Три раны

Глава 1

Андрес Абад Родригес мчался домой к Мерседес, чтобы сказать, что в город приехал фотограф и сейчас работает у фонтана «Рыбы». Ворвавшись, подобно буре, в дом, Андрес столкнулся со своей тещей, сеньорой Николасой.

– Где Мерседес?

Женщина недоуменно посмотрела на него.

– Что-то случилось?

– Фотограф приехал. Наконец-то можно сфотографироваться.

– Она у вас в спальне, заправляет кровать.

Андрес вбежал в спальню: жена поправляла шерстяной матрас. Схватил ее за талию, развернул к себе и оказался с ней лицом к лицу.

– На площади работает фотограф. Пойдем сфотографируемся.

– Прямо сейчас? Мне нужно привести себя в порядок.

– Ты и так прекрасна.

– Не глупи. Разве можно фотографироваться в таком виде?

– Он надолго не задержится. Сказал, что хочет попасть в Навалькарнеро до наступления темноты.

– Хорошо, но я должна одеться и причесаться. А ты надень белую рубашку и свадебный галстук. И причеши свою шевелюру.

Андрес посмотрел на свое отражение в зеркальной створке шкафа, снял грязную рубашку, взял другую, которую протягивала ему Мерседес, надел ее и застегнул пуговицы. Пригладил волосы. Потом завязал галстук и надел пиджак. Дернул непривычными к такой одежде плечами.

– Я уже все.

Мерседес осмотрела его сверху вниз и кивнула головой.

– Жди меня на площади. Я сейчас подойду.

– Не тяни. Я буду у фонтана.

Когда Андрес вышел, Мерседес продолжила заправлять кровать, но только быстрее, чем раньше. Затем открыла дверцу шкафа. Достала из него платье в красный цветочек, которое сшила ей мать, и бросила на кровать. Сняла домашний халат в горошек, плеснула немного воды в рукомойник и намылила ладони, руки и шею. Тщательно обсушив себя полотенцем, встала перед зеркалом, посмотрела на себя в фас и профиль, погладив заметно округлившийся животик, и радостно улыбнулась. Заколола волосы гребнем, ущипнула себя за кожу на скулах и, удостоверившись, что все в порядке, натянула платье. Бросила последний взгляд на свое отражение, покрутившись из стороны в сторону, и вышла из комнаты, столкнувшись лицом к лицу с матерью.

– Дай-ка я на тебя посмотрю.

Мать довольно улыбнулась, и Мерседес покрутилась вокруг своей оси.

– Хороша?

– Великолепна, доченька. Ладно, беги, пока муж не устроил тебе взбучку, ты же знаешь, какой он нетерпеливый.

Сеньора Николаса проводила дочь до дверей дома и осталась на пороге. Опершись о дверной косяк и сложив руки на груди, она удовлетворенно смотрела, как та удаляется вдоль по улице Иглесиа в сторону площади Прадильо. Мерседес шла быстро, но не бежала, ветер играл ее платьем. В какой-то момент она обернулась и помахала рукой. Мать ответила ей улыбкой и кивком головы. Ей не терпелось увидеть пополнение семейства. Ничто, говорила она, не может сделать меня счастливее, чем внук.

Мерседес Манрике Санчес вышла замуж за Андреса Абада Родригеса 22 декабря 1935 года. Свадьбу сыграли в церкви Пресвятой Девы Марии. Счастливый день, хотя не все сумели дожить до него. Отец Мерседес умер за семь лет до того от осложненного воспаления легких. Дон Онорио, местный врач, сделал все возможное, чтобы спасти его жизнь, но легочная инфекция оказалась сильнее лекарств, и сеньора Николаса похоронила мужа. Но беда никогда не приходит одна: спустя два года умер единственный брат Мерседес – Педрито. Он был слаб с рождения и не справился с лихорадкой. Мать и дочь остались вдвоем и должны были как-то выживать. Сеньора Николаса стала прислуживать в доме дона Онорио, а Мерседес занималась глажкой и уборкой, готовила стол на праздники, а зимой помогала ухаживать сеньоре Энрикете за животными в обмен на яйца и мясо после забоя.

Андрес со своим братом Клементе возделывал земли, доставшиеся им в наследство от отца. Этого хватало на безбедную жизнь. Он знал Мерседес всю жизнь, но из-за обязательного траура по отцу и брату потерял ее из виду до самого дня Пресвятой Девы покровительницы Мостолеса 1933 года. Стоило ему увидеть Мерседес снова, и он тут же влюбился. Сняв траур, мать с дочерью сразу же начали готовить свадьбу. Молодые поселились в большом доме сеньоры Николасы. Здесь было достаточно места и для них троих, и для грядущего пополнения. А когда хозяйки не станет, все отойдет детям.

Завидев большую толпу людей на Прадильо, Мерседес удивилась: мужчины всегда собирались здесь, чтобы обсудить свои дела, но сегодня их оказалось слишком много, и все они были чем-то взволнованы.

– Мерседес, я здесь!

Она поспешила на зов Андреса, махавшего ей рукой от фонтана «Рыбы». Рядом с ним стоял фотограф со своей камерой моментальной печати.

– Что происходит? – спросила Мерседес, подойдя поближе.

Андрес, не отрывая взгляда от толпы, ответил:

– Говорят, что военные в Африке подняли мятеж. В народном доме тоже все на ушах стоят.

– А им-то что до того, что творится в Африке? Это неблизко, к тому же там всегда что-то неладно…

– Дело выглядит скверно, сеньорита, – встрял в разговор фотограф, выставляя камеру. – Бардаку, в котором мы все живем последнее время, вот-вот положат конец, сами увидите. И армия – единственная сила, способная поставить на место правительство, ведущее нас прямиком к катастрофе.

Супруги переглянулись, не слишком убежденные словами фотографа.

– Давайте, фотографируйте уже, – ответил ему Андрес. – И постарайтесь, чтобы мы получились хорошо, это по-настоящему счастливый момент нашей жизни, – Андрес погладил живот Мерседес и обменялся с ней нежным любящим взглядом. – Я хочу сохранить его навсегда.

– Такую красоту никакой фотограф плохо не снимет. Встаньте-ка вот сюда, да поплотнее, вам уже можно, не зря же вы венчались в церкви.

Андрес и Мерседес, следуя указаниям, встали перед камерой, опершись о каменный парапет фонтана. Фотограф спрятался за фотоаппарат и теперь глядел на них поверх него. Это был суетливый человечек в темно-сером костюме и белой рубашке с поношенным воротничком. Личико с крошечными глазами венчала тщательно прилизанная шевелюра, напомаженная так густо, что даже ураган, казалось, не смог бы нарушить его прически.

– Двиньтесь правее, да не от вас правее, а от меня… Вот… Вот так, хорошо.

Вырядившийся, словно на свадьбу, человечек нырнул под закрывавшее заднюю часть камеры покрывало, Андрес и Мерседес напряженно стояли и ждали, пока им скажут, что снимок готов.

– Улыбнитесь хоть чуточку, вы слишком напряжены.

Пара немного расслабилась и улыбнулась.

Фотограф поднял руку.

– Смотрите на мою ладонь, вот так… Не двигайтесь… Хорошо, и…

Небольшая вспышка, и фотограф снова показался перед супругами.

– Снимите ее отдельно, – попросил Андрес, отодвинувшись от Мерседес.

Фотограф снова исчез под покрывалом, чтобы сфокусировать объектив на Мерседес.

– Чуть левее, вот так, не двигайтесь… Улыбнитесь немного, вот… Смотрите на мою руку и замрите. И…

Еще одна вспышка показала супругам, что фотография на подходе.

– Через пятнадцать минут все будет готово.

Пока фотограф выставлял других клиентов для фотографии, Андрес и Мерседес, взявшись за руки, подошли к собравшимся на площади разгоряченным мужчинам.

– Что происходит? – спросил Андрес у одного из них.

– Говорят, война началась.

– Ужас какой! – воскликнула Мерседес недоверчиво и испуганно и прижала руки ко рту.

– И вроде как любой желающий может записаться в народном доме в ополчение.

– Записаться в ополчение? Зачем?

Другой мужчина, которого все знали под кличкой Меринос, потому что у его отца было стадо овец-мериносов, повернулся к Андресу и грубо сказал:

– Что значит «зачем»? Чтобы раз и навсегда покончить с богатыми свиньями, которых все еще слишком много среди нас!

– Тому, кто записался, дают оружие, – вставил первый.

– Меня не интересует оружие.

Андрес повернулся, чтобы уйти, но не успел сделать и шага, как услышал голос Мериноса.

– Ну разумеется, у нашего богатея достаточно земли, чтобы работать на ней и каждый день набивать себе брюхо! На кой ему оружие?

Андрес растерянно остановился. Затем обернулся и посмотрел на обидчика. Он хорошо знал его, хотя они почти никогда не общались. Меринос был человек грубый, часто вел себя как кретин и обожал потрепать нервы любому, кто думал не так, как он. Он обожал хвастать тем, что входил в ряды так называемой красной гвардии, и бахвалился участием в беспорядках в Астурии. Никто в городке не мог подтвердить его россказни, поскольку он был там один. Но все же Мериноса побаивались и предпочитали не становиться у него на пути. К тому же в последние месяцы он стал одним из тех, кто возглавил захват чужих земель, всегда сопровождавшийся стычками и насилием. Его даже исключили из союза обездоленных крестьян «Ла-Мостоленья», члены которого совместно возделывали общинные земли Сото. За всю свою жизнь Андрес едва перемолвился с Мериносом парой слов. Но случай, произошедший перед февральскими выборами, превратил их в злейших врагов. В конце января перед голосованием в сельском клубе проходил митинг Народного фронта[7]. На нем присутствовали депутаты и важные левые политики всех мастей. Само мероприятие прошло без проблем, а когда оно закончилось, организовался небольшой праздник, вино на котором текло рекой. А вечером накануне Фуэнсисла, жена брата Андреса Клементе, начала рожать. Ночь была очень длинной, утром следующего дня повивальная бабка Эладия была вынуждена позвать дона Онорио, потому что думала, что потеряет и мать, и ребенка. Спустя много напряженных, бессонных и мучительных часов Фуэнсисла родила прекрасного здорового мальчика весом почти четыре килограмма. Измученные, но счастливые братья зашли на праздник, шум которого было слышно из дома, чтобы отметить появление третьего ребенка Клементе, его первого мальчика. Отец сиял. Клементе и Андрес смешались с толпой, праздновавшей окончание митинга. И все шло хорошо, пока Меринос не попрекнул их тем, что они не участвовали в этом политическом событии. Клементе с улыбкой ответил, что у него были дела поважнее, и сообщил о своем отцовстве. Мериносу же это показалось недостаточно уважительной причиной, и вместо того, чтобы поздравить отца, как это делали все, он обложил последними словами и Фуэнсислу, и новорожденного малыша. Андрес успел отреагировать, прежде чем его брат, оскорбленный незаслуженным хамством, набросился на обидчика. Встав между двумя мужчинами, он велел Мериносу убираться и оставить их в покое. Но тот не двинулся с места и назвал братьев фашистскими свиньями. Разъяренный Андрес толкнул его в грудь, и завязалась драка. Обмениваясь ударами и толчками, Андрес услышал, как кто-то крикнул, что Меринос достал нож. Андресу удалось уйти от удара, но железное лезвие вонзилось ему в ладонь. Этот случай наделал много шуму. Гражданская гвардия арестовала Мериноса и на месяц отправила его в тюрьму. Рука зажила быстро, рана была неглубокой. А вот первая встреча с Мериносом после того, как тот вышел на свободу, оказалась куда опасней. Тот предупредил Андреса, чтобы он ходил осторожно и почаще оглядывался. С тех пор Андрес старался избегать этого парня.

Мерседес потянула мужа за руку, чтобы увести от Мериноса. Она прекрасно знала истинную причину его неприязни к Андресу, и дело здесь было не только в том, что ее мужу принадлежал клочок земли, кормивший его и позволявший зависеть только от погоды, но и в неприятном инциденте, когда Меринос со свойственными ему наглостью и хамством потребовал от нее стать его невестой, притом что все уже знали, что она выходит замуж. Меринос не простил отказа ни ей, ни Андресу (которому не стали говорить о произошедшем, чтобы избежать еще больших неприятностей). Так посоветовала дочери донья Николаса, которая хорошо знала, на что способны мужчины, когда кто-то посягает на то, что они считают своей собственностью.

– Андрес, пойдем.

– Хреновы буржуи, зажравшиеся свиньи, чертовы латифундисты – вот вы кто!

Напряжение между мужчинами возрастало, Мерседес с отчаянием почувствовала, как муж пытается освободить руку, чтобы сцепиться с обидчиком, и ухватила его еще сильнее.

– Пойдем, не обращай внимания. Чтобы обидеть, мало хотеть, надо уметь.

Андрес позволил жене увести себя, и они отправились вниз от Прадильо. День располагал к прогулке. Немного спустя они столкнулись со священником доном Эрнесто Песесом.

Мерседес остановила его.

– Дон Эрнесто, вы не знаете, что происходит?

Священник выглядел встревоженным. Поглядев сначала на мужа с женой, он повернулся к толпе, скопившейся на площади.

– Я… я не знаю наверняка, Мерседес. Говорят, что армия подняла мятеж и что правительство обратилось с призывом ко всем членам профсоюзов и партий вступать в ополчение через соответствующие отделения и народные дома. Все может закончиться взрывом в любой момент. Не знаю, где и когда, но рванет точно… – он сокрушенно перекрестился. – Да поможет нам Бог!

– Все настолько плохо? – спросил Андрес.

– Одному Богу ведомо, куда все это зайдет, – священник еще раз тревожно глянул на толпу и повернулся к супругам. – Простите, мне нужно идти, я немного спешу.

Извинившись, он быстро, только что не украдкой, благословил их и поспешно удалился.

За свою недолгую прогулку Андрес и Мерседес не перемолвились ни словом. Только смотрели, как односельчане торопливо снуют туда-сюда. Напряженная и взволнованная атмосфера совсем не походила на обычное воскресное утро.

По прошествии пятнадцати минут они вернулись за фотографиями.

– Иди домой, я загляну в народный дом и попробую разузнать получше, что происходит.

– Нет, я пойду с тобой, – твердо сказала Мерседес.

Андрес повернулся к ней, посмотрел на фотографию, и лицо его расплылось в улыбке.

– Ты получилась очень красивой.

– Не говори глупостей, вышло ужасно. Ты только посмотри на лицо и на то, какая я толстая.

Андрес положил ладонь ей на живот.

– Сильно пинается?

– Без остановки, – она опустила глаза и улыбнулась. – Мне нравится его ощущать. Еще бы не тошнило по утрам.

– Дон Онорио сказал, что это пройдет.

– Надеюсь, потому что, если так будет при каждой беременности, я больше детей рожать не буду.

Андрес нежно погладил ее по лицу.

– У нас будет не меньше шести.

– Ну конечно, это же не тебя тошнит, не ты растолстеешь, как бочка, и не тебе рожать их в муках…

Он прижал палец к ее губам и оборвал протесты.

– Я всегда буду рядом с тобой и обо всем позабочусь.

– Ладно, но только это будет девочка, и я назову ее Прадос.

Андрес горделиво распрямился и улыбнулся с высокомерием павлина.

– Это будет мальчик, крепкий, как скала, сама увидишь, и мы назовем его Мануэлем в честь моего отца. А потом уже рожай столько девочек, сколько тебе вздумается.

Он отдал ей конверт с обеими фотографиями.

– Ступай, покажи их матери. Ей понравится. Я скоро приду.

– Андрес, не делай глупостей.

– Не буду, обещаю. Иди домой.

Мерседес вернулась домой. Ее мать, сидя на кушетке у окна, разговаривала с доньей Элоисой, женой доктора. В этом не было ничего странного, обе женщины, несмотря на то, что одна была служанкой, а вторая – сеньорой, дружили, как сестры. Они были одного возраста, выросли вместе и жили дверь в дверь. Николаса еще ребенком научилась читать, писать и считать благодаря тому, что Элоиса упросила родителей, чтобы она ходила с ней в школу, что освободило девочку от работы в поле и походов на реку для стирки. Когда глаза Мерседес привыкли к мягкому полумраку комнаты, она увидела озабоченное выражение на их лицах.

– Доброе утро, донья Элоиса, – она положила конверт с фотографиями на стол, не отрывая взгляда от двух женщин. – Что-то случилось?

– Элоиса говорит, что армия в Марокко подняла мятеж.

– Да, я знаю. На Прадильо столпотворение и, насколько я поняла, в народном доме – тоже.

– А где Андрес? – спросила мать, увидев, что зять не вернулся.

– Остался там послушать, что люди говорят.

– Положение очень серьезное, – сказала донья Элоиса. – Онорио связался с моим братом Кресенсио, он работает в газете. По его словам, в Мадриде очень неспокойно, правительство национализировало все газеты. Онорио думает, что они не хотят, чтобы кто-то рассказывал правду о происходящем.

– Будем надеяться, что скоро все разрешится.

– Ох, не знаю. Ситуация накалялась слишком давно. Вспомни, что произошло за последние месяцы с мэрией, с Сото, как захватили земли и скот герцогини Тамамес. И ведь ни Гражданская гвардия, ни мэр ничего не сделали, чтобы вернуть все на свои места. Захватчики творят что хотят, как будто свое добро делят, – она на мгновение замолкла, резким жестом выразив свое несогласие. – Так просто не могло продолжаться вечно.

– Надо признать, что люди очень нуждаются, а богачи при этом сильно перегибают палку… – сеньора Николаса устало скривилась и махнула рукой. – Они предпочитают оставить земли невозделанными, но не давать нам работы.

– В твоих словах есть доля правды, но вламываться вот так в частные владения другого человека, да еще и абсолютно безнаказанно, мне это кажется неприемлемым.

Тяжелая тишина окутала трех женщин. Мерседес осталась стоять напротив кушетки. И тут Николаса заметила конверт, взяла его в руки и достала фотографии. На ее лице появилась довольная улыбка.

– Как ты хорошо получилась, дочка! А здесь, с Андресом… Какая чудесная фотография!

Пока они разглядывали фотографии, тяжелые мысли о будущем на время развеялись в прохладном воздухе дома, отгородившегося толстыми глиняными стенами от уличной жары и палящего солнца июльского воскресенья.

Отправив Мерседес домой, Андрес повернул на улицу Антонио-Эрнандес, чтобы посмотреть, как обстоят дела в народном доме, где среди прочего квартировала «Ла-Мостоленья». На перекрестке с улицей Кристо он столкнулся со школьной учительницей Амандой Франкос.

– Какие новости? – спросила она.

– Как раз иду разузнать чего-нибудь. На Прадильо все гудит.

– Если ты не против, я составлю тебе компанию. Тоже хочу выяснить, что происходит.

Андрес ничего не сказал. Засунув руки в карманы, он продолжил путь в неловкой тишине. Учительница попыталась разрядить обстановку.

– Как дела у Мерседес?

– Все еще сильно тошнит по утрам. Но в остальном все хорошо.

– Похоже, что у вас будет мальчик. Посмотрим.

– Дай бог, чтобы все было, как вы говорите, донья Аманда. Если мой первенец окажется мальчиком, я буду счастлив, как никогда в жизни.

– Не называй меня доньей, Андрес. Мне это не нравится, да и не по чину.

– Я не могу называть вас по-другому, донья Аманда. Вы же учительница, понимаете.

Аманда Франкос устало вздохнула. Она понимала, что проиграла этот бой против него и большинства мужчин и многих женщин села. Они не только называли ее доньей, но и отгораживались от нее глухой стеной, исчезавшей, только когда речь заходила о школьных делах и о детях.

– А Фуэнсисла? Она сказала, что у малышки Марии жар.

– Брат что-то говорил об этом, но я не особо слушал.

– Попозже зайду ее проведать. Бедняжка, да еще и малыш без конца кричит.

– Ваша правда, у него славные легкие.

Она знала, что момент для того, чтобы задать вопрос, крутившийся у нее в голове долгие месяцы, был неподходящим, но это был первый раз после свадьбы Андреса и Мерседес, когда они оказались наедине, и ей не хотелось упускать такую возможность.

– Когда Мерседес родит, ты позволишь ей вернуться ко мне на занятия?

Андрес хмуро посмотрел на нее.

– Вы думаете, что дети растут сами по себе, как скотина?

– Нет, конечно, но это всего лишь пара часов в неделю, и твоя теща…

– Донья Аманда, – оборвал он ее, раздраженный разговором, – Мерседес знает все, что ей нужно знать, ей не нужно ничему учиться, чтобы заботиться обо мне и о наших детях. Я не хочу, чтобы вы забивали ей голову всякой чепухой. Женщине следует заниматься женскими делами. Чем больше она читает, тем глупее становится.

– Андрес, это несправедливо…

– При всем моем уважении, вам следует заниматься своим делом – учить детей. И пусть остальное идет, как идет.

Она сглотнула слюну и умолкла. Ей не хотелось устраивать полемику из страха осложнить жизнь Мерседес. В конце концов, та хоть и тайком, но читала книги, которые одалживала ей учительница.

Аманда Франкос была из Талавера-де-ла-Рейна. Она переехала в Мостолес четыре года назад, чтобы вести занятия в школе. Ее появление в селе с самого начала вызвало немало пересудов, поскольку она неутомимо защищала права женщин, настаивая на их равенстве с мужчинами в соответствии с конституцией и республиканскими законами. Удавалось ей это с переменным успехом, безусловно, весьма незначительным. Она знала, что ее задача трудна и что борьба будет долгой и неблагодарной. Слом уклада, формировавшегося поколениями, не может быть быстрым. Но с чего-то нужно было начинать. Через три месяца после переезда в Мостолес и начала работы в школе она стала вести занятия для взрослых, обучая их письму, чтению, счету и общему пониманию печатного текста. Ей хотелось, чтобы люди начали читать, сделали первый шаг к саморазвитию. Первым досадным для нее открытием стало категорическое неприятие ее деятельности администрацией, отказавшей ей в использовании школьных помещений для этой цели. Пришлось ютиться в крошечной гостиной ее дома. Уроки были бесплатными и открытыми для любого человека старше четырнадцати лет, желающего учиться. На протяжении всех четырех лет у нее учились только женщины, большинство которых приходило тайком от мужчин и даже от матерей. По прошествии нескольких месяцев она почувствовала животную ненависть со стороны некоторых жителей села. Их не устраивал чрезмерный интерес некоторых из ее способных учениц, которые не только посещали уроки, но еще и увлеклись чтением, до той поры практически неизвестным большинству женщин. Не раз и не два ей приходилось сталкиваться с бурным протестом со стороны очередного мужа, отца или брата, возмущенного тем, что его супруга, дочь или сестра тратит время на то, чтобы писать бессмысленные фразы на расчерченной в линейку тетради, забыв, по его (далеким от истины) словам, о своих прямых обязанностях. Некоторым из наиболее возрастных учениц самые элементарные вещи давались откровенно нелегко, но прочие демонстрировали живой ум, который при должной огранке позволил бы вызволить их из остракизма, бывшего продуктом инерции общества, обрекавшего женщин на скучную бескультурную жизнь, сводившуюся к работе по дому и иногда в поле, да еще к заботе о мужчинах и семье. В этом отношении ее заинтересовала Мерседес, одна из самых способных и необычных учениц. Она была первой, кто постучался в двери домашней школы Аманды Франкос. В свои четырнадцать лет она уже знала четыре правила и немного умела считать, этому научила ее мать, чтобы девочка могла постоять за себя в этой жизни. Аманда открыла для нее удивительный мир чтения, мир, которому Мерседес отдалась со всей страстью, но не выставляя напоказ своих чувств: мать боялась, что это сделает дочку такой же заблудшей и потерянной, как сама учительница. Быть незамужней в тридцать лет означало тяжкое клеймо и повод для пересудов среди жителей села. Хотя в действительности дела с семейным положением Аманды обстояли совсем не так, она сознательно и умышленно скрывала реальность от всех. Она стала одной из первых женщин, потребовавших развода после того, как в 1932 году был принят соответствующий закон. Не могла больше жить со своим ограниченным мужем: в период ухаживаний он казался милым и внимательным, но в первый же день после свадьбы, когда она ушла в школу, он сжег все ее книги, которые она с таким трудом и такими жертвами покупала на деньги от частных занятий с малолетними бездарями. Вернувшись домой, она увидела столб дыма от костра, жадно пожиравшего листы более чем двухсот книг. Ей хотелось умереть. Она чуть не бросилась в огонь, чтобы спасти хоть что-нибудь, но все было бесполезно. Зрелище, открывшееся ее глазам, рвало ее душу на части, но хуже всего оказалось полное безразличие мужа. Он презрительно посмотрел на ее метания и процедил, что скоро она обо всем забудет и что работа по дому и забота о детях выбьют из нее дурь. Закончился же этот злосчастный день тем, что он запретил ей работать в школе и давать частные уроки. Дело было осенью 1931 года, когда вовсю обсуждали новую республиканскую конституцию и те права, которые она подарит женщинам, включая право на развод. Ей оставалось только терпеть и повиноваться. Лишенная занятий и книг, она переживала худшие дни своей жизни, выжидая малейшего шанса. Она потребовала развода в тот же день, когда новый закон вступил в силу. Когда муж об этом услышал, он избил ее до полусмерти. Аманда не медлила ни минуты. Не взяв ничего, движимая исключительно решимостью жить дальше, она покинула дом, оказавшись в результате в Мостолесе, где вернулась к привычной жизни, перечеркнув прошлое. Ее мало волновали кривотолки о ее одиночестве. Она хорошо понимала, что мужчины городка избегали ее (несмотря на внешнюю привлекательность), потому что боялись ее красноречия, образованности, умения мыслить и анализировать, вести беседу. Аманда нередко выставляла на посмешище своих коллег, заслуженных учителей, и мужчин, которые кичились своим умом только лишь в силу принадлежности к мужскому полу и считали себя на голову выше любой женщины, какой бы образованной она ни была.