти занимали большую часть ее дум, и, когда она погружалась в них, смерть поглощала ее прежде времени. Страшно представить, сколько часов своей жизни она отдала смерти в своих размышлениях о ней. Больше всего ей нравилась русская литература, потому что, по ее мнению, русские классики более всего чутки к теме смерти. Мотив неизбежности смерти фоном сквозит через все их творчество, пишут ли они о любви, долге или проблемах общества.

Марку это чтение не нравилось. Он настаивал на том, чтобы почитать что-то пободрее, что-то в духе праздника, допустим, О. Генри, например, «Дары волхвов». Но Хелена говорила, что помнить о своей смертности, значит помнить о своей человечности, ведь, как бы ни отличались люди друг от друга, смертность — свойство, объединяющее нас всех. И грядущий праздник есть ни что иное, как день рождения Того, Кто лучше всех знал, что представляет собой смерть, и отдал Свою жизнь, чтобы пообещать жизнь вечную каждому, кто в Него уверует. Лучшее, по мнению Хелены, что можно сделать в ожидании Рождества, это напомнить себе о роке, нависшем над всем человеческим родом за его греховную суть. Марк покорился и слушал, но вид у него был насупленный и мрачный, однако последние абзацы очень ему понравились.

— А вот это было очень даже хорошо! — заметил он, когда Хелена дочитала последние строки.

— А ты, Марк, не боишься смерти? — Хелена задала ему вопрос, которым в прошлом пыталась застать врасплох меня.

Его ответ поразил меня и потому хорошо врезался в память.

— А я-то в смерть не верю. Вы так боитесь ее, а я всегда недоумеваю, как можно бояться того, чего нет. Жизнь есть, она окружает нас, и мы сами — воплощение жизни, а вы выдумали себе смерть, и верите в нее больше, чем в то, что у вас перед глазами, и упускаете настоящее, из-за страха вымышленного.

— Как ты можешь не верить в смерть? Ты ведь видел, как люди умирают, — недоумевала Хелена.

Я вспомнил о мистере Олдридже, и отметил, что, хотя мне недоставало старика, я примирился с фактом его смерти.

— Это с моей перспективы кажется, будто они умирают, а что там с ними на самом деле происходит, мне неизвестно. Я и в Бога ведь не верю, хотя другие говорят, что видели Его, слышали глас Его, или чувствовали Его присутствие. А я вот никогда не ощущал Его: по крайней мере, не вовне, только если внутри себя. А в то, что во мне есть какой-то божественный дух, в это я охотно верю. И если я не перенимаю веру в Бога из чужого опыта, так с чего бы мне перенимать веру в смерть? Сколько я был, всегда был живой, и смерти никакой не знал.

Смерть — это лишь общественный конструкт, выдумка человеческого ума. Чтобы смерть существовала, нужно, чтобы кто-то в нее верил, а как не станет человека, так и смерти нет, ведь нет и того, кто ее создал. Смерть — это ничто, а зачем давать название ничему, облекать его в форму, персонифицировать? По мне, это самая бесполезная выдумка человечества.

Ведь сейчас-то я жив, я есть. А смерть — она в будущем, а будущего нет. Если что-то находится на несуществующей плоскости, оно и само не существует. Разве не так? Что будущее, что смерть — абстрактные понятия и между ними много общего. Наши мысли устремляются к ним, но оба этих феномена не существуют иначе, как в нашей голове. Есть прошлое — то, что случилось, есть настоящее — то, что происходит сейчас, а будущее — это всегда только фантазия, и смерть — предел, в который эта фантазия упирается.

Марк держался образа беззаботного простака, но я понял еще во время нашей первой беседы, что он был глубоким человеком. Я вспомнил, как мистер Олдридж назвал его однажды эпикурейцем, и понял, что то было сказано не в насмешку, а в качестве признания в нем равного, пусть инакомыслящего, относящегося к другой философской школе, и все же блестящего ума. Ведь Сенека тоже порицал учение Эпикура и, однако, неоднократно цитировал его.

— Если душа — это божественное дыхание, частица бессмертного Бога в нас, то и сама она умереть не может. Душа — это наблюдатель, а тело — лишь фокальная точка. Душа может сменить пункт наблюдения, но она никогда не перестает существовать, — заключил Марк.

За два дня до Рождества, причесав Дорати (она любила, когда я расчесывал ей волосы) и пожелав ей добрых снов, прежде чем спуститься в гостиную к чаю, я решил украдкой зайти к Хелене в спальню за ключиком от потайной двери, чтобы сделать новый слепок. С первого этажа уже доносились голоса и, поняв, что Марк увлек Хелену беседой, я, ничего не опасаясь, полез за ключом в выдвижной ящик трюмо. Я нашел ключ, сунул его в карман, и хотел было задвинуть ящик обратно, как вдруг, краем глаза, зацепился за стопку почтовых конвертов. На конверте я прочитал имя адресата: Томас Бауэр. Конверты были вскрыты. Я с любопытством, но настороженно, взял пачку писем. Судя по дате отправления, пришли они давно, но я не заметил их в прошлый раз, так как спешил и слишком боялся, что Хелена проснется и поймает меня за тем, что я копаюсь в ее вещах. Адресантами были различные издательские дома. Я понял, что то были ответы по рассмотрению моей рукописи, которую я разослал еще в ноябре. Я извлекал одно письмо за другим и находил лишь отказы. Ответы пришли еще в начале декабря, в то время как я в блаженном неведении ждал положительных результатов. Я ощутил себя полнейшим дураком и почувствовал себя обманутым.

На меня вдруг обрушилось ощущение собственной никчемности, и, в полнейшем отчаянии, я опустился на край кровати. Я держал в руках эти конверты — множественное подтверждение моей бездарности — и смотрел на них, как завороженный, какое-то время. Смотрел с горечью, с ненавистью, в первую очередь, к себе самому, а затем и ко всему миру, смотрел с болью и разочарованием. И вдруг, мокрое пятно расплылось на желтоватом бумажном конверте, а затем следующее. Я не сразу заметил, как по моим щекам заструились слезы. Слезы жалости к самому себе. Я безвольно поддался этим слезам, со злобой бросил конверты на пол, и уткнулся лицом в ладони. Я позволил себе выплакать всю скорбь, скорбь по безвозвратно утраченным годам жизни, которые ушли на написание романа, который никем не был оценен. Ком сдавливающей болью застрял в горле от ощущения своей бездарности, от мысли, что единственное, что я любил, единственное, что умел, никому не было нужно. Казалось, все то, что наполняло мою жизнь смыслом, и радостью, и красотой исчезло, и бренным показалось мое собственное существование, и я почувствовал себя никем, слабой тенью на лике мироздания, ненужной, лишней, не имеющей ни на что права. Мне вдруг захотелось вернуться в угольную компанию, делать, что будет велено, и не размышлять о возвышенном, не думать о таланте или предназначении, о роли искусства в человеческой жизни. Стать человеком практичным, приземленным, а главное — лишенным мечт, которые только отравляют существование, напоминая о том, что тебе не удалось. В яростном порыве я подхватил конверты с пола, сжал их в кулаке, сбежал по лестнице и ворвался в гостиную. Я не видел себя со стороны, но мое лицо пылало жаром и, думаю, было красным от гнева.

— Потрудитесь объяснить, что это?

Хелена сразу поняла, что было в моих руках, и злобно сверкнула глазами, нахмурив брови.

— Ты копался в моем трюмо?

Гнев ненадолго был вытеснен смущением и растерянностью, так как мне пришлось оправдываться:

— У меня разболелась голова, и я искал аспирин. Не хотелось тревожить Элизабет, ведь вы уже отпустили ее спать. Так что же? — Я снова потряс скомканными конвертами в воздухе.

— Эти письма приходили в течение нескольких недель, когда ты был болен, а затем скорбел по мистеру Олдриджу. Я не хотела еще сильнее расстраивать твои чувства.

— А затем? Когда вы собирались мне сообщить? Разве я не имел права знать?

— Послушай, Томас, да кому есть дело до этих снобов и их мнения? — попыталась утешить меня Хелена, но эти слова вызвали во мне только большее озлобление.

— Мне есть дело! Мне! Это мой труд! Любое истинное творчество создается для публики, оно не может быть эгоистичным. Творчество — это самоотдача, а когда люди отвергают твое творчество, они отвергают тебя самого. Вам этого не понять. Когда вы в жизни трудились? — Я позволил обиде захлестнуть себя и, не сдерживаясь, говорил все, что приходило на ум. — Вот вы боитесь смерти, но вам невдомек, что вы итак мертвы. Мистер Олдридж сказал однажды, что люди, которые не трудятся на пользу обществу, а лишь запираются в своих домах, словно в склепах, мертвы прежде своей смерти. Таких людей, которым все достается без труда, он считал паразитами.

Хелена снова злобно сверкнула глазами, а затем язвительно выдала:

— И все же, я тут, а его нет. Он умер одиноким бедняком. Что было у него и что он оставил после себя, кроме книжной лавки, которая закрылась сразу же, как его не стало?

Я уже почти совершенно ненавидел ее после этих слов.

— Да, он мертв. Но, как писал Хемингуэй: «Человека можно уничтожить, но его нельзя победить»7. Его тело лежит в могиле, и все же его дух не был повержен. Он продолжает жить: во мне, в Мэри, в каждом человеке, в котором запечатлелись слова, которые он однажды произнес. А вы тут, но дух ваш давно сломлен.

7 Эрнест Хемингуэй, «Старик и море» (1952 г.)

Мистер Олдридж был великим человеком, масштаб личности которого не определялся внешними атрибутами достатка. В нем самом заключалось все, что было ему нужно. Жизнь отняла у него многое и никогда не была к нему особо щедра, но до самой смерти он не потерял себя, а значит, сохранил самое ценное и не понес сколько-нибудь значительных убытков. Для вас же деньги — единственная мера, определяющая ценность человека.

Хелена, которая обыкновенно реагировала на мои слова с беззлобной и пренебрежительной насмешкой, тогда, в первый и единственный раз, посмотрела на меня с полнейшим презрением, в котором чувствовалась примесь ненависти.

— Насколько же лицемерным ты можешь быть порой, Томас, — процедила она сквозь зубы. — Раз уж мы заговорили о письмах, стоит ли мне напомнить о тех, что я посылала тебе? Я отправляла тебе несколько писем с известием о пропаже твоего отца, но ответ последовал только за последним, в котором сообщалось, что в случае смерти Пола, тебе причитается наследство.

Моя спесь остыла, и я невольно отвел глаза, в то время как Хелена продолжала:

— Так ли, что ты приехал, тревожась за отца и желая отыскать его? Или же ты здесь за тем, чтобы убедиться, что он мертв, и получить свои деньги? Не ты ли — единственный, кто все это время выдвигал предположение о его смерти и ходил в полицейский участок, чтобы проверить эту возможность?

Я хотел сказать в свое оправдание, что не мог ответить на ее первые письма сразу, так как мама была против моей поездки, и мне пришлось долго и безуспешно уговаривать ее. Я написал Хелене в последний момент, чтобы предупредить о моем приезде, когда наконец решился сбежать из дому. Я хотел гневно прокричать ей какой-нибудь укор, в духе: «Да как она смеет обвинять меня в корыстном умысле и бесчувственности к собственному отцу!». Я хотел как-то защитить себя, но в глубине души понимал, что все это будет лишь постановкой. Я не мог обмануть ее, и не мог продолжать обманывать себя. Я чувствовал себя пойманным, так как она знала и о моих визитах в полицейский участок. Мои мысли сумбурно толклись в голове. Проклятый Билли Фауст! Черт бы его побрал. В этом городе никому нельзя доверять. От Хелены здесь ничего не утаишь. Будто все в сговоре.

Я ничего не ответил на ее обвинение, и мое молчание было красноречивей любых слов. Я перевел глаза на Марка, и понял, что полностью лишился его уважения.