Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 — Весна 1962
- -
- 100%
- +
Заключительным этапом строительства ковчега была установка двери. Когда Имир пришел смотреть, как Ноах установил дверь, он удивился и спросил: как ты закроешь эту дверь? Нет у тебя рычагов, чтобы поднять ее. Ноах ответил: Бог закроет дверь эту. Имир рассмеялся и ушел. Он установил дверь и систему рычагов, чтобы поднять ее и закрыть изнутри. Но дверь была слишком тяжела, чтобы они втроем — Имир, Эль и Двеорх — смогли поднять ее.
В то время жили исполины — существа, произведенные на свет от человеческих женщин и сошедших ангелов. То были жестокие, но весьма сильные мужи. Имир пошел к двум исполинам и поведал им о Потопе. Имир был умелым рассказчиком, и эти, казалось, бесстрашные мужи испугались Потопа. Имир пообещал им место на корабле, если они помогут поднять дверь. Исполинов тех звали Ад (что значит «красный», так как у него была смугло-красная кожа), а второго — Шелех (что значит «снег», так как он, наоборот, был очень светлым).»
***Далее я продолжу рассказ о бытии Имира в свободной форме, повествуя о том, что узнал от местных жителей.
Ноах взял каждого нечистого животного по паре и каждого чистого животного по семь пар, а Имиру пришлось взять меньше животных, чтобы вместить на корабль двух исполинов и их семьи. Полагаю, в этом кроется разгадка, почему на Чертогах Имира нет многих животных известной нам фауны, зато, ввиду благоприятного климата, здесь сохранилось множество удивительных существ, которые на континенте вымерли и были известны человеку только по сохранившимся мифам. Здесь я увидел крылатых коней, именуемых пегасами, коней с рыбьим хвостом, которых греки называли гиппокампусами, говоря, что они были запряжены в колесницу Посейдона, собак с крыльями, которых армяне называют аралезами. Говорят также, что людям на корабле Имира удалось выжить во время Потопа и не быть съеденными ненасытными великанами благодаря тому, что у них была волшебная коза, которая, стоило кому испытать жажду, давала чашу медового молока, и бык, которого приготовляли каждый вечер, но, как только его кости были обглоданы, возрождался снова. Эти коза и бык были благословением Господа за то, что Имир поверил словам Господа о Потопе, реченным через пророка Ноаха.
Эль и Двеорх почитали Имира, так как благодаря смекалке оного им удалось пережить Великий Потоп, и все трое и семьи их жили в мире. Великаны же не желали подчиняться Имиру и потому, как только вода сошла и показалась суша, отделились от него. Ад с потомками его поселился на острове к востоку от земли Имира, Шелех поселился на острове к западу от оного. Несмотря на то что земли были разделены, вся группа островов получила название Чертоги Имира, а Имир на своем острове насадил город Ха-Арец, что означает «земля», потому что Имир думал, что острова, куда они попали, были последними клочками земли среди бескрайних просторов воды. Имир также думал, что Ноах погиб во время Потопа, так как Имир не верил, что Бог закрыл дверь ковчега. Однако это представление было впоследствии опровергнуто, когда на Чертоги Имира стали попадать иноземцы.
Чертоги Имира долго вели обособленную жизнь, не имея контактов с внешним миром, однако редкие мореплаватели находили это место и приносили с собой свои легенды, религиозные воззрения и сказки. Культура имирианцев сохранила древнесемитские языческие корни, а также впитала в себя скандинавские мифы, так как чаще всего их навещали викинги. Под влиянием скандинавской культуры Ха-Арец был впоследствии переименован в Хлидскьяльв, что означает «трон Одина».
Имир был простым человеком. Эль и его потомки своей белоснежной кожей, светлыми волосами и умелой стрельбой из лука были похожи на существ, кого в мифах называют эльфами или альвами. Потомки Двеорха были все невысокого роста и стали называть себя дварфами, иначе — гномами. Потомки Ада стали именовать себя на скандинавский лад муспельхеймцами, то есть пламенными великанами, а потомки Шелеха — нифльхеймцами, инеистыми великанами. Таково описание народов, населяющих Чертоги Имира.
Теперь же я приступаю к легенде, которая сохранилась в народной песне, повествующей о том, как люди, а именно потомки Имира, были изгнаны из этого райского места.
Я отнял глаза от текста и увидел в окно витрины, что у магазина припарковался синий пикап, а на пороге появилось лицо, которого я совсем не ожидал, но был рад видеть.
— Неужто ты! — воскликнул бородач, расплываясь в задорной улыбке. — А я стал разглядывать один экземплярчик из тиража, что мне поручили доставить, и вижу имя автора — Томас Бауэр, и думаю: не тот ли это мальчуган, которого я давеча подобрал на дороге и бросил у Гордона. Вспоминаю: он представился Томом, а я назвал его эгоистичной задницей. Куда прикажете выгружать товар?
Я указал Руди в сторону кладовки. В первую нашу встречу мы не поладили, но теперь я был искренне рад его видеть. Руди, как я ощутил в тот момент, был моей связью с внешним миром, которую я, казалось, уже совсем утратил, будучи запертым в этом неприметном уголке нашей страны. Порой у меня возникало тревожное предчувствие, будто я никогда уже не покину Централию.
Руди по одной заносил коробки с книгами (всего пять коробок по двадцать экземпляров в каждой) и между тем беседовал со мной.
— Так ты совсем тут обосновался, я погляжу? И магазин — твой? Я думал, ты один из тех чувствительных подростков, бунтующих против родителей, вот и сбежал от мамы погостить к отцу. Если бы я знал, что везу Писателя, — это слово он проговорил с такой интонацией, что в нем отчетливо слышалась заглавная буква, — я, может быть, вел бы себя поучтивее, — он расхохотался. — Как твоя мама смотрит на то, что ты остался в Централии? — спросил он между делом.
— Она не против, — солгал я и, когда Руди удалился за очередной коробкой, задумался о том, почему так ни разу не связался с мамой за несколько месяцев пребывания в Централии. Ответ был простым и прозаичным: у меня не сформировалось естественной привязанности к ней, ей было неоткуда взяться. Мама была более озабочена своим внешним видом, своими собственными делами и налаживанием своей личной жизни, нежели заботой обо мне. Я не скучал по ней, и мне было комфортно вдали от нее, так что я даже нечасто о ней вспоминал и, признаться честно, не испытывал за это вины. Я скорее винил ее за то, что она не дала мне той любви и принятия, которые являются необходимыми условиями для формирования глубокой эмоциональной связи между ребенком и родителем. Повзрослевший ребенок может вернуть родителю только то, что он получил от родителя в детстве. Нелепо не уделять ребенку внимания, а затем требовать внимания к себе. Я любил мать ровно в той степени, в какой было необходимо любить, чтобы не чувствовать себя мерзавцем и эмоциональным маргиналом. Моя любовь к ней основывалась не на искреннем душевном чувстве, но на рамках приличия и общественного долга.
— Вот еще странная вещь, которую я видел на дороге, — заметил мимоходом Руди, занося очередную партию книг. — По пути от Гордона сюда, не так далеко от города, на обочине стоит машина, покрытая толстым слоем снега. Снегопад был три дня назад, то есть стоит она там уже трое суток как минимум, а то и дольше. Кто же бросает вот так машину на обочине междугородной трассы? Ума не приложу.
Какое-то тревожное чувство зашевелилось во мне. Я вспомнил слова старика в закусочной.
— Красная машина?
— Да, а ты почем знаешь? — Руди удивленно вскинул брови.
— Предположил, — пожал я плечами. — Последнюю коробку оставьте здесь, у стола.
Глава 14. Ярмарка тщеславия
Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.
Воскресенье, 31 декабря 1961 года.
На столе в центре торгового зала стояла ваза с цветами и выставочные экземпляры моего романа. На обложке был изображен зеленый мыс, у подножья которого пенилась вода, ударяясь об острые скалы (тот самый пейзаж, который главный герой произведения любил писать). Эту иллюстрацию Хелена заказала у местной художницы. Мне нравилась эта работа, так как сцена выглядела почти в точности так, как я ее себе воображал. Рядом был постер с тем же изображением и надписью: «Предсмертные записки — дебютный роман филадельфийского автора Томаса Бауэра. Душераздирающая социальная драма, изобличающая пороки американского общества», а рядом, в качестве эпиграфа, была цитата Альбера Камю: «Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, — значит ответить на фундаментальный вопрос философии».
В комнате было многолюдно и душно. Гости теснились в торговом зале — каждый с бокалом вина или шампанского в руках. Официанты разносили закуски, приготовленные Марком, который, конечно, не посетил мероприятие. Все выглядело элегантно и «великосветски». У Хелены определенно был вкус в такого рода вещах. И все же, я не получал удовольствия от этого мероприятия, организованного в мою честь. Я не хотел всего этого: не хотел повышенного к себе внимания, не хотел вести пустые, непринужденные разговоры. Я лишь хотел писать, и чтобы люди читали. Думающие и чувствующие люди, а не литературные снобы, которые больше придают значения форме, чем смыслу, но именно вторые собрались в магазине в тот вечер. Хелена, чтобы сделать мне очередной сюрприз, неведомыми уловками заманила на презентацию книги редакторов различных издательских домов, в том числе и тех, которые отказали мне в публикации всего несколько недель назад. Теперь же они делали натянутые, вымученные, неискренние комплименты моему творчеству. Мне было противно быть частью этой ярмарки тщеславия. Мне хотелось съежиться, стать неприметным, невидимым. Но гости продолжали подходить ко мне, поздравляя с дебютом, с тиражом, и делая комментарии, в духе: «Очень любопытное произведение». «Это прогрессивно, свежо». «У вас хороший слог». «У вас нестандартный взгляд на вещи».
Это они говорили мне в лицо, но я слышал, как здесь и там они шептались между собой:
— Наивно, как-то совсем не зрело.
— Чувствуется, что автор пытался написать серьезную экзистенциальную прозу, в духе того же самого Камю, которого он неоднократно цитирует, а вышла такая пошлая примитивность. У Камю-то дар. Там глубина, неоднозначность. А здесь что? Все так плоско, банально. Позиция автора считывается моментально, не останется никакого простора для интерпретаций.
— Мне кажется, о таких вещах следует писать с ноткой отстраненности, холодности, тогда оно и ужасает больше, вызывает больше эмоций. А здесь автор проявляет слишком много пристрастия к героям. Он не сторонний объективный наблюдатель. Он будто являет в героях самого себя.
— Заявлено, что это серьезная социальная драма, а получился какой-то дешевый любовный роман.
Один умник в толстых очках и с козлиной бородкой с видом истинного ценителя литературы говорил:
— Это ни плохо, ни хорошо. Лучше уж чтобы было откровенно плохо: эпатажно, безнравственно, чтобы вызвало бунт, несогласие, внутреннее отторжение. Чтобы вызывало хоть какую-то эмоцию. А это, — он указал на стол с выставочными экземплярами — просто посредственно.
Он говорил это, запихивая за обе щеки канапе с прошутто, грушей и сыром. Я видел, как слюни летели в разные стороны из его блестящего от жира рта, когда он изрыгал нелестные слова о моем творчестве.
Одна женщина снисходительно заметила:
— Мне не хватило психологизма. Впрочем, автор слишком юн, чтобы уловить и изобразить сложные процессы человеческой психики.
— Признаться честно, я даже не дочитал до конца, — заметил другой мужчина с блестящей лысиной и в очках с тонкой оправой. — Начинать роман с биографической сводки — это уныло и быстро утомляет читателя. Автор наивен, если полагает, что у современного читателя достаточно свободного времени и концентрации внимания, чтобы вытерпеть такую неспешную, тягучую завязку.
Вульгарные, шутливые, насмешливые — мне были неприятны эти люди, выдававшие себя за интеллектуалов. Цветы в вазе к концу вечера подвяли. Один взгляд на них вызывал во мне тоску. Оставалось меньше часа до полуночи. Я постоянно бросал взгляд на дверь в надежде, что Мэри объявится.
За полчаса до Нового года я был уже совершенно подавлен нелестными перешептываниями о моей книге и потерял надежду увидеть Мэри. Я ушел в помещение типографии и, накинув на плечи пальто, уснул за столом. Мне снилось исполинское дерево с красной, словно объятой пламенем, кроной, которое росло из жерла вулкана. Я видел город у подножья вулкана и его главную площадь, мощеную красным булыжником, а в центре нее — каменный обелиск около десяти футов высотой, на котором был высечен текст на неизвестном мне языке. По площади сновали люди, но все они почему-то с испугом сторонились меня.
Затем я вдруг оказался в комнате отца. Я стоял напротив зеркала в черном костюме и завязывал черный галстук. Я выглядел как обычно, за исключением того, что на лице отпечатались измождение и траур, а голова была седой. Я посмотрел на свои ладони и обнаружил, что они были в крови. Я с ужасом проснулся, услышав хлопок.
Часы пробили двенадцать. Из торгового зала доносились радостные возгласы и выстрелы хлопушек и пробок от шампанского. Настал 1962 год. До городской катастрофы оставалось четыре месяца и двадцать шесть дней, а первая семейная трагедия должна была случиться уже очень скоро.
Глава 15. Гостья
Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.
Понедельник, 1 января 1962 года.
Холодный солнечный свет заливал типографскую контору. Я открыл глаза и увидел на столе копию моей рукописи, которую собственноручно набрал на машинке. Я поднял голову — передо мной стояла Мэри.
— Мне понравилось. Отличное произведение, — сказала она и улыбнулась самой искренней и теплой улыбкой.
Я услышал звон колокольчика на входной двери книжного магазина и проснулся. Не было ни рукописи, ни каких-либо иных следов присутствия Мэри. Голова была тяжелой. Я был в самом скверном расположении духа.Я поспешил в торговый зал в надежде, что сон был вещим, и я увижу Мэри, но возле стеллажа с историческими книгами спиной ко мне стояла девушка со светлыми волосами длиной едва до плеч.
— Здравствуйте, — обратился я к незнакомке, — Ищете что-то конкретное? Она вздрогнула от неожиданности и повернулась ко мне:
— О, здравствуйте! — на ее губах была самая дружелюбная улыбка, а голубые глаза радостно сияли, — Нет, ничего конкретного. Порекомендуете что-нибудь?
Я отметил про себя, что она была весьма привлекательной. У нее были приятные, располагающие черты лица. На вид она была моей ровесницей, либо немного старше.
— Какой жанр вы предпочитаете?
— Посоветуйте что-нибудь из того, что нравится лично вам.
— Я обычно опираюсь на предпочтения покупателя. Я взял себе за правило не рекомендовать книг, которые нравятся лично мне.
— Почему же?
Я был в мрачном настроении и чувствовал себя уязвленным после шквала критики в адрес моей книги, поэтому не испытывал энтузиазма говорить о литературе и старался как-то вывернуться.
— Я прежде рекомендовал свои любимые книги, но люди не были ими впечатлены. Они возвращались и просили порекомендовать что-то другое, «не такое, как в прошлый раз». Видите ли, большинство людей любят простые и приятные книги, а я люблю мрачные и неоднозначные. Мне порой думается, что я должен оберегать книги, которые люблю. Ведь, знаете ли, ничто так не портит хорошую книгу, как неподходящий для нее читатель. Иногда заведомо знаешь, что человек не обладает необходимым строем души для определенной книги, и порекомендовать ему ее — просто предательство. И если он возьмет эту книгу — это святотатство. Он оскорбит ее самим тем фактом, что прочитает ее. Он пропустит широкие идеи через свой узкий ум, скукоживая их, искривляя, уродуя. Или же, говоря словами Хаксли, если человек представляет собой «уже забитый грязью фильтр», когда через него проходят другие «человеческие существа, природа и даже столь любимое им искусство», они становятся «более темными, запачканными, приниженными, исковерканными и уродливыми, чем были на самом деле»*.
*Олдос Хаксли, «Остров» (1962).
Невдумчивые читатели — разбойники, которые совершают насилие над книгой, а что еще хуже, собственноручно обезобразив ее, потом кричат на каждом углу, что она плохая, попирая ее честь. Теперь я сначала знакомлюсь с читателем, прежде, чем благословить его на чтение своих любимых книг, как отец знакомится с женихом, прежде чем выдать за него свою дочь.
Я осекся, задним умом понимая, что моя тирада звучала довольно грубо и напыщенно, но девушка не выглядела оскорбленной и только рассмеялась.
— А вы страстно любите книги, — заметила она. Она подошла к столу с выставочными экземплярами «Предсмертных записок».
— Это какая-то новинка? Стоит читать?
— Не рекомендую, — отрезал я, приняв отстраненный вид.
— Что же так?
— Люди говорят, она написана посредственно и однобоко. Не хватает психологизма. Автор — незрелый дилетант.
— Я, все же, пожалуй, ознакомлюсь. — Она взяла экземпляр и подошла к кассе. Протянув купюру, она спросила:
— В котором часу вы заканчиваете? Не хотите сходить куда-нибудь? Может, если вы узнаете меня получше, вы захотите поделиться со мной любимыми произведениями?
Меня восхитили ее уверенность в себе и прямолинейность, но в то же время, они смутили меня. Ни одна девушка не проявляла такого открытого интереса ко мне прежде. Я опешил и не поднимал на нее глаз. Я искал мелочь в кассе, чтобы дать ей сдачу, и это выиграло мне время, чтобы набраться храбрости. Я хотел звучать непринужденно, и боялся, что голос подведет меня.
— Я закрою магазин в пять. Можем перекусить в Joes Diner. Знаете это место? К счастью, голос меня слушался. Я протянул сдачу.
— Знаю, — она кокетливо улыбнулась. — Тогда встретимся там в четверть шестого? Я, кстати, Сэдди. Сэдди Риверс.
— Томас Бауэр, — представился я и пожал ее руку.
Она поглядела на обложку книги и снова рассмеялась.
***
Чтобы не проводить весь оставшийся день в волнительном ожидании предстоящего вечера, я открыл дневник Актона и попытался отвлечься чтением. Далее в его заметках шла поэма, которая была озаглавлена как «Легенда о гневе богов, огненном дереве и изгнании».
В этом труде я подробно описал свою экспедицию на архипелаг в Атлантическом океане, который коренные жители называют Чертогами Имира. В данных очерках содержится богатый и разнообразный материал по истории, фольклору, мифологии, религиозным воззрениям и традициям того народа, который я встретил на этом острове. Теперь же я приступаю к легенде о том, как люди были изгнаны из этого райского места, которая сохранилась в народной песне.
В небесном эфире, средь горных вершин,Где всюду лишь песня и реки из вин,Где день длится вечность, а вечность — лишь день,Царит там беспечность, веселье и лень.Там боги почили, не зная забот,Глядя безразлично на смертный народ.С тех пор, как планету покрыла вода,И сгинул под ней род людской навсегда,Земли лишь клочок над волнами стоял,Три племени разных от вод укрывал.В согласии жили, не ведая зла:Потомки Э́ля, Двео́рха и Ими́ра-царя.Уныло богам без борьбы и труда,Для божьих сердец жизнь людей — лишь игра.Решили средь смертных посеять раздор,Втянуть имирийцев в мученье и спор:Сокрыли в земле для забавы своейЦветные металлы и россыпь камнейЧтоб алчность проснулась в сердцах у людей.Нашел Нибелунг, из Двео́рха сынов,Блестящий опал, что лишил его снов.Любовь бескорыстная скрылась во мгле,И жажда богатства прошлась по земле.И братья, что прежде друг другуЛишь добрым словом платили за услугу,За помощь монету просили теперь,В тяжелом труде каждый нес тьму потерь.Угасло в сердцах милосердье и свет,Кровавым стал каждый наставший рассвет.Ужасная скорбь охватила людей,Их вопль достиг и небесных дверей.Но боги озлобились только сильней,Решив истребить всех несчастных скорей.Наслать вновь потоп или ветра урагана?А город тот был у подножья вулкана.Его-то они пробудить и решили,И в жерле его огонь вскипятили.Но Матерь-Богиня была всех добрей И в тайне решила спасти всех людей. В раю сорвала она Огненный Плод,Что вечную жизнь всем вкусившим дает.И семя из плода метнула в вулкан,Всю лаву впитал чтоб божественный дар.Из самого жерла, над пеплом и мглой,Волшебное Древо взошло над землей.В те дни жил Хрейдмар, хранитель речей,Мудрейший меж старцев и древних мужей.Богине Благой он молился учтиво:«Спасибо за то, что вулкан усмирила,Спаси нас от войн, что земля породила!»Готов он был в жертву Фафнира отдать —Любимого сына, чтоб войны прервать.Богиня не стала Фафнира губить,Драконом свирепым велела служить.Он стал охранять все богатства земли,А Хрейдмар-мудрец — их по чести делить.Но мир среди смертных продлился недолго:Древо Огня даровало плоды.Двеорха потомки сорвали низы —То были неспелые древа дары.Они получили упорство в трудеИ мастерство в оружейном литье.А рослые дети могучего ЭляВкусили плоды, что под солнцем созрели:Их плод переспел, но был сладок на вкус,Избавив от тяжких, бессмысленных уз.Дал птичий им слух и сладость речей,И ловкость охотника в лоне ночей.Имира народу досталась срединка —Плод в самом соку без малейшей горчинки.Плод дал им пытливый и пламенный ум,И хитрость, и тяжесть безжалостных дум.Рассудок и волю, порядок и страсть,Фантазию, чтоб созидать или красть.Но возгордились Имира потомки,И речи их стали надменны и громки.Над Элем, Двеорхом себя вознесли,Решив, что они теперь боги земли.Богов возмутил этот дерзкий народ,Но души бессмертными сделал их плод.Убить не решились, решили изгнать,По целому свету навек разбросать.Под куполом остров волшебным сокрыли,Чтоб путь к возвращенью навек позабыли.И племя изгнанников в мире большомНавеки утратило истинный дом.Неизвестно, когда именно была написана эта поэма. В ней уже прослеживается влияние скандинавских мифов, но также сохранены ранние языческие представления имирийцев. Неизвестно также, сколько вымысла в этой легенде, но неоспоримым остается Древо с пламенно-красной кроной, которое высится из жерла вулкана посреди острова.
Мне показался любопытным взгляд имирийцев на мироустройство, где первопричиной зла среди людей являются боги. Богиня-Мать заметно отличалась от остальных богов этой легенды. Если прочие божества были жестоки и равнодушны к людям, то она стремилась их спасти. Эта космогоническая легенда напоминала гностические учения, где создателем и управителем материального мира выступает злой и невежественный демиург, а истинное, всеблагое божество остается сокрытым от людей и вмешивается в ход человеческой истории только в случаях крайней необходимости.
Я закрыл магазин в без пяти минут пять и поспешил в Joes Diner. Сэдди уже была там и, в полумраке закусочной в приглушенном желтом свете лампы, удивительным образом выглядела еще более привлекательно, чем утром. Ее тонкий силуэт был окутан каким-то мистическим свечением. Она не заметила, как я вошел, так как ее голова была склонена над открытой книгой. Она выглядела сосредоточенной и, мне показалось, она хмурилась. Уже издалека я понял, что она читала. Я подошел к столику и с усмешкой заметил:
— А я предупреждал, что эту книгу не стоит читать.
Она подняла на меня сияющие прозрачно-голубые глаза. Я сел напротив.
— Вы несправедливо строги к себе, — ответила она, сохраняя серьезное и слегка задумчивое выражение лица, — Ваша книга очень увлекла меня. Я еще не закончила, но уже могу отметить, что история вызывает бурю эмоций. Тревога за героев не позволяет остановиться и заставляет переворачивать страницу за страницей.
Я был счастлив слышать такие слова и приободрился. Подошла официантка, и я заказал куриное филе в панировке с картофелем фри.
— Ваша книга пронизана глубочайшей болью, — продолжала Сэдди, — Человек, написавший такое, должен был жить в условиях множества лишений и испытать на себе нищету: не только материальную, но и эмоциональную, особенно эмоциональную. Скажите, вы были обделены любовью родителей? Я пришла к такому выводу, потому что у обоих главных героев нет отцов, а матери довольно холодные, отстраненные и более озабочены собой, нежели благополучием детей.
Мне стало не по себе от этого вопроса. Я хотел казаться невозмутимым и уверенным в себе, но девушка нащупала мои самые уязвимые места. Я приготовился что-то ответить, но она оказалась не только проницательной и прямолинейной, но и довольно чуткой к чужим эмоциям. Вероятно, мое смущение бросалось в глаза, так что она выпалила:
— Простите, пожалуйста! Я не хотела поставить вас в неудобное положение. Это был неуместный вопрос. Давайте начнем беседу с чего-то более отвлеченного. Так значит, вы работаете в книжном магазине мистера Олдриджа?
— По правде говоря, я им владею.
Произнеся эту фразу, я вновь обрел уверенность.
— Неужели?
— Если быть точнее, он принадлежит моей мачехе. Она выкупила его вскоре после смерти мистера Олдриджа, но ведение бизнеса полностью в моих руках и вся выручка достается мне.