Записки индивидуалиста

Александр Полуэктов Дизайнер обложки

© Александр Палмер, 2022

© Александр Полуэктов, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0053-0069-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие для тех, кто меня знает

Тот, кто будет читать эти записки, конечно, будет понимать и представлять себе, что написанное основано на каких-то реальных событиях. Но, разумеется, это не может быть правдой, и не только потому, что сочинительство и фантазия завоевали здесь свое особенное место – ведь это просто взгляд, чей-то однобокий взгляд на то, что когда-то и где-то происходило… Но и это не главное. Главное – чтобы эти записки зажили отдельной жизнью, утратив жесткую связь с реальностью, которая их породила, потому что не так важны конкретные факты, которые происходили так или эдак, или вообще не происходили, а важны зрительные образы, житейская логика и дух того времени, которые я рассматриваю, изучаю, и даже исследую сквозь призму своего, индивидуального сознания.

Эта призма полна своей логики и построена по своим геометрическим законам.

Это моя призма, мой магический кристалл, сквозь который я смотрю на мир и меряю людей…

А кто-то скажет, что это просто кривое зеркало…

Глава 1

Мой отец был антисемитом. Явно выраженным и нельзя сказать, чтобы очень беззлобным. Когда в фильме «Покровские ворота» старый еврей говорил с характерной интонацией: «Играй, Яша, играй», отец довольно и ехидно хмыкал. Он, не стесняясь, без всяких педагогических угрызений рассказывал достаточно злые, хоть и приличные еврейские анекдоты, и философствовал о еврействе и его засилье в советской жизни. Я, в общем-то, не знаю, были ли у него настоящие глубокие товарищи – у отца был образ мышления раздраженного мизантропа – но даже поверхностных друзей евреев мною не вспоминается.

До сих пор, по прошествии десятков лет, мне это кажется чуть странным – может, потому, что личных объективных причин для такого убежденного антисемитизма, на первый взгляд, у отца не было; к примеру, на работе, в его проектном институте – с евреями или без – отцу и так особенно ничего не светило с его незаконченным высшим и отсутствием партийности. Но был один факт в приватной жизни отца, о котором я узнал поздно, тогда, когда по какому-то удивительному закону жизни, совершенно не ведая этого (прямо «Царь Эдип» какой-то), ступил на ту же дорожку, что и он.

Оказалось, что мой отец был дважды женат. От нас, от детей – меня и брата – это тщательно скрывалось, и этот факт был глубокой тайной. Хотя опять налицо была показательная насмешка фундаментального житейского закона о том, что не бывает навсегда ничего тайного. И о первой семье отца (правда, без подробностей) я таки узнал. Узнал, наверное, в самом неподходящем, по мнению родителей возрасте.

Это случилось в 197.. году, в летние каникулы, в каких-то южных местах, где в сопровождении отца я маялся от безделья и солнца на пляже. Отец куда-то отлучился, в поисках кошелька тряхнув перед тем груду своей одежды, и из его штанов несчастным образом вывалился незамеченный им паспорт, предательски раскрывшись на той самой странице, где проставляются штампы о заключенных и разрушенных брачных союзах. Я на беду валялся рядом, и мой пытливый детский взор не замедлил уткнуться в эти самые, увы, не одинокие отметки. Видимо, инстинктивно почувствовав, что я узнал что-то для меня неподобающее, я быстро ткнул отцовский паспорт обратно в кучу одежды, откатился в сторону, сделал вид, что ничего не произошло, и впал в задумчивость.

Я думаю, что именно то, что об этой странице в паспорте, и (в переносном смысле) в жизни отца никогда и ничего не упоминалось, именно это и повергло меня – надолго – в состояние внутреннего недоумения. В общем, ситуация, когда семейный скелет в шкафу обнаруживает самый неопытный и впечатлительный член семьи. Потрясение было таким, что картинка раскрытого паспорта запечатлелась фотографией в моем мозгу на все последующие годы. Но ни тогда, ни после я не задал ни одного вопроса, и изгнал этот факт из своего сознания. К тому же отец потом заменил паспорт, и у меня не могло быть возможностей самому заглянуть в пресловутый шкаф.

Но продолжим – про дорожку. Так вот, в возрасте 23 лет, на фоне достаточно сложных и склочных отношений с домашними я решил жениться. Не буду слишком вдаваться в подробности домашней обстановки, но особой теплоты и внимания я к себе не ощущал. Мать с отцом были в расцвете сил, достигнув тогда пика относительной благоустроенности, и потому были самоуверенны, а моей ответной реакцией было гордо-презрительно махнув рукой, предоставить их самим себе, а самому пытаться вырваться к своей отдельной жизни, которую де-факто я вел уже несколько лет при видимом безразличии родителей.

В это время я и встретил Анечку, веселую молодую еврейскую девушку с немного раскосыми корейскими глазами и ослепительной белозубой улыбкой.

Сам я еще только начал формироваться как мужчина, но, наверно, был достаточно симпатичен и достаточно умен, хотя и глуп (я думаю, вы поняли). Мелковатый, но бурный поток гормональной юношеской влюбленности увлек нас обоих, со временем образовав русло немного посерьезнее – для более глубокой психологической и сексуальной привязанности. В это время, бывая у своей пассии в гостях, общаясь с её семейством, я, конечно, не мог не видеть отличительных национальных и бытовых особенностей еврейского дома. Но я не придавал им никакого значения, и предвосхищая лет на десять нудные европейские каноны толерантности, не задавал – даже не формулировал – себе никаких вопросов. Надо сказать (и потом для меня,, юного наивного интеллигента, это было откровением), что та, Анечкина, сторона эти вопросы задавала, и еще как. Анечку я отбил и увел у интеллигентного же еврейского мальчика – пианиста и программиста (или наоборот), чем вызвал, как узнал впоследствии, волнение в её обширной родственной среде. Оказывается, в те времена (не знаю, как поныне) некоторые еврейские семьи занимались планированием еврейских же семей и устройством внутренних браков.

В общем, в итоге сложилась забавная коллизия – сын убежденного антисемита попадает в ортодоксальную еврейскую среду, искренне, как полагается, скажем, в идеально толерантной современной английской школе, не придавая этому никакого значения.

Надо отдать должное моим родителям – они встрепенулись от безразличия, и вопросы задали.

Картина кухонной посиделки, когда я гордый представлял свою ослепительную, как мне казалось, избранницу, одна из немногих, которые врезаются в нашу память, и которые мы проносим затем через всю жизнь.

С небес, с облачков, где порхают пухлые младенцы с крылышками за спиной, вооруженные луками и сладостно-ядовитыми стрелами, отец спустил меня на грубую советскую землю одним вопросом (естественно, когда Анечка раскланялась и ушла):

«Ну, и когда ты узнал, что она еврейка?» Это было грубо, и это было оглушительно. Не смея признаться, чтобы не выглядеть полным идиотом, что мой проницательный папа думает обо мне слишком хорошо – в том смысле, что ответ я осознал из содержания его же вопроса, я что-то промямлил в ответ. На что мой отец интеллигентно по форме, но вульгарно по содержанию выдал сентенцию о том, что, вот, как всегда – хитроумные, сначала завлекли дурака (то есть меня), а потом, когда дурак увяз, только и открыли всё как есть. Это было неправдой, и, наверно, помогло мне быстрее справиться с замешательством и, в конце концов, только усилило мою нонконформистскую по отношению к родному семейству позицию. А через минуту, с придыханием, из глубин моего сознания – классика психоанализа – выплыло: " Значит, это всё-таки было» Выплыло потому, что отец сообщил мне тот самый факт о количестве своих браков, с которого я начал свой рассказ. Опять надо отдать должное отцу – в важный момент, чтобы по своему пониманию помочь и вразумить меня, он сам вытащил на свет божий тот самый скелет, который в течение долгих лет был надежно спрятан в пресловутом семейном шкафу.

Фотография странички отцовского паспорта вновь проявилась в моем мозгу, и я, ей богу, испытал облегчение и исцеление (ну, я же говорил – классика психоанализа).

Я понял, что знал, и что был прав, что знал, и что напрасно всю жизнь я старательно затемнял и игнорировал этот лист своей памяти. Для мозга это было великим событием, и я уже как-то спокойно и не по юношески мудро выслушал краткое содержание этой истории. А она состояла в том, что первый свой брак отец заключил с еврейкой. Хорошая девушка из хорошей интеллигентной семьи, но говорит, прихожу к ним домой и понимаю – Эмоционально эта короткая фраза очень сильная, а по смыслу бездонная – вкратце под неё резонов не подложишь, а если подводить – надо толковать отдельно… ну, не могу…

Я не знаю, этот ли семейный опыт стал источником отцовых антисемитских настроений, или он просто усилил и обострил эти его взгляды (они ведь могли сложиться стихийно и неосознанно – пора совершеннолетия отца пришлась на пик злой, но местами едкой антисемитской копмании, он часто напевал песенку про Абрашу и цитировал: «…а идет в когорте кто? да-да-да-да Барто…") Хотя, бог ты мой, вы можете подумать что-либо серьезное, а никаких серьезных взглядов не было; было, так – бытовое ехидство.

Из этой пятиминутки откровений мне еще запомнилось упоминание, которое не очень ложится на немного игривый тон моего повествования. Со слов отца его первая жена после развода немного тронулась, и даже много лет спустя, когда отец был женат на моей матери и обременен потомством, зачем-то – то ли преследовала, то ли еще что-то – узнавала наш адрес и наведывалась к нам домой.

В общем, еще раз отмечу, эта откровенность и разговор со стороны папы были поступком достойным уважения, но результат они имели обратный ожидаемому – лишь укрепили мое желание оформить разрыв с отчим кровом.

Через день или что-то такое, состоялся и разговор с матерью. Видимо, мама имела намерение поувещевать и поуговаривать меня. Беседа получилась короткой и малосодержательной:

– Саша, ну, может, ты подумаешь, подождешь, не будешь пока жениться, – мягко, с добрыми интонациями говорила мама.

– Нет, я решил, – промычал я.

– Ну, подумай…

– Ммм… нет.

– Ладно, решил, так решил, – как будто бы даже с облегчением закончила мама.

И самое забавное – эти разговоры лишь загнали ситуацию в угол, из которого у меня, с учетом внутренних отношений и моих амбиций, был единственный выход – соответствовать объявленному решению. Пути как-то размыть, размазать коллизию во времени, смягчить жестко поставленный вопрос, с тем, чтобы он решился с течением времени сам собой и в нужном направлении, они не оставили. Парадокс, но во многом именно благодаря вспышке родительского участия, я вынужден был оформить этот с их точки зрения мезальянс.

Мозг мой понял, какой же вышел мезальянс уже на третий день свадебного путешествия, проводимого в советской столице.

Кто помнит себя в сознательном возрасте в 80-годах, тот знает по себе, какие возможности доступа к материальным благам имели рядовые персоналии исторической общности, называвшейся советским народом; поэтому будет символичным не называть здесь собственного имени советской столицы, так как практически во всем мире одна из столичных функций – быть витриной своей страны, но в СССР эта ипостась столиц приобрела буквальный, и потому часто абсурдисткий характер – при отсутствии товара на складе советский потребитель пытался приобрести его только там, где он был – непосредственно с витрины, то есть в городе Москва (ну, таки назвал, что ж делать, считайте, к примеру, что «Москва, как много в этом звуке для сердца русского слилось…» и т.д.) Какой там Большой, Третьяковка и прочие тривиальные культурно-музейные ценности из стандартного набора, предлагаемого туристам: ЦУМ, ГУМ, Детский Мир, очереди, какие-то рынки и прочее, прочее… И все передвижения, почему-то, как мне запомнилось, на троллейбусах. Еврейская родня была многочисленна, и им всем требовалось что-то купить. В результате на третий день свадебного путешествия я помрачнел и замкнулся, и когда после настойчивых расспросов новоиспеченной супруги я приоткрыл причину своего уныния, мне было дозволено посетить балет во Дворце Съездов, где пища духовная не оказалась главным блюдом, а им случилось посещение почему-то знаменитого тогда буфета, на отведённом ему специально этаже. И хотя к вечеру, всё раздражение и все невольные аналитические потуги успешно тонули в бурном море сексуальных утех новобрачных, при свете следующего дня банальная, но пророчески предательская мысль всплывала и тревожила сознание: "Неужели? Ведь как все началось, так и дальше будет?»

И, в общем-то, дальнейшее житейское бытие (многие годы) не далеко ушло от этой нехитрой истины. Но родился сын, был друг, была работа и, главное, была кипевшая энергией, жизнью, жаждой приключений, заматеревшая и оттого дееспособная молодость.

Заканчивая эту часть повествования, я хочу попробовать убедить и себя, и вас (и клянусь, сам себя я считаю искренне убежденным) в том, что эти годы, проведенные мной в тесном семейном еврейском окружении, накрепко утвердили меня в примитивных либеральных ценностях, и окончательно избавили от риска впасть даже в самые слабые антисемитские настроения, что было не такой уж редкостью в советской среде – и об этом я бы хотел поразмыслить ниже.

Глава 2

По-моему, в постсоветской России бытовой антисемитизм как-то выродился. Самые оголтелые антисемиты, идейные антисемиты-теоретики получили возможность политической организации, благодаря чему они:

первое – вынуждены были покинуть (если занимали) какие-либо солидные легальные позиции – поскольку теперь это несовместимо со статусом приличного легитимного субъекта,

и второе – они увели кухонно-бытовые дрязги в свои политические резервации, откуда имеют возможность в меру ума и способностей заниматься мессианством для таких же, как они сами.

Массовый же, советский антисемитизм рядового обывателя сошел на нет, потому что размылась его почва.

В советском обществе фактически существовало только три легальных и криминальный путь самореализации личностей и утоления честолюбий:

– советская государственная и партийная служба

– наука

– искусство

– подпольная экономика или чистый криминал

Соответственно, все давление и сопротивление канализировалось в этих четырех областях. Теперь же, при всей искаженности экономической системы появилась вселенная денег, частной собственности и рынка. Внутренним рыночным отношениям нет дела до ваших националистических пристрастий, и главное, даже при наличии каких-то фильтров и барьеров на государственной службе, в государственных науке и культуре, остаются возможности самореализации в негосударственной экономике, негосударственной науке, негосударственном искусстве.

Наличие большого числа еврейских и нерусских фамилий в списках богатейших людей необъятной нашей родины не вызывает, как ни странно, антисемитского раздражения у заселяющих её обывателей. Современный фольклор на эту тему отсутствует. При упоминании о фольклоре мне пришло в голову забавно-циничное сравнение по поводу трех самых известных бизнес-еврейских фамилий.

С детства мы, конечно, помним сказку о трех поросятах: Ниф-Нифе, Нуф-Нуфе и Наф-Нафе, которые в соответствии со своими воззрениями на жизнь по разному подошли к возведению собственных жилищ с последующими назидательными последствиями.

Так вот, в классификации этой сказки горячо любимый чукчами Роман Абрамович – этакий Наф-Наф, спрятавшийся от напастей в им построенном надежном каменном дому.

Укрывшийся в тумане Темзы и сохранивший остатки состояния Борис Абрамович Березовский – Нуф-Нуф с домиком из ветвей и сучьев.

Ну, а печально-героический (без иронии) М.В.Ходорковский – Ниф-Ниф с хижиной из соломы…

Что ж, закончим этот неглубокий публицистический экзирцис и вернемся к мемуарной части…

Первое столкновение с грубым откровенным антисемитизмом произошло у меня в самом нежном возрасте – в первом классе советской элитарной спецшколы. Как показала дальнейшая школьная жизнь, ничего особенно замечательного (не в смысле уровня даваемых детям знаний, а в смысле внутренних и педагогических отношений) в этой школе не было. Я до сих пор не только не люблю школу и «школьные годы чудесные», но, главное, (за некоторыми исключениями, естественно) не уважаю ее порядки и тамошних педагогов. Так вот, как-то раз в одну из переменок ко мне подошел мой соученик Слава Чисаревский и предложил поучаствовать в темной моего соседа по парте, Саши Зитина.

Саша Зитин был абсолютно ничем не выдающийся, на долгие годы ниже средней успеваемости, серенький еврейский мальчик-тюфяк. Отчетливо помню, как спросил Славу (чья национальность скорее всего тоже не восходила к предкам изначально заселявшим Великую Русскую равнину):

– А за что, темную-то?

На что, будучи семилетним шкетом, впервые услышал от такого же шкета убийственно обнаженный и простой ответ:

– Да, он еврей, и к тому же такой толстый и противный…

Вот и все, а я, не особо размышляя, согласился.

Все-таки я не входил в состав посвященных и инициаторов, и во время экзекуции стоял в стороне, в полуметре за кругом обращенных ко мне спин, и непосредственно (честно) не участвовал в нанесении тумаков Саше, и не испытывал никаких чувств – ни азарта, ни робости. Но, по-видимому, картинка была настолько отвратительной, что визуально этот круг сгрудившихся передо мной спин опять-таки врезался в память на всю жизнь. Из лиц помню только искаженное, остервенелое лицо Славы, а остальное – анонимные спины. Не правда ли, характерная метафора – круг анонимных спин и остервенелая гримаса?

Конечно, эта гадость вышла наружу. Но, по крайней мере, ко мне (а, наверное, я думаю и по отношению к другим) не было принято никаких карательных мер, не было даже воспитательной беседы. Кто-то (не помню, кто – родители, завуч?) спрашивал – зачем? Я в ответ пересказал Славу, кто-то пожал плечами… И всё.

А теперь, на контрасте, на сравнении, у меня есть повод окончательно расстаться здесь с еврейской темой (потому что эти записки – история нравов, а не привязанная к какой-либо идее публицистика) и рассказать другую школьную историю, случившуюся в нашем же классе года через три.

Школа, как я говорил, была специальная и элитная, соответственно там училось достаточно много отпрысков обеспеченных, образованных и интеллигентных родителей – главных художников театров, докторов и кандидатов наук, высокопоставленных чиновников православной церкви, был даже сын иранского (шахского) консула. Но были и дети из обычных советских семей (в том числе рабочих), попавших в школу по приписке к месту жительства. И вот с младых ногтей эти самые элитарные детки начали кучковаться между собой, сочетая снобизм по отношению к остальным товарищам с конформистскими и карьерными устремлениями. Я к обеспеченным детям никак не относился, поэтому поток некоторого пренебрежения изливался и на меня тоже, но учился я хорошо и держался независимо.

И вот, в один из погожих осенних дней в 4-б классе было объявлено о проведении экстренного собрания после уроков – так сказать, внеочередной классный час.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.