- -
- 100%
- +
Что же касается Мерседес, она перестала приходить заниматься с Амандой за несколько месяцев до свадьбы с Андресом. Тот считал, что его будущая жена не должна быть объектом пересудов из-за потакания нелепым, по его мнению, прихотям учительницы. Она беспрекословно исполнила желание своего будущего мужа, но природное любопытство и в какой-то степени восхищение, которое вызывала у нее эта, не похожая на остальных, женщина, перевесили и супружеские обязанности, и материнские советы, и мнение соседей. Учиться она больше не могла, но Аманда снабжала ее книгами – прозой, поэзией, критикой, – и, когда Андрес был в поле, а мать уходила по своим делам, Мерседес украдкой читала.
На улице Сото собрался народ, люди толпились у входа в народный дом. Подходя к ним, Андрес и Аманда услышали могучий и решительный голос Мериноса, перекрывший гул толпы.
– Кто хочет поехать в Мадрид, чтобы бороться с фашизмом и раз и навсегда покончить с несправедливостью, за мной!
– Как же мы поедем? – спросил кто-то.
– Кто-то – на машине доктора, кто-то – на грузовичке Элисо. За мной, времени нет. Нас ждет революция!
Меринос поднял кулак, и группа примерно из двадцати человек отправилась вдоль по улице по направлению к центру.
– А ты собираешься записаться в ополчение?
Вопрос учительницы удивил Андреса.
– Я? С чего бы это?
– Революция необходима, чтобы эта страна, наконец, сдвинулась с мертвой точки и избавилась от балласта, от подлецов, которые хотят и дальше попирать права бедноты, чтобы горстка привилегированных могла по-прежнему вести беззаботную жизнь.
– Не втягивайте меня в свои политические штучки, донья Аманда. Моя борьба состоит в том, чтобы каждый день вставать на рассвете и вот этими руками возделывать землю, чтобы накормить семью.
– Вот именно поэтому, Андрес, не только ради тебя, готового гробить свои почки и руки, ковыряясь в земле, чтобы обеспечить семью, но и ради Мерседес, ради твоих будущих детей ты должен пойти за ними и бороться, чтобы покончить с бескультурьем, убивающим эту страну, не дающим людям мыслить, топящим их в нищете. Республика гарантирует…
– Я не ваш ученик, – резко и решительно оборвал он ее, заставив замолчать, – и при всем уважении не позволю вам говорить со мной, как с одним из них. Чтобы работать в поле, мне не нужны ни ваши книги, ни ваши уроки, ни уж тем более ваша революция. Идите за ними, боритесь, если хотите, а меня с моей жизнью и моими горестями оставьте в покое. Я не собираюсь брать в руки оружие и убивать, чтобы заработать семье на пропитание. Отстаньте уже от нас от всех и избавьте от своего яда.
Учительница внимательно посмотрела на него. В ней смешались разочарование, ощущение провала и понимание. Она осознавала, насколько нелегко воплотить в жизнь ее идеалы. Для перемен требовалось время. Андрес был хорошим человеком, пусть и немного старомодных взглядов, человеком своего времени, который не позволял лишнего ни себе, ни тем более своей молодой жене. И все же ей было тяжело видеть, что он соглашается на пресную и немудрящую жизнь вместо того, чтобы бороться и расчищать путь к более светлому и прекрасному будущему.
– Лучше бы ты оказался прав, Андрес. Лучше бы тебе не понадобилось оружие…
Учительница отвела взгляд от смущавших ее глаз Андреса. Повернулась к группе мужчин, поворачивавших за угол и громко распевавших «Интернационал». Коротко попрощавшись, она отправилась вслед за теми, кто собирался взять в руки оружие. Андрес задумчиво смотрел ей вслед. Эта женщина сбивала его с толку.
Когда все они исчезли из вида, Андрес отправился домой. На его пути встретилось несколько селян, обсуждавших, насколько плохо обстоят дела. Это июльское воскресенье, вне всякого сомнения, было из ряда вон выходящим. Помимо переполоха, вызванного восстанием армии, на улице не было женщин, которые обычно в это время спешили на службу в церковь, а дети вместо того, чтобы беззаботно играть, не обращая внимания на взрослых, внимательно следили за группками мужчин, выкрикивавших политические лозунги или собиравшихся в Мадрид.
Он увидел, как по улице Кристо поднимается Клементе.
– Ты уже знаешь? – спросил брат.
– О чем, о мятеже в Африке?
– Нет, о том, что у дона Онорио силой отобрали его машину, а у Элисо – его грузовичок. Эта привычка решать все нахрапом дорого нам обойдется.
– Что собираешься делать?
– Я? Ничего. Спокойно провести день, а завтра вернуться в поле. Мне вся эта политика по барабану.
Андрес ничего не ответил. Клементе был на три года старше него и сильно изменился после того, как стал отцом. Его главной заботой было, чтобы земля, доставшаяся ему от отца, родила достаточно, чтобы прокормить его троих детей. Больше его ничего не интересовало.
В дверях дома они столкнулись с Мерседес и ее матерью, утешавшими сокрушенную и заплаканную донью Элоису, в юбку которой вцепилась перепуганная дочь Хеновева. Чуть в стороне стоял взъерошенный дон Онорио, разговаривавший с дядей Маноло, священником и двумя какими-то мужчинами.
Завидев Андреса, Мерседес бросилась к нему и обняла.
– Где ты был?
– Я же сказал, в народном доме. Что стряслось?
– Сюда пришли люди во главе с Мериносом и сказали дону Онорио, что забирают его машину. Ты не представляешь себе, как они себя вели. Я думала, они убьют его. Слава богу, что Элоиса была у нас дома. А бедная малышка видела, как они мутузят ее отца. Она нас и позвала.
Андрес отправил Мерседес к женщинам и вместе с Клементе подошел к мужчинам.
– Вы в порядке?
– Бывало и лучше, Андрес. Ты мне вот что объясни: почему эти люди ничего не могут сделать нормально?
Дядя Маноло хмуро посмотрел на своих племянников.
– Вам обоим следует поберечься, мне этот Меринос очень не нравится, а с тех пор, как в селе исчезло отделение Гражданской гвардии, за порядком следить некому. Так что будьте осторожны, особенно ты, Андрес, у него на тебя зуб.
– Да он и не подумает снова подойти ко мне. Он же трус.
– Нет ничего хуже труса. Врага, который идет на тебя, легко увидеть. Я тебя предупреждаю, смотри в оба!
Братья переглянулись. Они понимали, что старик прав. Меринос и его присные были способны на все, тем более в столь смутное и беспокойное время.
Донья Элоиса взяла себя в руки и ушла в дом под руку с Николасой. Соседки, наблюдавшие за происходившим с благоразумного расстояния, отправились по своим делам, вполголоса обсуждая инцидент с автомобилем доктора.
Все, казалось, вернулось к спокойствию июльского воскресенья: неспешному течению выходного дня, сиесте, прогулкам и дружеским беседам. И в то же время что-то необратимо испортилось и пути назад уже не было.
Андрес вошел в дом, увидел фотографию Мерседес на столе, взял ее и какое-то время рассматривал. Она подошла к нему, чтобы полюбоваться снимком вместе.
– Закажу у Марселино пару рамок.
– Для этой не заказывай.
– Почему?
– Потому что я всегда буду носить ее с собой.
И он засунул фотографию в карман рубашки, к сердцу. Затем повернулся к жене и крепко обнял ее. Им овладела тоска, какое-то ужасное предчувствие, страх, что она в одно мгновение исчезнет из его рук.
– Обещаю тебе, что мы всегда будем вместе.
– Я знаю, всегда знала, – мягко прошептала она.
Глава 2
Донья Брихида плелась за мужем по коридору, пытаясь уговорить его не выходить на улицу, но дон Эусебио только отмахивался:
– Успокойся, женщина, ничего страшного не происходит. Ты же читала газеты, ни одной тревожной новости. Мятеж не вышел за пределы Марокко.
– А вдруг то, что говорят, – правда?
– Какая же ты темная, Брихида! Неужели ты думаешь, что такая серьезная и крупная газета, как АВС, пойдет на поводу у цензуры? Все твои страхи оттого, что ты засела здесь, как в стеклянном футляре, защищенная от внешних проблем, и не знаешь, что такое реальный мир.
Говоря это, дон Эусебио Сифуэнтес Барриос остановился перед зеркалом у вешалки, чтобы поправить безукоризненно отглаженный пиджак.
– Но на улице стреляют… Творится черт знает что…
– Еще не хватало, чтобы я позволил всяким голодранцам, месяцами сидящим без работы, решать, что мне делать, – ответил он, продолжая глядеться в зеркало и поправляя галстук. Затем взял шляпу и повернулся к ней, умиротворяюще махнув рукой. – Ничто не помешает мне выпить воскресного вермута, ничто. Если достойные люди дадут этому отребью хозяйничать на улицах, мы пропали.
– Бога ради, Эусебио, – взмолилась жена. – Вчера застрелили инженера, прямо здесь, в подъезде напротив. Все очень серьезно!
Утомленный ее назойливостью, дон Эусебио скорчил гримасу недовольства.
– Это все из-за забастовки. А я врач, мое дело – принимать детей, приходящих в этот мир. Я не имею ничего общего с уличными стычками, которым не видно конца с тех пор, как у власти находятся эти бездари и трепачи.
Дон Эусебио открыл дверь и вышел на лестничную клетку.
– Вернусь к обеду.
Донья Брихида осталась на пороге, глядя вслед спускавшемуся по лестнице мужу. Взволнованно прижала руку к груди. Уже закрывая дверь, она увидела своего старшего сына Марио, большими шагами приближавшегося к ней по коридору.
– Ну а ты куда собрался?
– Мы договорились встретиться с Фиделем и Альберто. К обеду не жди.
Мать резко захлопнула дверь и встала перед ней, скрестив руки на груди, всеми силами стараясь продемонстрировать свою решимость и не дать сыну пройти.
– Ты никуда не пойдешь.
– Я собирался в бассейн в Эль-Пардо.
– Я сказала, что ты никуда не пойдешь.
Марио снисходительно посмотрел на нее.
– Не волнуйся за меня, мама. Отец Альберто даст нам свою машину. Мы искупаемся и проведем день за городом. Вечером я буду дома.
– Марио, на улицах полно вооруженных людей.
– Я не собираюсь с ними связываться, к тому же они все будут в центре. Не думаю, что им взбредет в голову скакать со своими пистолетиками в Эль-Пардо. Я полностью согласен с папой и не позволю всяким балбесам на улице испортить мои планы…
– Эти всякие вооружены и убивают людей, Марио. Поверить не могу, что вы не понимаете, насколько плохи дела.
Мать и сын замолчали.
Марио обнял ее за плечи.
– Я буду осторожен, обещаю.
Нежно поцеловав ее в лоб, так же, как она целовала его, когда он был ребенком, он бережно отодвинул ее от двери.
Донья Брихида открыла было рот, чтобы настоять на том, что сейчас не время выходить из дома, но ее сбил с толку голос из кухни, рассердивший ее более обыкновенного.
– Сеньора, бульон уже кипит. Класть заправку или подождать немного?
Марио воспользовался тем, что мать на мгновение отвлеклась, открыл дверь и сбежал вниз по лестнице.
– Марио, умоляю, будь осторожен!
Из дверей кухни высунулась Петрита, вытирая руки полотенцем.
– Сеньора, я говорю…
– Да, Петрита, да, я тебя слышала, – резко оборвала она служанку, не скрывая своего раздражения. – Я уже иду, не нуди, я не глухая.
Петрита спряталась обратно на кухню и, зная, что хозяйка ее не видит, скривила рожу. Донья Брихида тем временем в очередной раз закрыла входную дверь и подумала, что за последние дни в городе что-то необратимо изменилось в худшую сторону. Затем, тяжело вздохнув, отправилась на кухню, чтобы проконтролировать приготовление воскресного обеда.
Дон Эусебио Сифуэнтес уселся в свой блестящий форд. Он приобрел его в мае на смену старому подержанному крайслеру, доставлявшему немало проблем. Обновка была предметом его гордости. С чувством самодовольства он оглядел черный, без пылинки кузов, блестевший под утренним солнцем. Устроился поудобнее на кожаном сиденье. Вдохнул запах новой машины. Вставил ключ зажигания и плавно повернул. Шум двигателя казался ему райской музыкой. Включив передачу, дон Эусебио осторожно нажал на педаль газа. Выехал на улицу Хенераль-Мартинес-Кампос и повернул на бульвар Кастельяна. Было примерно двенадцать часов дня жаркого июльского воскресенья. Через неделю вся семья должна была уехать в Сантандер, чтобы провести август вдали от мадридского липкого зноя, наслаждаясь свежей рыбой и зеленеющей природой. Стоило доктору только подумать об этом, и на губах тут же нарисовалась легкая довольная улыбка.
Он увидел группу людей, выходивших из церкви. Они тоже в обычное для себя время и в обычном для себя месте послушали воскресную службу, не столкнувшись ни с какими неприятностями. Несмотря на страхи его жены и слухи о тяжелом положении в Марокко после начала мятежа, день, по его мнению, начинался, как всегда, без неожиданностей. Продефилировав на небольшой скорости, чтобы потешить свое тщеславие и похвастать своим приобретением, по бульвару Реколетос, он подъехал к отелю «Риц». Припарковался прямо у входа. Выходя из машины, он заметил другой форд, очень похожий на его собственный – в машину набилось человек восемь. Из окон торчали винтовки. Было видно, что водитель плохо знает машину: он то газовал, то тормозил, не следил за рулем и вообще вел так, будто был пьян. На дверях и на капоте были намалеваны буквы CNT[8]. Сидевшие внутри веселились, гоготали и орали «Смерть фашистам!», «Да здравствует Республика!» и «Да здравствует революция!». Дон Эусебио неприязненно проводил их взглядом, пока они не исчезли где-то вдали на бульваре Прадо. И только после этого зашел в кафе при отеле. Огляделся, не увидев нигде мальчишки, который всегда стоял наготове, чтобы принять у гостя шляпу. Присмотревшись, удивился еще больше. Обычно в эти часы кафе было забито мужчинами и – в меньшей степени – дамами, зашедшими выпить свой аперитив. Сейчас же в зале было с полдюжины человек, они скучились за двумя столиками, подальше от входа. За одним из столов он увидел двоих коллег. Дон Эусебио обратился к официанту, стоявшему за барной стойкой:
– Пруденсио, а куда подевался мальчишка? – доктор поднял руку со шляпой, показывая, что кто-то должен ее забрать. – Мне что – так и стоять до скончания века?
Пруденсио, пожилой невысокий упитанный мужчина с потной шеей, зажатой тесным воротником куртки, вежливо подошел и забрал шляпу.
– Простите, дон Эусебио, но мальчика нет, да и остальных тоже. Остались только управляющий и я, но мы целиком к вашим услугам.
– Куда же это они запропастились, если не секрет?
– Большинство, сеньор, записалось в ополчение. Остальные просто уволились.
– Взяли и уволились?
– Взяли и уволились, – степенно ответил официант.
Дон Эусебио посмотрел на него искоса, с легким презрением.
– Хорошо, Пруденсио. Мне как обычно.
И направился к столу, за которым сидели Луис де ла Торре и Эметерио Варгас – врачи, работавшие вместе с ним в больнице Принсеса. Увидев коллегу, оба привстали. Было видно, как они напряжены.
– Что с вами? Неужели вы тоже перепугались на ровном месте?
– Эусебио, ты что, ничего не слышал? – спросил Луис де ла Торре. – Исидро забрали.
– Исидро? Куда забрали?
– Никто не знает. Он шел на воскресную службу с Маргаритой и дочкой, и прямо в дверях церкви группа вооруженных людей потребовала у него документы. Документов, разумеется, не было, кому придет в голову брать в церковь паспорт.
– Он что же, не сказал им, где работает? Этого было бы более чем достаточно.
– Уже нет. По словам бедняжки Маргариты, он представился, но те ответили, что он похож на фашиста. А затем засунули его в его же машину и увезли. Несчастная Маргарита просто раздавлена.
Подошел официант, чтобы поставить на стол традиционный вермут, и разговор замолк. После того, как он удалился, беседа продолжилась.
– Но они хотя бы написали заявление? Сообщили в полицию?
– Я лично ходил с ними в Главное управление безопасности. Там об этом деле ничего не знают и ничем помочь не могут. Сказали просто ждать, дескать, может, сам объявится. Вот только это не похоже на арест, скорее, на похищение, и мне страшно подумать, чем оно может закончиться.
– Не драматизируй, Луисито, все не так плохо.
– Вспомни, что они сделали с Кальво Сотело, а он, между прочим, был депутатом.
Дон Эусебио не оставлял попыток уцепиться за привычный порядок вещей, который ускользал от него, как песок сквозь пальцы. Ему не хотелось верить, что все настолько плохо. Он сделал большой глоток вермута. На столе лежал выпуск газеты АВС – дон Эусебио уже читал его у себя дома в гостиной.
– Газету читали? – спросил он, ткнув в выпуск пальцем.
– Проглядел вполглаза. По их словам, ничего страшного не происходит, все под контролем, мятежники потерпели поражение по всей стране.
– Вот и я о чем! – довольно кивнул дон Эусебио. – Все в норме. А ненормальность привносим мы сами, нарушая привычный порядок вещей. Это чужие проблемы, не наши. Хочешь бастовать – будь готов к последствиям, я же каждый день встаю ни свет ни заря, чтобы исполнить свой долг.
– Ты действительно веришь в это напускное газетное спокойствие? – с серьезным видом спросил Эметерио Варгас.
– Еще один, – язвительно произнес дон Эусебио. – Вы, как и я, годами выписываете АВС. Разве она когда-нибудь лгала нам? А радио? Может, вы еще и радио не верите? Я вчера своими ушами слышал, как в новостном выпуске радио Unión сказали, что мятеж подавлен, в том числе и в Севилье.
– Я сам этого не проверял, – нагнулся вперед Луис, глядя то на одного, то на другого, – но люди, которым удалось поймать радио Севильи, говорили, что там происходит совсем не то, что нам рассказывают в Мадриде.
– Тем лучше. Было бы славно, если бы военные вышли из своих казарм и немного постреляли, может, хоть так удастся привнести немного порядка в этот бардак.
– Им давно следовало это сделать, – раздраженно буркнул Эметерио, сидя с потерянным лицом, – выйти из казарм и взять под контроль народные дома, профсоюзы, радио и газеты. Они попросту теряют время.
Луис де ла Торре предпочел не развивать эту тему. У него не было ни малейшего желания ввязываться в бесконечные пересуды.
– Ты приехал на машине?
– А как же еще? – резко ответил дон Эусебио, недовольно махнув рукой. – Не на трамвае же. На них сейчас ездят задарма все кому не лень, и никто им и слова не скажет.
– Тогда поберегись. Машины сейчас отбирают на каждом шагу. Даже такси забирают на службу правительству.
– Пусть только тронут мой форд, я им такое устрою.
– Хорошо, – кивнул Луис, – теперь нужно узнать, куда увезли Исидро. Мы обзвонили все полицейские участки района, но там никто ничего не знает или не хочет говорить. Один полицейский сегодня утром посоветовал мне отыскать какое-нибудь влиятельное лицо. У тебя кто-то есть на примете, кого можно попросить о такой услуге?
Дон Эусебио задумчиво отхлебнул вермута.
– Не знаю… Нужно сохранять осторожность. Если начнем спешить, сами знаете, – и он ненадолго умолк, размышляя. – Позвоню Никасио, может, он сможет что-нибудь сделать.
В этот момент с улицы раздались сухие щелчки трех выстрелов.
Луис де ла Торре встал и помахал рукой, подзывая официанта, чтобы тот подал счет.
– Сегодня я угощаю.
Дон Эусебио удивленно посмотрел на него.
– Уже уходишь? Никого же еще нет.
– Никто и не придет, Эусебио. Ситуация становится очень опасной. Я пойду домой, послушаю, что говорят по радио, и, возможно, завтра же уеду из Мадрида в Бургос. У Марты там дядя с тетей, у которых можно пожить, пока ситуация не прояснится. Не думаю, что это продлится долго, но, пока еще возможно, я хочу уехать.
– Подожди меня, – сказал Эметерио. – Я пойду с тобой.
– Ну, давайте, давайте! Пусть эта шантрапа ломает вам жизнь. Стоит нам отказаться от наших привычек, нас сожрут…
– Эусебио, не будь слишком самоуверен, – оборвал его Луис. – Послушай моего совета, отправляйся домой.
Дон Эусебио не шевельнулся, давая своим видом понять, что остается.
– И сделай что сможешь для Исидро, – добавил Луис. – Он же твой друг.
Оба мужчины поспешно удалились, даже не надев шляпы. Дон Эусебио смотрел в окно, как они уходят.
– Парочка трусов, – процедил он.
Затем обратился к официанту.
– Пруденсио, подай телефон, мне срочно нужно позвонить.
Он набрал домашний номер Никасио Саласа, директора больницы Принсеса, но никто не взял трубку.
– Как странно…
Дон Эусебио повесил трубку. Посмотрел на часы, которые носил в кармане пиджачного жилета на блестящей золотой цепочке, резко выделявшейся на фоне темной ткани. Убедившись, что никто больше на воскресный аперитив не придет, решил отправиться домой. Оттуда нужно будет снова позвонить его другу Никасио. У того были связи с большими шишками из Главного управления безопасности и начальниками Штурмовой гвардии. Он точно мог решить вопрос с Исидро, где бы тот ни находился. Надев поданную официантом шляпу, дон Эусебио подумал, как обрадуется Брихида его раннему возвращению. Распрощавшись с Пруденсио, направился к выходу. Пройдя через вращающуюся дверь, он остолбенел. Полдюжины человек в комбинезонах на молнии, некоторые с портупеей поверх комбинезона, выстроились вокруг его автомобиля, облокотившись на него, словно кого-то поджидая. Дон Эусебио почувствовал, как закипает кровь, и, не замечая оружия в руках у наглецов, пошел к ним, крича на ходу:
– Эй вы, а ну отошли! На эту машину можно смотреть, но ее нельзя трогать.
Его крики не произвели никакого эффекта, никто не двинулся с места.
– Твоя машина? – спросил один из них.
– Мы с вами незнакомы, чтобы вы мне тыкали!
– Хочу и буду тыкать, понял?
Дон Эусебио презрительно посмотрел на него. Тогда другой мужчина запрыгнул на капот.
– А ну-ка слез оттуда, быстро! – взбеленился дон Эусебио.
Кто-то сзади сбил с него шляпу, и та покатилась по земле. Дон Эусебио ошарашенно развернулся, его захлестнули испуг и неуверенность. Бормоча ругательства, он нагнулся было за шляпой, но чья-то нога отфутболила ее в сторону, и шляпа превратилась в мяч, порхающий от одного обидчика к другому, пока хозяин потешно дергался из стороны в сторону, пытаясь ее поймать.
– Я сейчас вызову охрану, и она вам…
– Мы здесь власть, – презрительно сплюнул главарь шайки. – И мы реквизируем этот автомобиль на нужды Республики.
Вне себя от бешенства дон Эусебио бросился на говорившего и толкнул его.
– Разбежался. Эта машина – моя…
Что-то ударило его по щеке, и дон Эусебио потерял сознание. Первое, что он почувствовал, придя в себя, был резкий запах мочи. Он попытался сесть, но лицо отозвалось болью, так что пришлось уткнуться обратно в матрас, укрывавший подобие койки. От него шла такая вонь, что дон Эусебио почувствовал, что его сейчас стошнит. Превозмогая чудовищную головную боль и острое жжение на щеке, он сел. Затем огляделся. Помещение было маленькое, темное и сырое, крошечное оконце едва пропускало свет. Грязные стены. Закрытая дверь напротив. У него определенно шла носом кровь, теперь она темным пятном запеклась вокруг губ, на щеке и на шее. Туфель, пиджака, жилета и галстука нигде не было. Ощупав карманы, доктор понял, что остался без часов и бумажника с деньгами.
– Жалкое ворье…
Поднявшись, он подошел к двери и попробовал открыть, но она была заперта. Тогда он забарабанил кулаком.
– Эй… Есть там кто? – крикнул он изо всех сил. – Меня кто-нибудь слышит? Эй! Слышите меня?
Шум отодвигаемого засова заставил доктора сделать шаг назад. Дверь открылась, и перед ним предстал здоровенный неряшливо одетый человек с желтоватой сигаретой во рту, он грубо спросил:
– Чего орешь?
– Где я?
– Задержан.
– За что?
– У меня нет права сообщать тебе эту информацию.
– Но…
– Больше никаких вопросов, – решительно отрезал тот, словно наслаждаясь своей властью.
Дверь почти закрылась, но дон Эусебио остановил ее.
– А мои машина, бумажник и туфли? Это же какое-то безобразие! Вы вообще знаете, кто я?
Мужчина, принятый в ополчение несколько часов назад и впервые в жизни познавший радость власти человека с пистолетом на поясе, презрительно посмотрел на него сверху вниз.
– Конечно знаю. Ты кусок дерьма, вот ты кто, самый натуральный кусок дерьма!
Дон Эусебио ничего не смог сказать в ответ. Он не понимал, что происходит. Растерянность мешала ему действовать.
– А сейчас заткнись и жди, пока за тобой придут, понял?
Он снова вознамерился закрыть дверь, но дон Эусебио опять обратился к нему с вопросом, уже несколько заискивающе.
– Сколько сейчас времени?
Мужчина посмотрел на него со смесью удивления и равнодушия. Пожал плечами.
– Самое время тебе заткнуться.
– Можно сообщить моей жене, что я здесь? Она, наверное, очень волнуется.
– Я же сказал, сиди и жди, пока за тобой придут.
Дон Эусебио бросился на тюремщика, крича, что не позволит с собой так обращаться. Тот, разозлившись, со всей силы отбросил его в камеру и захлопнул дверь. Дон Эусебио неуклюже споткнулся, подвернув ногу, и упал на пол. Звук закрывающейся двери и лязг засова наполнили его ужасом. С трудом дыша, он поднялся и бросился барабанить в дверь, но ответом ему была тишина. Через какое-то время, усталый и оглушенный, он уселся на угол тюремной койки, зажал ладони между бедер и растерянно съежился. Из-за жары и влажности все вокруг казалось липким. Но, несмотря на зной, доктора колотила неконтролируемая дрожь. Он чувствовал, что задыхается в этом закрытом неприветливом месте. Вспомнил, как жена уговаривала его остаться дома. Устыдившись, дон Эусебио сознался самому себе (он никогда не сделал бы этого публично), что она была права. Если бы он ее послушал, то сейчас спокойно сидел бы дома в удобных кожаных тапочках и уютном шелковом халате цвета граната и наслаждался бы воскресным вечером и хорошей сигарой.