Где-то на Северо-Востоке

© Иван Паластров, 2017

ISBN 978-5-4483-8236-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Зелёные сопки

Под крыльями вездесущей «аннушки» величаво проплывают древние сопки, зеленые холмы богатой Чукотской земли. Неизъяснимо притягателен Заполярный край в любое время года. Сейчас под крыльями «аннушки» Северные летние пейзажи. Белизну бесконечных сияющих снегов сменила тёмная зелень распадков. Голые вершины хребтов побурели и порыжели. Сталью поблескивают небольшие озерца, серебрятся чешуйчато извилистые ручьи и речки. Впрочем, еще есть кое-где в глубоких и узких распадках пятна белого снега. Самолёт летит на юг от Билибино в поселок анюйских горняков с красивым названием Весенний. Через час впереди показалась небольшая терраса у подножия высокой сопки, на которой виднелись белые домики посёлка горняков – это и есть поселок Весенний. Вокруг сопки, сколько ни смотри, везде они. Справа золотая, слева медная, а в соседнем распадке геологи нашли месторождение вольфрама. Ближайший полигон золотоносных песков в пяти минутах хода от посёлка. Есть такие участки, за сотню и более километров, на которых бригады госдобычи и старательские артели добывают золото. Вся эта территория раскинулась на многие сотни километров – в этом главная трудность анюйских горняков.

Связь между горными участками и артелями осуществляется только вертолётом, базирующим на Весеннем. Два экипажа вертолетчиков посменно летают круглые сутки, благо день на Чукотке длится все лето. Сверху поселок анюйских горняков кажется горстью белых кубиков, брошенных на пологий склон зелёной сопки, покрытой буйной растительностью стланика и лиственницы. Летом он похож на высокогорный санаторий где-нибудь на юге, так красивы окружающие посёлок пейзажи. Изобилие солнца, зелёные сопки самых различных силуэтов, долина небольшой речки Баимки, распадки и тишина вокруг. Чем не место для курорта? Но многие весенненцы ещё очень хорошо помнят нелёгкую жизнь в период освоения этой Чукотской глубинки. Да и сейчас жители посёлка постоянно чувствуют свою отдаленность от районного центра Билибино и областного города Магадан. Хотя триста километров по зимнику по Чукотским масштабам не расстояние, говорят северяне. В Билибино не полетишь на пару дней по делам, можно застрять на пару недель из-за непогоды, облачность закрывает все перевалы на долгое время. Дорожники нарезают зимник только в декабре, когда мороз скуёт тундру и ручьи. Из-за непрохождения радиоволн, поселок часто остаётся без радиосвязи.

Весенненцам приходится завозить сюда машинами и «аннушкой», или вертолётом, всё необходимое для жизни и работы горняков. Если учесть, что полигоны прииска удалены от посёлка на сотню, а то и больше километров, то станет ясно: нет, жизнь и работа в глубинке – это не курорт. Но весенненцы любят свой поселок.

Начальник стройцеха прииска Анюйский Владимир Демочкин вообще считает его родным домом и гордится как своим детищем: ведь он руководил строительством посёлка с первых колышков, с первых домиков. В 1965 году по зимнику в долину речки Баимка были привезены из посёлка Ангарка, что в шестидесяти километрах от прииска, восемь деревянных избушек. Первый восьмиквартирный дом возводили своими силами, людей хватало, было три бригады строителей, но не было никаких механизмов, недоставало стройматериалов. Одновременно с домом, который строили два года, строили контору прииска, столовую, почту, медпункт и баню с прачечной. В 1967 году работать стали районные специализированные строители, которые за три года построили пять восьмиквартирных домов, детские сад-ясли, клуб, который до этого был в большой палатке, склады для торговли, электростанцию. Прииск развивался, и строился посёлок. Появилась своя пилорама, столярный цех. На лето стали приезжать строй. отряды студентов, которые отстроили бокс для тяжёлой землеройной техники.

Прииск Анюйский просуществовал около тридцати лет, его закрыли, как и многие прииски Колымы и Чукотки. Посёлок Весенний живёт до сих пор. В нём живут старатели, которые приезжают на летний сезон и занимают несколько квартир в самом большом двадцати четырех квартирном доме. Зимой посёлок пустует, стоят дома, когда-то построенные бригадой Владимира Демочкина, стоят занесенные снегом и ждут весны, когда сюда приедут люди. Когда-то зелёные сопки вокруг Весеннего, радовали взгляд тех, кто тут жил и работал. Посёлок знал лучшие времена.

Рай в шалаше

На прииск ко мне должна была прилететь моя жена – нужно было как-то решать вопрос с жильем. Половина рабочих жили в больших палатках. Жилье строилось, но как-то вяло – не хватало строителей. Большинство семейных строили свои домики: кто из леса-кругляка, благо его привозили много, кто просто засыпные опилками, из теса. Я на прииск приехал один, Светлана, молодая жена, осталась на материке ждать моего вызова. Она была беременна. Я был ещё слишком молод, чтобы осилить строительство домика, хотя и небольшого. Большие дома никто не строил, потому как все ехали сюда, на чукотский прииск, временно, на пару-тройку лет, заработать денег и уехать обратно. Но редко кто так уезжал, это временное растягивалось на десятки лет.

Сторговался я с одним татарином: он продавал свой недостроенный домик, так как собрался переехать на другой прииск. Домик был срублен из кругляка. Не было в нем рам в двух окнах, крыша не покрыта рубероидом. Конечно, это домик был не фонтан, но у меня не было выбора – жена не хотела жить одна и настаивала на переезде ко мне. Итак, я начал обустраивать свое гнёздышко. Во-первых нужно было покрыть крышу, и что-то делать с пустыми глазницами окон, уныло смотрящими в тундру. На прииске не оказалось ни рубероида, ни стекла. Был конец лета, а завоз бывал только по зимнику, а это не раньше нового года. С рубероидом меня выручил плотник, чья кровать стояла рядом с моей. Мы жили в большой палатке, и я посетовал ему о своей беде. «Достанем, я знаю где лежат два куска толя. Тебе как раз хватит на крышу, – обнадежил он. – Сегодня, попозже вечером сходим и заберём. Тут рядом». Сказано – сделано. Вечером, когда все угомонились, кроме картёжников, игравших на деньги до самого утра, мы пошли на дело. Куски толя лежали в кладовке под зданием конторы прииска, которую по ночам сторожила бабка-сторожиха. «Стой тут, я сам достану», – сказал плотник и полез в низкую дверцу, сделанную в фундаменте конторы. Я, конечно, сразу же согласился, так как лезть самому мне вовсе не хотелось. Тут я услышал громкий скрип: это плотник отдирал доски от стенки кладовки, чтобы попасть внутрь. Я стоял ни жив и ни мёртв и думал – сейчас нас накроет сторожиха. Она должна быть в конторе. Но к моему счастью, она вовсе не сторожила, а придя вечером, дожидалась пока все уйдут и, спокойно закрыв дверь на замок, уходила домой спать до утра. Время тянулось медленно и мне казалось, что прошла целая вечность, а плотник всё отрывал доски… Гвозди, наверное, не хотели вылезать и громко скрипели. «Принимай», – наконец сказал плотник, подавая куски толя, скрученные в рулон. Мы благополучно донесли рулоны до моего домика и пошли спать. То ли кто припрятал эти рулоны под конторой, то ли о них забыли, но шума не было. Мне как раз хватило этих рулонов покрыть крышу.

С окнами проблем вообще не было. Сосед Саня посоветовал вместо стекла затянуть окна мешками из-под аммонита. Они были из толстого целлофана, что я и сделал. Правда, что было на улице, мы не видели, но все равно было видно, что на улице день. Дальше нужно было что-то делать со стенами и потолком, не оставлять же голые бревенчатые стены и доски потолка. И тут мне повезло: на складе прииска была целая стопа сухой гипсовой штукатурки, в виде больших квадратных листов, обклеенных с обеих сторон толстой бумагой.

Но тут было другая проблема, листы были тяжелые и далеко от домика – нужно было везти. Нужен был трактор с волокушей-кузовом на полозьях: домик стоял в тундре, и на машине туда не проехать. Я договорился с трактористом трактора по хозяйству, проще хозяйкой, чтобы он довёз мою злополучную штукатурку до дома. «Солдат», так мы звали тракториста хозяйки, почему-то поехал не напрямую по тундре, может, боялся застрять, что вполне могло быть, а через склон сопки. Когда он спускался, не доезжая метров пятьдесят, разулся на одну гусеницу. Все листы штукатурки мне пришлось таскать на себе.

Вот, наконец, листы были прибиты на место. Обоев, конечно, не было и стены пришлось заклеить картинками из журналов, которых было навалом. Получилось, по моему разуменью, красиво. Разделил комнату пополам дощатой перегородкой на спальню и кухню. В одном углу поставил бочку для воды, которую зимой возили машиной, а в другом – железную печку, сваренную из половинки бочки из-под машинного масла. Так как у меня не было никакой мебели, в комнате на деревянные козлы я положил панцирную сетку от полуторной кровати, повыше от пола, застелил ватным матрацем и одеялами, выпрошенными у завхоза. Белье тоже оттуда. В общем, жильё, к приёму беременной жены, было готово.

Светлана прилетела в начале сентября, я её встретил и повёл в свой терем. Нет, она ничего не сказала по поводу жилья, в котором ей предстояло жить с маленьким ребёнком, которого она скоро родит, она была просто счастлива от того, что будет рядом с мужем, а с милым, как известно, и в шалаше рай. Светлана родила сына в конце октября, как раз в день своего рождения. По ночам малыш спал в большом фибровом чемодане, пока столяр в столярке не сделал для него детскую кроватку. Примерно через год прииск выделил нам крохотную комнату с отоплением, а с рождением второго сына, у нас был приисковый домик на три комнаты, с кухней и тёплой кладовкой. Рядом с домиком, так как он был крайним в улице, я построил свою жаркую баньку. Так мы прожили 17 лет. Это были самые счастливые годы нашей жизни.

Лёня

Ждановских приехал с другого прииска Стадухино, который расформировали как прииск и сделали простым участком. Людей перевели по разным местам, так несколько семей приехали на прииск Анюйский во главе с директором. Ждановский был горным мастером, имел весёлый характер, и его сразу начали называть Лёней. Был он небольшого роста, худенький, с густыми бровями, которые никак не вязались с его голубыми глазами со смешинкой и долей хитринки. У Лёни была семья – жена Нелечка и сынишка. Работал он горняком, пока не случилась беда, заболели суставы, не только ног, но и рук. Голова у Лёни работала неплохо, и выбрали его председателем поселкового совета, которому подчинялись не только поселок Весенний, но и вся округа с пастбищами для оленей.

Зашёл как-то в поссовет начальник пожарной охраны Душкин, зашёл по своим пожарным делам и заодно посетовал на Семёныча, который построил баньку рядом с домом, не спрося у него разрешения. «Николаич, (отчество Лёни) ты бы поговорил с Семёнычем за баньку, не ровен час и дом спалит». Душкин просто схитрил, потому как придраться было не к чему, банька у Семёныча стояла в нескольких метрах от дома и сделана была по всем правилам пожарной безопасности, но без его разрешения. «Ладно, я вызову его и поговорю, пусть возьмет разрешение задним числом, для галочки тебе пойдет», – пообещал Лёня начальнику пожарной.

Семёныч сидел дома за столом и пил чай, когда к нему пришла секретарша поссовета. «Семыныч, тебя Николаевич вызывает что-то в совет, прямо час», – сказала она и вышла. Семёныч оделся и вышел на улицу, ярко светило солнце, так, что глаза слепило, был конец марта. Зайдя в кабинет председателя, он поздоровался. Ждановский был родом с Урала, Семёныч из-за Уралья и он считал его своим земляком, правда семьями не дружили, как это было принято в поселке. «Садись Семёныч, в ногах правды нет», – показал Лёня, куда можно сесть. «Тут Душкин приходил, на тебя жаловался,, что ты разрешение на баньку у него не взял, ёксель—моксель», – сказал Лёня со своими присказками, которые он вставлял как бы для связки предложения. «Давай выпишем задним числом, заплатишь там копейки, и у него будет галочка в отчёте, ексель-моксель», – предложил он Семёнычу. «Давай, пиши разрешение, а я схожу отдам ему», – предложил Семёныч Лёне.

На том и по решили. «Надо бы посмотреть, что там у тебя за банька, говорят жаркая, тетель-мотель», – сказал председатель. «Так приходи в субботу с бельишком, посмотришь, у меня и венички есть, ольховые, правда, но на раз хватает побить по телесам».

В субботу Семёныч, как всегда, затопил свою баньку. Он любил это занятие и топил всегда сам. «Папка, испеки печёнок на каменке», – попросил сынишка. К печёной картошке на каменке Семеныч приучил ребятишек как только построил баньку. «Ладно, испечём вам печёнок», – пообещал он сыну. Ближе к вечеру, банька была готова, Семёныч плеснул в каменку на раскалённые камни ковшик кипятка, чтобы весь угар вынесло наружу и закрыл трубу. Лёня уже пришел и сидел с женой Семёныча Светланой на кухне и пил чай. «Ну что Николаич, иди на первый жар, ты говорят хоть и худой, но паришься здорово», – сказал Семеныч гостю. «Да разденься, иди в рубахе и штанах, не замерзнешь, поди». Лёня взял сумку с бельём, надев шапку, пошел в баню. Разделся в малюсеньком предбанничке, отгороженным от парной и мойки листом фанеры. Войдя в баню, у него сразу запекло кончики ушей и казалось что они стали сворачиваться от жары в трубочку. «Вот это ексель-моксель», – удовлетворенно крякнул он и сел на широкую лавку прогреться. Предварительно налив воды в таз и распарив веник, Лёня залез на полок, который был устроен на высоком прямоугольной формы баке для воды. Зачерпнув половинку ковша горячей воды, он плеснул в зев каменки, откуда со свистом вылетел сухой пар и сразу запекло все тело так, как будь-то он сам залез в каменку. Леня, охнув, сразу слетел с полка и присел на полу: «Вот это тетель —мотель», – только и смог проговорить он. Постепенно жар немного спал и тело Лёни нагрелось до нужной температуры. Он опять залез на полок, взяв веник, стал потихоньку бить себя по спине и бокам. Веник захватывая жар припечатывался к телу. Леня понемногу поддавал в каменку и со стоном хлестал себя веником. Напарившись досыта, он уже не мог мыться, просто вылил таз воды на себя и выполз в предбанник. Одеваться не было никаких сил – Лёня кое-как натянул кальсоны и рубаху не разбирая как, и выполз из бани.

Семёныч сидели на кухне со своим другом Димкой и его женой, кода зашел Лёня, они вначале ничего не поняли, почему он в кальсонах и рубахе, одетыми задом наперед и в валенках. Через несколько секунд они все рассмеялись и хохотали до икоты. Лёня стоял раскрасневшийся в таком комичном виде и удивленно смотрел на хохотавших, наконец до него дошло то, что как он одет и только смог сказать: «Ну и банька, тетель-мотель, ёксель – моксель». После этого Семёныч и Ждановские стали дружить семьями и дружат до сих пор.

Р.S. Леонид Николаевич Ждановских умер рано уже здесь, на материке, но память о нём у нас будет жить до конца наших дней.

Сумка с бельем

Красовский, как и весь мужской люд на прииске, собирался в баню. Сегодня суббота, короткий рабочий день, и домой он пришел раньше обычного. Немного перекусив, он сказал жене: «Собери мне там бельишко в баню, я немного отдохну и пойду, там на меня очередь заняли». Жена быстро собрала белье и положила в сумку, которую поставила на кухне на табурет, а сама взяла такую же и пошла в магазин.

Придя из магазина, она поставила свою сумку рядом с той, где было бельё. Красовский был мужик в теле, килограмм на сто двадцать и когда отдыхал, храпел так, что стекла в доме дрожали и звенели стаканы в шкафчике на кухне. Жена подошла и толкнув его в жирный бок сказала, вставай, очередь в баню проспишь. Муж проснулся, открыл глаза, широко зевнув, встал. Одевшись, взяв сумку подумал, что-то тяжеловатая и пошел в баню. На улице стоял мороз, но Красовскому было не холодно, на нем был овчинный полушубок, распахнутый на груди.

В бане, как всегда было полно народу. Посидев с мужиками и обсудив приисковые дела, у него подошла очередь. Красовский зашел в предбанник, повесил сумку с бельем в свободный шкафчик, разделся и взяв свободный таз, пошел париться и мыться. Он вошел в парную, которая была не очень большая и занял половину полка. Парился веником из кедрового стланика, долго и неистово, гулко шлепая себя по спине и бокам, при этом пыхтел и кряхтел. Вдоволь напарившись, Красовский пошел в мойку, в которой долго мылся, намыливая здоровенную мочалку из лыка. Закончив все помоечные дела, он, распаренный и красный, вышел в предбанник. Немного посидев голым, отдохнувшим и остывшим, достал сумку с бельем.

Сунув руку в сумку, откуда хотел достать полотенце и белье, Красовский нащупал что-то мягкое, скользкое и сырое. Он выдернул руку и полностью открыл сумку, там лежал хороший кусок оленины. Он с удивлением смотрел на мясо и через какое-то время, до него дошло, что он перепутал сумки. Предбанник взорвался хохотом. Смеялись так громко, что в дверь просунула голову билетерша, но увидев голых, хохочущих мужиков и растерянного Красовского, сидевшего раскорячив свои толстые ноги, взвизгнув, быстро закрыла дверь. К бане подошла жена Красовского с сумкой в руках. «Передайте моему сумку с бельем, он не посмотрев, взял такую же только с мясом, – попросила она входящего в баню соседа, – а то придется грязное надевать». Красовский вышел из бани с двумя сумками в руках, у него был распахнутый полушубок и от него сразу повалил пар – на улице стоял мороз.

Романов

Романов был мужик крепкий и как вырубленный из цельного куска дуба. Конечно, тот плотник, что его вырубал, не слишком разбирался в мужской красоте и сделал так, как получилось. А получилось вот что: настоящий кряж с неимоверной силой. Он мог один без крана поставить и снять ходовую часть на своей сотке, то есть на бульдозере. У него были сильные руки с тяжелыми, с пудовую гирю, кулаками. и таким же грубо сработанным лицом. По характеру, как и все сильные люди, он был незлобивым, мягким. По приезду на прииск со своей женой Соней, купили по дешёвке домик, срубленный из лиственницы, сразу при въезде в поселок горняков. Поселок имел красивое название: «Весенний» и распологался у подножия сопки. Нижняя часть, то есть въезд, располагалась в самом низу, где когда-то отрабатывали полигон по промывке золотоносных песков, и всё было засыпано мелкой галькой и песком. Строили потому, что тут не было грязи, и называлось это место – «кулаковка». Центральная часть, где была администрация и приисковое жильё, строили на террасе, там тоже было всегда сухо, так как слой тундры был удален.

Была еще одна часть поселка – «нахаловка». Там тоже строили жильё, то есть частные домики, но в нахалку. Строить в тундре домики было себе дороже, летом там не проедешь, и администрация вначале не разрешала, а потом махнула рукой. Вот в «кулаковке» и купил Романов с женой небольшой домик. Сам он был бульдозеристом, а жена Соня устроилась в столовой, то ли посудомойкой, то ли ещё кем. У Романова был отменный аппетит и мел он все подряд: кислое, соленое, всё, что попадало под руку, и можно было разжевать и проглотить. Жена приносила из столовой всё, что оставалось и он, не брезгуя, съедал всё. Однажды, сидя у друзей за столом, хозяйка посетовала что у неё прокис борщ, который сварила только вчера и в нём много мяса. «Давай его сюда, час посмотрим, что там в кастрюле у тебя», – сказал Романов хозяйке. Она принесла кастрюлю с борщом и открыла крышку, там была шапка красной пены. «Да выливать только, куда его, был бы поросенок, так ему бы отдала», – все горевала хозяйка. «Давай сюда, добром раскидываться будешь, час мы его у тебя выльем куда надо», – забрал Романов кастрюлю из рук хозяйки. Он взял ложку, размешал все в кастрюле и сдув поднявшуюся пену, стал пить борщ прямо через край кастрюли. Попадавшееся мясо он проглатывал, а мелкие ребрышки выплевывал прямо тут же на стол. Выпив борщ, он налил стакан водки и опрокинул его в широко открытый рот, проглотив одним глотком. Крякнув, сказал: «Вот и всё, а ты боялась», – и рассмеялся. Водки он мог выпить немеряно, что и делал, но сильно пьяным его никто не видел.

Но один раз водка всё-таки сделала своё дело: Романов потерял соображение. Дело было в субботу, в банный день. Романов взяв бельишко и заготовленный с лета веник из ольхи, березы на «Весеннем» не было, сунув в сумку две бутылки самогонки, отправился в баню. В бане, как всегда, было полно народу, но его пропустили без очереди. Романов зашел в предбанник, разделся до гола, вытащил бутылку самогонки, выпил ее прямо из горлышка, не закусывая, только крякнув, пошел париться. Мужики много чего видели в своей жизни, но такого – ни разу, они сидели с раскрытыми ртами. «Во даёт», – только и сказал один их них. Романов исхлестав свой веник о свое могучее тело, обмылся и вышел в предбанник, сел на скамью и вытащил вторую бутылку самогонки. Раскрутив ее, он вылил содержимое в глотку. То ли перепарился, или самогон был ядреным – его быстро разморило и он стал одеваться. Достав из сумки бельё, он вместо кальсон стал надевать свою рубаху, попадая ногой в рукав, который ни как не хотел налазить на Романовскую ногу. Все, кто был, с изумлением наблюдали за ним ничего не понимая, потом грохнул хохот – все поняли, что Романов просто пьян и ничего не соображает. Насмеявшись вдоволь, мужики помогли одеться Романову и вывели его на улицу, посадили на толстый чурбан. Посидев какое-то время, он пришел в себя и, поднявшись, как ни в чем не бывало, пошел домой к свой жене Соне, на «кулаковку».

За Плиской

Здание весенненской бани было разделено на две половины. Одну половину занимала баня – другую прачечная. Всем этим хозяйством заведовала Раиса Фёдоровна. Она была женщиной доброй и хлебосольной, за что и любили её все, кто работал под её началом. Коллектив банно-прачечного хозяйства был небольшим и состоял из нескольких женщин, содержавших баню в чистоте. Ещё они стирали и гладили бельё для общежитий и небольшой приисковой гостиницы. Воду в баню завозили машиной-водовозкой, так же и дрова для топки парной. Все праздники и дни рождения на прииске начинали отмечать на рабочем месте, накрывая стол после рабочего дня там, где кто работал, а уж потом только дома. Так было заведено и в прачечной.

В тот весенний день, как раз после восьмого марта, у одной работницы прачечной, был день рождения и, конечно, она накрыла стол. Дожидаться окончания рабочего дня не стали, и сели чествовать именинницу в обед, предварительно закрыв дверь на ключ. Неожиданно, после того, как были произнесены пару тостов и выпито столько же раз вина, зазвенел звонок телефона. Фёдоровна подняла трубку и услышала голос замдиректора по хозяйству: «Фёдоровна, тут на склад бельё поступило, приди и отбери что нужно, только быстрее, а то кладовщица домой отпросилась пораньше». Фёдоровна положила трубку и в сердцах сказала: «Приспичило же не вовремя, придется идти, – и с сожалением посмотрела на стол с закуской и бутылкой вина, – Ладно, девчата, вы тут сидите, отмечайте, а я быстро схожу и вернусь, не успеете и по рюмке выпить», – сказала и стала одеваться. На дворе хоть и был март, но на Чукотке он считался зимним месяцем. Одевшись, она сказала: «Я закрою вас на ключ, а то не ровен час, начальство нагрянет, придется делиться», и, засмеявшись, вышла.

Оставшиеся женщины допили вино из бутылки, Фёдоровны всё не было. Тут одной из них пришла в голову хорошая мысль: «А чё мы будем ждать Фёдоровну, она может только к вечеру освободится со своим бельём, а нам бы не помешала ещё бутылочка, больно хорошо идет. Может сами гонца пошлем в магазин за бутылкой Плиски» – предложила она. Плиска, это был болгарский коньяк, пятилетней выдержки, завезенный на склад торговли. «Так мы же на ключ заперты, как же выйдем-то», – возразила Раечка. «Так дверь закрыта, а мы в окно вылезем», – подала дельную мысль именинница. Осмотрев окна, выходящие прямо в улицу, сделали заключение, что окна, которые не открывались с самого дня постройки не открыть. Тут Раечка, опять нашла выход: «Так вон в то окошко можно вылезть, оно же открывается». Окно, действительно, было на дальней стене, но настолько мало, что в него мог пролезть только маленький человек. В прачечной работали женщины с приличными грудями и такими же бёдрами. Все посмотрели на Раечку, она была как раз то, что надо, груди почти не видно, да и бедер тоже. «Вот ты и пойдешь за Плиской. Мы поможем тебе пролезть в это окошечко», – сказала именинница.

Окно выходило в сторону тундры и было высоко. Под ним проходил деревянный короб теплотрассы. Раечке помогли влезть в окно вперед ногами, и она стала потихоньку опускать ноги уже снаружи, пытаясь достать до досок короба. Но на ее беду, с той стороны внизу окна торчал не полностью забитый гвоздь, за который она зацепилась подолом. Чем ниже она сползала, тем больше оголялся ее зад в тёплых трусах. Почувствовав ногами доски, она застряла и повисла. «Девкиии, что делать-то? Я не могу отцепиться, у меня задница замерзает». Женщины не могли ничем помочь подруге, потому как ни одна не могла пролезть в маленькое окно, а дверь была заперта на замок Так и висеть бы Раечке на гвозде, пока не пришла Фёдоровна, но на счастье подъехала водовозка, и женщины забарабанили в стекло, привлекая внимание водителя, Феди татарина. Федя никак не мог понять, что от него хотят женщины, оравшие там за стеклами двойной рамы. Он подошел к двери прачечной и подергав её за ручку, услыхал женщин. Наконец он понял, что ему надо обойти здание и там кому-то помочь. Федя так и сделал. Завернув за угол, он открыл рот от изумления. Перед ним висела Раечка с задранным подолом. Осознав всю комичность происходящего, он громко рассмеялся и подойдя к бедолаге, шлёпнул её по заду сказал: «Ну, что с тобой сделать? И просить не надо, все готово». «Ой, Федя, сними ты меня с этого чертога гвоздя, уже замерзла вся». Федя хоть и был роста небольшого, но силы ему было не занимать, он обнял Раины ноги и легко приподнял её. «Девчата, там отцепите её кто-нибудь с гвоздя», – крикнул он женщинам.