- -
- 100%
- +
Мене мене текел упарсин
539 г. до н. э.
Время правления царя-странника Набонида и его сына-соправителя Валтасара. Эпоха глубокого раскола, святотатств и затаённых обид. Время, когда на вершинах зиккуратов звездочёты читали в движении планет неизбежную судьбу родного города, а тень Кира Великого уже подступала к границам.
Ясное небо расцветало звёздным ковром. Боги соткали над великим городом новое полотно, узоры которого жрецам ещё предстояло прочесть.
— Ты опоздал, — не отрываясь от сырой глиняной таблички, произнёс Бел-ушаллим.
Молодой Кирибти, который думал, что он прошёл к своему месту возле наставника абсолютно бесшумно, прикусил губу, сдерживая вспышку раздражения. Бел-ушаллим невозмутимо продолжал вырезать клинописные знаки заострённым камышовым каламом, и Кирибти, вздохнув, тоже взялся за работу.
Вокруг них, на верхнем ярусе башни, обдуваемом ночным ветром, кипела привычная, отточенная веками жизнь халдейских звездочетов. В курильницах тихо трещал жжёный кедр, смешиваясь с прохладным воздухом.
Несколько жрецов в белых льняных одеждах стояли у края площадки, сверяя положение светил по бронзовым визирным пластинам. Один из писцов с тихим журчанием подливал воду в каменную клепсидру, чтобы отмерять точные интервалы второй ночной стражи.
Звездочеты переносили движения планет на глину. Они наносили расположение светил, отмечали положение звезд клинописными знаками и записывали, в каком доме задержался Мардук и не пересекла ли Иштар путь Энлиля.
Таблички с истолкованными знамениями будут высушены к рассвету и к полудню окажутся в царском архиве, ожидая решения царя.
Бел-ушаллим закончил свою табличку, отложил её на деревянный поднос здоровой рукой и подошёл к Кирибти. Он встал за спиной юноши, наблюдая, как тот выводит клинописный рисунок отведенного ему звёздного сектора.
Юноша невольно занервничал, его пальцы слегка дрогнули, и клинья на мягкой глине стали получаться слишком рваными.
Бел-ушаллим склонился чуть ниже, словно хотел рассмотреть правильность вычислений. Но когда его тень накрыла табличку, он произнёс, едва шевеля губами, чтобы голос не улетел дальше их двоих:
— Я не буду говорить, что это в последний раз. Или что, если ты ещё раз опоздаешь, можешь вовсе не подниматься на башню. Мы оба отлично знаем, почему ты здесь. И почему твои проступки прощаются там, где других давно бы отправили толочь известку.
Кирибти судорожно сглотнул, затаив дыхание. Кончик стилуса замёрз над табличкой.
Бел-ушаллим чуть сдвинулся, заслоняя его от остальных жрецов, и добавил с ледяным спокойствием:
— Но и все они вокруг тоже это знают. Своей беспечностью ты не просто даёшь врагам в руки кинжал. Ты сам перед этим его натачиваешь.
Старец выпрямился и отступил назад в полумрак. Кирибти уставился на свою табличку, только сейчас замечая, что от злой беспомощности уже трижды провёл каламом по одной и той же испорченной линии.
***
Улица Процессий встречала идущих полуденным зноем, душным пыльным ветром и несмолкающим гулом. Синеватые глазурованные кирпичи величественных стен, украшенные выпуклыми барельефами золотых львов и чешуйчатых драконов-мушхушшу, излучали накопленный за день жар.
Кирибти и его приятель, молодой писец Набу-иддин, сначала заглянули в полутёмную лавку у подножия ворот Иштар, чтобы забрать кедровую смолу, кунжутное масло и приготовленную аптекарем мазь, которой писцы смягчали сбитые пальцы после долгих часов работы.
Стоило им выйти обратно на главную улицу, как толпу смыкающихся прохожих бесцеремонно потеснили.
— Дорогу! Прочь с пути! — кричали погонщики, размахивая бичами.
Через Улицу Процессий тянулась вереница гружёных повозок, запряжённых истощёнными волами. На деревянных платформах покоились замотанные в плотные холсты каменные изваяния. В город свозили статуи и святыни из провинциальных храмов. Среди них особенно часто попадались изображения бога Сина, которого царь Набонид почитал превыше остальных.
Возле каменных ограждений за этой процессией наблюдала группа жрецов Мардука. Их обритые наголо головы блестели от пота, а льняные одежды казались ослепительно белыми на фоне пыли.
— Святотатство... — громко и не таясь, прошипел один из жрецов, наблюдая за повозкой с алтарём. — Отрывает богов от их храмов! Мардук не простит царю этого позора. Набонид лишился разума в своей пустыне...
— Тише ты, — дернул его за рукав соратник, но сам оглянулся вокруг с тёмным, полным ненависти ожесточением. — Недолго осталось. Скоро все они ответят перед великим Белом.
Набу-иддин ткнул Кирибти локтём в бок и шепнул:
— Слышал? В храме уже даже не пытаются делать вид, что верны царю. А Валтасар всё пирует, будто есть что праздновать!
Кирибти ничего не ответил, лишь сжал губы. Слова жрецов тревожным эхом отозвались внутри.
На городском рынке атмосфера была не лучше. Возле речных причалов, где торговцы выкладывали тщательно отмученную глину для храмовых писцов, кипела брань.
—Треть? За тот же мешок? Ты смеешься надо мной??! — искренне возмутился Набу-иддин, всплеснув руками перед пузатым торговцем. — Мы брали у тебя точно такую же глину пять дней назад! Отдавай за старую цену!
Торговец вытер сальную шею грязным тряпьём и устало вздохнул, опёршись о мешок:
— Юноша, ты в небесах витаешь или на землю иногда спускаешься? Вчера персидские разъезды видели уже у самых каналов на севере! Купцы из Сиппара не пришли, привоза нет. Хлеб дорожает каждый час, а за серебро скоро и горсти зерна не купишь. Скажи спасибо, что я вообще отдаю этот мешок за одну лишнюю треть. Завтра и за целый сикль не отдам!
Поторговавшись немного и понимая, что дешевле глину всё равно не найти, Набу-иддин с досадой отвесил серебро и договорился о доставке мешков к подножию зиккурата.
Когда все дела были закончены, Набу-иддин вытер пот со лба и с тоской посмотрел в сторону шумного квартала у Евфрата:
— В горле будто песком засыпали... Слушай, Кирибти, пошли в дом пива, переведём дух. Всё равно до вечера ещё далеко.
Кирибти на секунду задумался, но качнул головой:
— Не могу, Набу. У меня есть поручение от отца.
— Опять? — Набу-иддин сочувственно прищурился. — Что даже на часок повременить нельзя?
— Он велел забрать кое-какие документы и принести сразу, как освобожусь, — не вдаваясь в подробности, отрезал Кирибти. — Лучше сделаю как он просит.
— Твоё дело! Тогда я за двоих выпью, — усмехнулся Набу-иддин, помахав ему рукой, и скрылся в узком переулке, откуда доносился запах хмеля и жареной рыбы.
Оставшись один, Кирибти поправил сумку на плече и направился в сторону богатого квартала, где среди тенистых садов и высоких глинобитных стен располагалась усадьба могущественного торгового дома Эгиби.
***
Вернувшись к обители жрецов звездного неба, Кирибти поднялся по ступеням. Городская пыль и суета рынка остались внизу, но зной всё ещё преследовал его. У самой двери в покои наставника Бел-ушаллима юноша остановился, чтобы перевести дух, поправить сбившуюся одежду и пятернёй пригладить спутанные ветром волосы.
Уже занеся руку над плотной циновкой, закрывавшей проём, он замер: изнутри доносились голоса.
Один принадлежал Бел-ушаллиму, второй голос был глубоким, раскатистым, привыкшим отдавать приказы сквозь лязг и грохот. Он принадлежал военачальнику Угбару, наместнику северных земель и командующему войсками Гутиума.
В том, что военачальник пришёл к старшему звездочёту, не было ничего удивительного. Знать и полководцы регулярно поднимались на башню, желая узнать волю богов перед походами. Но слова, донесшиеся из-за занавеса, смутили юношу.
— Я иду принести мир, — решительным тоном произнёс Угбару. — Твои звёзды укажут нам путь?
— Разумеется, — отозвался Бел-ушаллим с ледяным спокойствием. — Иштар достигла полной силы своего сияния. Мардук благоволит твоему шагу.
Кирибти нахмурился. Иштар в полной силе? Но ведь каждый писец знал: когда Иштар вспыхивает на небесном своде во всём своём ослепительном блеске, это знак меча, а вовсе не мира.
Отогнав невольное смущение, Кирибти громко постучал по деревянному косяку и отдёрнул занавес. Угбару стоял в центре комнаты в кожаном панцире, расшитом бронзовыми чешуйками, и длиннополом плаще. При появлении юноши военачальник мельком бросил на него острый оценивающий взгляд.
— Приветствую тебя, доблестный Угбару, — Кирибти с почтением наклонил голову, а затем поклонился старшему жрецу:
— Наставник, все твои указания в городе исполнены. Глина доставлена, мази у писцов.
Бел-ушаллим стоял у высокого стола. При звуке голоса ученика он неспеша повернулся и протянул правую руку. Его левая рука, от плеча до сухих пальцев, оставалась неподвижной под складками тёмной ткани.
Кирибти приблизился, достал из сумки несколько плоских глиняных табличек и аккуратно переложил их в крепкую ладонь наставника.
Бел-ушаллим бегло просмотрел клинописные оттиски на глине, и, не проронив ни слова, сделал короткий жест головой, отпуская юношу. Кирибти ещё раз поклонился обоим мужчинам и вышел.
Бел-ушаллим неотрывно смотрел на колышущуюся ткань занавеса, пока она не застыла в спокойствии.
— Ты уверен? — спросил старец.
Угбару посмотрел на него, но промолчал. Бел-ушаллим провёл пальцами по краю глиняной таблички. Клинья, которые он сам начертил, вдруг показались ему слишком глубокими.
— Если мы ошиблись, — продолжил звездочет, — город заплатит за это кровью.
— Я знаю, — прохрипел Угбару.
Старец поднял глаза к открытому проёму, за которым темнело ночное небо и среди звёзд уже горела Иштар.
Перед глазами Бел-ушаллима возникли улицы Вавилона, торговцы, дети, мужчины в домах пива, женщины, ведущие хозяйство. Все те, кто ничего не знал о том, что решалось сейчас в тишине храмовых покоев.
Бел-ушаллим обернулся и передал хмурому военачальнику глиняные таблички. Угбару взял их и ушел, не попрощавшись.
***
Очередная ночь на вершине Этеменанки дышала прохладой и тишиной. Кирибти почти закончил выводить последние клинописные знаки на влажной глине, когда тихий шелест камышовых каламов нарушил металлический лязг.
На верхнюю площадку поднялся царский стражник в бронзовом панцире. Сжав копьё, он поклонился старшему жрецу-звездочету:
— Бел-ушаллим. Владыка Валтасар призывает тебя к себе.
Старший жрец неторопливо обогнул стол и указал Кирибти на три свежие таблички, те самые, где вычислялся ход Мардука и Иштар на ближайший месяц.
— Возьми их. И иди за мной.
Юноша бережно подхватил ещё сырые глиняные плитки и последовал за наставником и стражником вниз по грандиозным ступеням зиккурата.
Чем ниже они спускались к царскому дворцу, тем сильнее сквозь ночную свежесть пробивался оглушающий гул. В царских покоях шумел очередной пир.
Когда массивные бронзовые двери распахнулись, на Кирибти обрушилась волна жара, пряных ароматов жжёного ладана, жареного мяса и сладкого финикового вина. Огромный зал утопал в безумной, почти болезненной роскоши. Стены из синего глазурованного кирпича с золотыми барельефами отражали свет сотен факелов и масляных светильников.
За длинными столами восседали десятки знатных мужей, военачальников в расшитых одеждах, наложниц и танцовщиц. Слуги сбивались с ног, разнося кубки из серебра и чеканного золота, а в углу надрывно гремели тимпаны и истерично звенели лиры.
В центре зала на возвышении, на кедровом ложе покоился сам Валтасар. Кирибти видел соправителя царства не в первый раз. Под темными, горящими нездоровым блеском глазами царя всё глубже залегали синеватые тени. Пышная надушенная борода и золотой венец не могли скрыть печати изнурения и затаённого страха, от которого царь пытался глушиться вином.
— Подойди, Бел-ушаллим! — громко возгласил Валтасар, махнув кубком и не глядя на юного ученика. — Скажи мне, жрец! Ты весь вечер всматривался в небесную бездну. Что говорят боги о моем решении? Мои отряды уже готовятся выступить к Тигру, чтобы встретить персов у Описа. Чист ли наш путь?
Кирибти выступил чуть вперёд и поднял таблички перед собой на уровне груди, повернув их глиняными строчками к царю и наставнику.
Бел-ушаллим приблизился к возвышению, где находился царь. Правой рукой старший звездочёт указал на верхний угол первой таблички.
— Знамения записали волю богов, мой царь, — произнёс Бел-ушаллим ровным голосом, проникавшим сквозь шум зала. — Небо не закрывает дороги к Тигру. Знаки предрекают победу войскам... Но эта победа не достанется легко. Дорога умыта тёмной водой и великим трудом.
При этих словах по залу пробежал шепоток. Валтасар нахмурился, его губы брезгливо исказились, а в глазах вспыхнула спесь:
— Не достанется легко? — с пренебрежительным смешком перебил он, оглядывая пирующих полководцев. — Что за трусливые речи, звездочёт! С той армией, что я посылаю к Опису, с полками лучших лучников и копейщиков, победа не может быть иной, кроме как скорой и сокрушительной!
Сидевшие подле царя молодые прихвостни подхватили его тон, победно закричали и подняли чаши, кичась своей мощью и похваляясь, как раздавят персов у реки. Однако Кирибти, глядя поверх глиняных табличек на лица гостей, заметил и другое.
Старые вельможи и умудренные опытом воины в глубине зала молча переглядывались, пригубляя вино. Они отлично знали, что персы Кира уже смяли не одну империю, и лёгкой эта битва не будет ни для кого.
Бел-ушаллим не попытался возразить на насмешку правителя. Он лишь низко поклонился, склонив голову перед ложем:
— Я лишь скромный звездочёт, владыка. Моё дело — читать то, что вычертили боги на ночном небе, и склоняться перед мудростью и волей царя.
Валтасар удовлетворенно хмыкнул, взмахнув рукой:
— Иди с миром, Бел-ушаллим. Пейте и веселитесь! Вавилон нерушим!
Царь снова припал к кубку, музыканты ударили по струнам, и пир с новой силой закружился в золотом чаду.
Бел-ушаллим сделал знак Кирибти, и юноша, аккуратно опустив таблички, последовал за наставником прочь из душного зала назад в тишину и прохладу ночной башни.
***
В малом зале царского совета сегодня разговаривали вполголоса, и сдержанный гул не прекращался ни на мгновение.
Бел-ушаллим с учеником стояли в тени массивной базальтовой колонны. В правой руке старший жрец держал большую глиняную табличку с учетными записями храмовых амбаров. Позади него Кирибти удерживал остальные, стараясь держаться прямо и невозмутимо.
На возвышении в резном кресле восседал Валтасар. В его жесткой позе, в том, как он судорожно сжимал подлокотники, виделся какой-то затаенный страх.
Перед царем стоял седой советник. Говорил он осторожно, подбирая слова, чтобы не вызвать гнев правителя:
— Владыка... На улицах неспокойно. Народ ропщет. То, что со всех провинций в Вавилон свозят святыни бога Сина, жрецы Мардука называют прямым святотатством. В нижнем городе шепчутся, будто боги оставили столицу. Нам нужно успокоить людей, вернуть статуи в их обители, пока...
— Вернуть? — перебил его Валтасар. Голос его дёрнулся, но царь тут же попытался придать ему твердости. — Отец собирает силу всех богов за стенами Вавилона! Это защита, а не святотатство!
Из свиты царя выделился молодой знатный фаворит:
— Советник слишком боязлив, о царь, — сладко произнес он, воровато поглядывая на сомневающихся военачальников.
— Жрецы Мардука всегда чем-то недовольны, но они смирятся, как делали всегда. Народ благоволит тебе. Стоит тебе выехать к воротам Иштар, и толпа будет славить твое имя. У персов нет сил подступить к нашим стенам, а у Описа их встретит лучшая армия.
Валтасар жадно впился в эти слова, и на его лице промелькнуло облегчение. Он кивнул, цепляясь за эту угодливую ложь.
Молодой фаворит, окрыленный тем, как легко ему удалось склонить царя, решил окончательно утвердить своё превосходство в зале. Он взглянул на группу жрецов у колонны и вальяжно подошел к ним.
— А вы что застыли, звездочёты? — громко спросил он, срывая накопленное напряжение. — Ищете знамения под сводами?
Он взял со стола писца массивную глиняную табличку с царскими указами и шагнул вплотную к Бел-ушаллиму.
— Проверьте эти знаки, — с глумливой ухмылкой произнес вельможа. — Звёзды здесь сами на себя не похожи.
С этими словами он протянул кусок глины прямо в руки Бел-ушаллиму. Зал замер. Кирибти у колонны сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
Правая рука Бел-ушаллима уже была занята тяжелым документом, а левая, усохшая еще при рождении, неживой ветвью висела под туникой.
Бел-ушаллим не шелохнулся. Его здоровая рука мертвой хваткой сжимала табличку, а он сам спокойно смотрел в лицо молодому фавориту. Шли секунды, фаворит всё продолжал держать табличку на весу.
Но скоро его угодливая ухмылка начала медленно сползать. Рука, удерживающая глину, стала заметно дрожать, а немигающий тяжелый взгляд старшего звездочёта выжигал в нем остатки спеси. Вельможа заглатывал собственный яд, не понимая, как поступить дальше.
В этот момент бронзовые двери зала с оглушительным грохотом распахнулись. В помещение влетел гонец. Его одежды были разорваны, лицо залито запекшейся кровью и покрыто серой пылью дорог. Он проскользнул по гладкому плиточному полу и обессиленно рухнул на колени перед помостом царя.
— Владыка! — сорванный крик гонца разорвал душный воздух зала. — Войска у Описа разбиты! Персы смяли левый фланг и перешли Тигр! Царь Набонид бежал в Борсиппу!
На миг в зале повисла оглушительная тишина. Валтасар в ужасе поднялся с кресла, лицо его мгновенно стало белее извести. Военачальники закричали, хватаясь за рукояти мечей, вельможи в панике бросились к выходу.
Молодой фаворит, побелев от страха, судорожно опустил руку с табличкой, мгновенно забыв и про жреца, и про свою спесь.
А Бел-ушаллим так и остался стоять у базальтовой колонны, наблюдая за происходящим как за движением звёзд на ночном небе.
***
— Быть не может! — Кирибти озадаченно уставился на глиняную табличку перед собой.
В полутёмных покоях Бел-ушаллима пахло сухой глиной, кунжутным маслом и кедровой смолой. Здесь, вдали от шума башни и царских палат, они проводили долгие часы вдвоём, объединённые привычным тихим трудом.
Кирибти сидел за низким деревянным столиком, аккуратно счищая деревянным ножом облой с подсыхающих табличек. Бел-ушаллим выводил камышовым каламом чистовую табличку со знамениями, предназначенную для высшего совета.
В комнате стояла уютная тишина, нарушаемая лишь мягким поскрипыванием тростника по влажной глине. Сверившись со своими черновыми записями ещё раз, Кирибти наклонился над табличкой наставника и нахмурился.
— Господин... — осторожно начал юноша. — Здесь не занесено светило. Восход Иштар на западе. Если на совете увидят, что знамение неполное...
Кончик калама Бел-ушаллима завис над сырой глиной. Старший жрец обернулся к нему. Его лицо приняло настолько суровое выражение, что Кирибти невольно осекся и подался назад.
— Смотри в небо, Кирибти, — с нажимом произнёс Бел-ушаллим. — А не в мои таблички. Запомни это и больше никогда не поправляй мою руку.
Кирибти прикусил язык и низко опустил голову:
— Прости, господин.
Бел-ушаллим отложил калам, аккуратно завернул таблички в мягкий холст и поднялся:
— Пора. Нас ждут в Эсагиле.
***
Зала для собраний в главном храме Мардука кипела. Здесь не было царя Валтасара, а потому собравшиеся жрецы, городские старейшины и представители богатых купеческих родов говорили куда свободнее и громче, не опасаясь царского гнева.
Кирибти шёл немного позади Бел-ушаллима, держа в руках перевязанную стопку глиняных документов.
— Я не отдам ни единого мешка зерна! — громко возмущался жрец-хранитель закромов, окружённый соратниками. — Пусть царь сам ломает печати святилища, если посмеет! Мы не будем кормить его пиры!
— Тише вы, — сдержанно увещевал его пожилой представитель знатного рода. — К чему эта паника? Город в полной безопасности. Внешние стены Имгур-Энлиль и внутренние Нимитти-Энлиль простоят хоть десять лет! Склады забиты зерном, Евфрат несёт нам воду сквозь защищенные решетками русловые проходы. Персы подставят головы под наши стрелы, постоят у стен и уйдут ни с чем.
— Стены-то выдержат, а выдержим ли мы этот позор?! — перебил его другой жрец, сжимая кулаки.
— Город заперт, торговля встала. Дом Эгиби не выделяет больше деньги на царскую армию и переписывает имущество, а Валтасар только и делает, что свозит статуи со всей страны да созывает вельмож на праздники! Боги прокляли дом Набонида.
Бел-ушаллим молча скользил между спорящими группами. Время от времени он останавливался рядом с кем-то из влиятельных жрецов Эсагилы или старейшин. Они обменивались короткими фразами и едва заметными кивками.
— Табличка для царя готова, Бел-ушаллим? — вполголоса спросил один из верховных служителей Мардука, мельком посмотрев на Кирибти.
— Готова, — ровно ответил верховный звездочёт. — Звёзды сулят спокойствие в стенах Вавилона. Царю не о чем беспокоиться в эту ночь.
Служитель Мардука улыбнулся:
— Отлично. Пусть дворец спит спокойно. Чем глубже его сон, тем быстрее наступит рассвет.
Кирибти слушал эти разговоры, и внутри у него всё сжималось от странного чувства. Юноша видел, как открыто жрецы саботируют приказы Валтасара, как городская знать убаюкивает себя сказками о неприступных стенах и как его собственному наставнику кланяются могущественные люди города.
***
Продуваемая сквозняками галерея тянулась вдоль внутреннего двора. Мимо Кирибти постоянно проходили люди. То торопливые писцы с деревянными футлярами для тростниковых каламов, то стражники в бронзовых панцирях, то рабы с подносами, уставленными кувшинами.
Несколько раз Кирибти порывался развернуться и уйти прочь из дворца, назад в прохладную тишину святилища, но ноги словно приросли к плитам из обожженного кирпича.
Он думал, что всё невероятно просто. Достаточно сделать шаг, произнести несколько слов, и всё прояснится. Вот только пульсирующие мысли в голове не прекращались. «А что, если он не ошибается? Что, если боги хотят именно этого?»
— Кирибти? — раздался рядом знакомый хрипловатый голос.
Юноша вздрогнул. Перед ним стоял Набу-аххе, старший писец, друг его отца.
— Ты чего здесь? На тебе лица нет.
— Мне нужно увидеть владыку, — хмуро ответил Кирибти.
— Сейчас? — Набу-аххе удивленно вскинул брови. — Ты в своем уме?
— Это важно.
— Всем сейчас важно, — вздохнул писец, оглянувшись на стражников у дверей. Он помедлил, разглядывая бледное лицо Кирибти, а затем склонил голову. — Ладно. Шагай за мной.
Кирибти ожидал, что его поведут в главный зал, но старший писец свернул в узкий коридор, предназначенный для слуг, и оставил юношу перед неприметной дверью из обитого медью кедра.
Вышедший слуга провел его в небольшое помещение, пропитанное густым запахом коптящего масляного светильника и старого воска.
Валтасар сидел за столом, положив локти на документы. Перед ним царил настоящий хаос: беспорядочные стопки подсыхающих клинописных табличек, деревянные дощечки для расчетов с разглаженным воском, исчерченные схемы городских каналов, и несколько кубков с темным осадком недопитого вина.
На нем была простая льняная туника. В свете настенных факелов он выглядел значительно старше своих лет, и казался измученным. Царь сделал глоток вина и повелел вошедшему юноше говорить.
— Владыка... — Кирибти подошел ближе, чувствуя, как пересохло в горле. — Я... мне кажется... среди жрецов Эсагилы...
Валтасар перебил его.
— Ты тоже пришёл сказать, что Мардук отвернулся от нас?
Кирибти осекся. Слова застряли в гортани.
— Нет...
— Тогда что?
Юноша молчал, кусая губы.
— Не бойся, — произнес Валтасар, наклонившись вперед. — Здесь тебя никто не накажет за правду.
— Я думаю, что... — начал Кирибти, но договорить не успел.
Занавеска у входа раздвинулась. В покои вошел фаворит царя. Не взглянув на Кирибти, он со скользящим поклоном приблизился к столу.
— Владыка, прибыли новые донесения.
Валтасар вздохнул и протянул руку. Молодой фаворит подал ему небольшую глиняную табличку в защитном конверте. Царь разломал его, бегло просмотрел табличку, и на его бледном лице проступила тревога.
— Владыка, не позволяй нескольким трусам лишить тебя сна, — спокоен и убедителен был голос фаворита. — Купцы всегда преувеличивают, чтобы поднять цены на хлеб. Жрецы всегда требуют больше власти. А стены Вавилона стояли до твоего рождения и будут стоять после.
Валтасар опустил табличку на стол, зажмурился и провел ладонью по лицу.