Мелочи жизни. Женская доля

Составители Павел Успенский, Андрей Федотов

Художественное оформление Елизаветы Корсаковой

В оформлении использован «Портрет Авдотьи Яковлевны Панаевой» работы К. А. Горбунова из собрания Всероссийского музея А. С. Пушкина

© Панаева А. Я.

© Корсакова Е. М., художественное оформление

© Успенский П. Ф, Федотов А. С., составление, вступительная статья, комментарии

© Гусева З. В., Колюпанова К. Е., подготовка текста

© Гусева З. В., Колюпанова К. Е., Успенский П. Ф., Федотов А. С., словарь

© Всероссийский музей А. С. Пушкина, изображение

© ООО «Издательство АСТ»

Авдотья Панаева: проза женщины эпохи реализма

Мир классической русской литературы невозможно представить без ярких героинь: начиная с «Бедной Лизы» Н. М. Карамзина писателей волновали судьбы современных женщин. Для культурной памяти образы Ольги Ильинской, Анны Одинцовой, Наташи Ростовой, Анны Карениной, Сони Мармеладовой и Настасьи Филипповны Барашковой значат не меньше, чем судьбы героев-идеологов великих романов XIX века. Характерно, что самые яркие женские характеры были созданы писателями-мужчинами. Большинство современных читателей едва ли сразу назовет писательниц классической эпохи, а если их и вспомнит, то скорее всего согласится, что их роль в литературном каноне невелика. В воображении наших современников женщина XIX века чаще всего играет роль музы, спутницы или преданной жены. Без Е. А. Денисьевой и М. К. Лазич в русской литературе не было бы пронзительной любовной лирики Ф. И. Тютчева и А. А. Фета, без П. Виардо – многих страниц о любви И. С. Тургенева. А. Г. Достоевская и С. А. Толстая – жены всемирно известных писателей – помогли им справиться с жизненными невзгодами и облегчили самую рутинную и тяжелую часть литературной работы.

Однако представлять себе женщин середины XIX века только как героинь романов или вдохновительниц их авторов значит сильно ошибаться, – в литературе, науке и обществе они играли все более важную роль. Под влиянием европейских интеллектуалов 1830–1840-х годов общественный и культурный статус женщин стал постоянным предметом публицистических полемик и дискуссий. Ключевой фигурой, вдохновлявшей многих прогрессистов и раздражавшей консерваторов, была, конечно, Жорж Санд (А. Дюпен; 1804–1876) – выдающаяся французская писательница, в сенсационных романах которой провозглашалось право женщины на самостоятельную роль в семье и в обществе. Героини романистки, да и она сама стали образцом для нескольких поколений европейских женщин. Безусловным кумиром Жорж Санд была и для русских либералов-западников 1840-х годов.

В 1850-е годы в российской публичной сфере был поставлен так называемый женский вопрос, который горячо обсуждался наряду с подготовкой освобождения крестьян и других реформ внутренней политики. Неслучайно в словаре этой эпохи французское слово «эмансипация» в равной мере употреблялось для идеи освобождения и наделения гражданскими правами и женщин, и крестьян.

Новую страницу в осмыслении женщин открыл писатель и публицист М. Л. Михайлов, жизнь которого ознаменовалась яркими семейными экспериментами жоржсандистского накала. В 1860 году он опубликовал в «Современнике» статью «Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе», в которой призывал родителей перестать готовить дочерей исключительно к роли украшения общества и дать им полноценное образование. Публицист шел еще дальше. «Надо открыть женщине свободный доступ ко всем родам деятельности, теперь составляющим исключительную привилегию мужчины, – требовал Михайлов, – иначе самое образование не будет достигать цели, будет мертвым капиталом для общества и часто тяжелым преимуществом для женщины, которой нет возможности применить к делу свои дарования и сведения».

Формулируя столь радикальную для своей эпохи программу, Михайлов вдохновлялся не только современными европейскими социальными идеями, но и реальным опытом передовых соотечественниц. Н. А. Герцен и М. Л. Огарева, жены неразлучных друзей и политических эмигрантов, проверили на прочность эмансипационные теории в собственных семейных отношениях. Своей самоотверженностью шокировали современников сестры милосердия, главным образом, представительницы дворянских семейств, которые покидали родовые гнезда, чтобы героически спасать раненых во время Крымской войны 1853–1856 годов. Не меньший шок вызвало и появление в обществе эпатирующих своим поведением молодых девушек прогрессивных убеждений, которых, с легкой руки Тургенева, назвали нигилистками. Они спорили о химии и анатомии, изучали акушерство и естественные науки. Одной из самых известных нигилисток была яркая и взбалмошная А. П. Суслова, участница студенческих манифестаций и акций протеста, вскружившая голову вернувшемуся из сибирской ссылки Ф. М. Достоевскому. На рубеже 1850–1860-х годов А. Н. Философова, Н. В. Стасова и М. В. Трубникова организовали сначала «Общество дешевых квартир» – социальный проект, призванный помогать малоимущим, а затем и женскую издательскую артель, участницы которой занимались переводами иностранной литературы.

На этом фоне совершенно закономерным кажется всплеск писательской активности женщин. Конечно, писательницы в русской культуре не появились в середине XIX века, однако именно это время характеризуется мощным притоком женщин в профессию. На рубеже 1840–1850-х годов «выстрелила» Евгения Тур (Е. В. Саллиас-де-Турнемир; 1815–1892) – родная сестра выдающегося русского драматурга А. В. Сухово-Кобылина. Ее ранние произведения, повесть «Ошибка» и роман «Племянница», вызвали одобрительные отзывы А. Н. Островского, который в это время связывал с писательницей особые надежды. В 1850-е же годы под псевдонимом В. Крестовский начинает активно печататься Н. Д. Хвощинская (1821–1889), романы и повести которой заслужили пристальное внимание литературной критики и нескольких поколений русских читателей. Только в советское время ее имя окончательно выпало из литературного пантеона. В конце 1850-х годов с циклом народных рассказов ворвалась в русскую литературу украинская писательница Марко Вовчок (М. А. Вилинская, 1833–1907). Ее тексты наряду с сочинениями молодых разночинцев – Н. В. Успенского, Ф. М. Решетникова – произвели переворот в изображении русских крестьян в эпоху готовящихся реформ.

Среди писательниц Авдотья Яковлевна Панаева (1820–1893) занимала видное место как один из постоянных авторов знаменитого журнала «Современник». Произведения Н. Станицкого – псевдоним Панаевой – регулярно появлялись в этом журнале среди текстов нынешних классиков – И. С. Тургенева, И. А. Гончарова, А. Н. Островского, Л. Н. Толстого и других. Современному читателю Панаева, конечно, знакома, но не как беллетристка, а скорее как важная окололитературная фигура. Ее имя прежде всего ассоциируется с Н. А. Некрасовым, а точнее, – с так называемым «панаевским циклом», в котором поэт, как принято считать, реалистически описал трудную, неромантическую сторону любовных отношений. Знают Панаеву и по «Воспоминаниям», написанным на склоне лет: хотя ее мемуары упрекают в неточностях и ошибках, они предметно и осязаемо передают атмосферу литературной жизни середины XIX века и создают фактурные, часто – совсем не парадные, портреты многих знаменитостей.

Ценителям русской литературы памятна и первая повесть Панаевой «Семейство Тальниковых» (1847) – автобиографическая вещь о трудном взрослении девочки из актерской семьи. Произведение заслужило одобрительный отзыв критика В. Г. Белинского, неоспоримого лидера литературы своего времени. Отзыва, впрочем, только устного. Дело в том, что путь «Семейства Тальниковых» к читателям был трудным: в 1848 году вслед за европейскими революциями в России резко ужесточился цензурный контроль, и уже отпечатанный «Иллюстрированный альманах», открывавшийся «Семейством Тальниковых», был запрещен к распространению. У цензоров возникли претензии именно к тексту Панаевой, – они увидели в нем «безнравственность и подрыв родительской власти». Хотя некоторые современники все-таки прочли произведение, запланированный дебют писательницы не состоялся.

Повесть увидела свет только в советское время, – К. И. Чуковский выпустил ее в 1928 году в легендарном издательстве «Academia». Высокое литературное качество текста заставило Чуковского сомневаться в том, что произведение могло быть создано без посторонней помощи. Он полагал, что вдохновителями и литературными наставниками дебютантки были И. И. Панаев и Некрасов. Мысль о творческой несамостоятельности Панаевой красной нитью проходит и сквозь очерк литературоведа «Жена поэта» (1922). В нем Чуковский ничтоже сумняшеся нивелировал все писательские амбиции Панаевой, а ее роль в истории литературы, по сути, свел к нескольким простым амплуа: музы Некрасова, хозяйки салона, мемуаристки. Именно создателю «Мухи-цокотухи» мы обязаны такому патриархальному и схематичному образу писательницы.

Однако читатели XIX века знали совсем другую Панаеву. Для них Н. Станицкий был не создателем одной сильной повести, зарезанной цензурой, а автором многочисленных рассказов, повестей и романов, деятельным участником литературного процесса, печатавшимся в «Современнике» и высказывающимся по острым современным вопросам. К такому статусу Панаева пришла для себя во многом неожиданно – жизнь готовила ее к другой судьбе.

Панаева родилась в 1820 году в семье Брянских – довольно известной петербургской актерской династии, которая, впрочем, не дала русскому театру звезд первой величины. Отец будущей писательницы был человеком просвещенным, дружил со многими поэтами и драматургами своего времени и страстно любил литературу. Девочка выросла в творческой и читающей среде, где ценили искусство и уважали просвещение.

В соответствии с привычными нормами артистической среды подросшую девочку отдали в Театральное училище, которое готовило не только танцовщиц и хористок для петербургских сцен, но и потенциальных содержанок для столичных офицеров и светских щеголей. Ни танцовщицей, ни дамой полусвета она, к счастью, не стала. Ее быстро выдали замуж. Казалось, теперь ее ждала роль покорной красавицы-жены, если бы не одно обстоятельство: поклонником молодой воспитанницы стал тогда еще совсем молодой и подающий большие надежды литератор – Иван Панаев, добившийся ее руки в 1837 году.

Современному читателю он, скорее всего, памятен по эпизоду «Мастера и Маргариты»: на входе в буфет Дома Грибоедова Бегемот и Коровьев представились Панаевым и Скабичевским, явно расчитывая, что таких имен «гражданка Софья Павловна» не вспомнит. Однако в 1830–1840-е годы Панаев был одним из самых модных и популярных писателей переходного поколения. К 1837 году Панаев отметился первыми опытами – переводами английских и французских писателей и подражаниями романтической прозе в манере А. Марлинского, но уже совсем скоро он придет к физиологическим очеркам в духе натуральной школы – течения, проложившего русло для русского реализма. В начале 1840-х годов Панаев был хозяином петербургского литературного салона, составлял компиляции по истории французской революции и переводил Робеспьера, Пьера Леру и Жорж Санд для Белинского, которому ранее помог перебраться в Петербург. Кружок Белинского, куда входили А. Герцен, Н. Огарев, Т. Грановский, Н. Кетчер и важным членом которого был Панаев, уже в первой половине 1840-х годов стал самым продвинутым содружеством интеллектуалов, увлеченных немецкой философией и французской социальной мыслью.

Связав свою жизнь с Панаевым, Авдотья Брянская попала в самое свободное и просвещенное столичное сообщество. Пожалуй, в ту эпоху сложно было найти более прогрессивную среду, в которой так уважалось бы право женщины на труд и творчество. Панаева обрела здесь не только поддержавших ее фрондирующих приятелей-интеллектуалов, но и особый женский круг, включавший Е. Б. Грановскую и М. Л. Огареву. Хотя они не проявили себя в искусстве, они были независимыми женщинами с оригинальными взглядами на современность.

Окружение и интеллектуальный контекст позволяют лучше понять то взвешенное, обдуманное, но весьма радикальное решение семейной коллизии, которое приняла чета Панаевых во второй половине 1840-х годов. В 1843 году в кружке Белинского появился новый человек – деятельный и предприимчивый Некрасов, в котором друзья не сразу разглядели будущего великого поэта. Впрочем, и свой фирменный стиль Некрасов в это время только нащупывал. Ценили молодого человека не за стихи, а за «дельность» – способность без всякой брезгливости взять на себя самую прозаичную сторону литературного труда – издательскую. Именно Некрасову вместе с Панаевым в 1846 году доверили руководство новым проектом друзей Белинского – журналом «Современник». За последующие двадцать лет, переживая взлеты и падения, надежды и разочарования, Некрасов сделает этот журнал одним из лучших в России, а сам из «литературной тли» и поденного работника превратится в настоящего богача.

Панаева и Некрасов полюбили друг друга. Люди убежденные и прогрессивные, они считали ниже своего достоинства вступить в тайную любовную связь и стать участниками пошлого светского адюльтера. Для разрешения сложившейся коллизии готовый рецепт, устраивавший как влюбленных, так и законного супруга, был прописан Жорж Санд: открыто обсудить чувства всех участников и, если это для них приемлемо, выработать форму тройственного союза. Подробности жизни писательского любовного треугольника нам неизвестны, но очевидно, что Панаев не счел возможным и необходимым применять свои патриархальные супружеские «права», чтобы удержать жену. Все трое поселились в одной петербургской квартире и, в отличие от большинства современников, пришли к бытовому и психологическому компромиссу.

Союз Панаевых и Некрасова имел не только любовную, но и творческую сторону – пришло время напряженного журнального труда. В 1848 году умер Белинский, для которого и «под которого» во многом и проектировался новый «Современник». В этот же год во Франции вспыхнуло восстание, и испуганное правительство Николая I, стремясь не допустить распространения революции, резко ужесточило цензуру. Журнал приходилось буквально спасать. Новосозданный Бутурлинский комитет терроризировал издателей, вычеркивая по половине уже собранного номера журнала или кромсая поданную в цензуру книгу, а ведь «Современник» был еще и на особом счету как журнал неблагонадежный и крамольный. Рассчитывать Некрасов и Панаевы могли только на себя. Чтобы иметь возможность заполнять страницы журнала хоть чем-нибудь (а значит, худо-бедно выполнять обязательства перед подписчиками), надо было всегда иметь про запас хотя бы главу совершенно безобидного светского или приключенческого романа, к которому цензура точно не придерется. Такая необходимость заставляла Панаева сочинять романы «Львы в провинции» и «Великая тайна одеваться к лицу» (Панаев был денди и знал толк в моде), а Некрасова с Панаевой писать бесконечные главы «Трех стран света» и «Мертвого озера». Читать эти тексты без специального историко-литературного интереса сегодня вряд ли кому-то захочется, но заметим, что Панаева проявила себя здесь не только как профессионалка, но и как соратница, самозабвенно преданная общему делу. Как именно соавторы делили обязанности, достоверно неизвестно. Советское литературоведение приписывало все удачи «певцу народного горя», а Панаевой отводило роль подмастерья. Однако скорее всего это сильное упрощение, которое отражает общее отношение к творческим способностям писательницы.

Для «Современника» Панаева занималась и другой работой: она читала корректуры очередных номеров и постоянно вела отдел мод – важную рубрику журнала, которая, видимо, обеспечивала существенный прирост подписчиков и подписчиц из состоятельных и светских кругов. (Следы этой работы, кстати, обнаружит и внимательный читатель этой книги: Панаева в подробностях изображает костюмы своих героев и героинь. Однако мода как социальный феномен часто вызывает у писательницы отторжение. Так, сосредоточенно следящие за модными тенденциями героини изображаются не просто как ничтожные светские пустышки, но и как женщины, разбазаривающие наследство или трудовые заработки своих мужей.)

Можно констатировать, что в русской литературе Панаева была самой профессионально вовлеченной в журнальную работу писательницей своего времени.

В этот же трудный период «мрачного семилетия» она начала систематически публиковать собственные произведения. Не только погруженность в литературную жизнь, широкий круг чтения, но и богатый психологический и семейный опыт позволили Н. Станицкому сосредоточиться на судьбах женщин, их воспитании, психологии и их роли в обществе XIX века. Первые самостоятельные публикации Панаевой конца 1840-х годов – рассказы «Неосторожное слово», «Безобразный муж» – еще сильно зависели от отживавших литературных форм вроде светской повести романтического типа, но уже демонстрировали мастеровитость в построении сюжета и фактурной обрисовке характеров. В 1850–1860-е годы талант Панаевой достиг зрелости, а ее творческая манера окончательно сложилась. Ее повести, такие как «Домашний ад» (1857), «Русские в Италии» (1858), «Воздушные замки» (1855), а также романы «Мелочи жизни» (1854), «Роман в петербургском полусвете» (1860), «Женская доля» (1862) внесли вклад в становление русского романа и, шире, реалистической прозы, предложив женскую точку зрения на насущные вопросы современной жизни.

Уже ранние вещи ясно очерчивали эмансипационные установки писательницы. Однако от абстрактного раздражения социальным и гендерным неравенством Панаева легко переходила к вполне адресным претензиям к мужчинам из ее окружения. В самом деле, несмотря на то, что Некрасов, Панаев, А. Дружинин, В. Боткин и другие блестящие интеллектуалы круга «Современника» исповедовали жоржзандистский взгляд на женщину, их личная жизнь была далека от высоких идеалов. Всему светскому Петербургу Панаев был известен как волокита, не пропускавший ни одной юбки. Этого мало: сотрудники передового журнала не только регулярно посещали бордели, но и образовали своего рода либертенский кружок, собрания которого были посвящены сочинению скабрезных стихов и нередко заканчивались развязными кутежами. Панаева была осведомлена об этой стороне жизни своих друзей и остро чувствовала противоречие между их словами и делами.

Размышляя о ролях мужчин и женщин даже в самом передовом обществе, Панаева в начале 1850-х годов объявила решительную войну мужскому лицемерию. Так, например, в рассказе «Необдуманный шаг» (1850) писательница полемизировала с популярной среди последователей Белинского идеей «спасения падшей женщины» (провозглашенной в том числе и в стихотворении Некрасова «Когда из мрака заблужденья…»). В соответствии с этой идеей просвещенный и свободный мужчина не просто мог, а был обязан взять под опеку женщину более низкого социального статуса – необразованную горожанку или даже обладательницу желтого билета, чтобы спасти и «развить» ее, сделав равной себе полноценной личностью. Если мужчины видели в таком спасении подлинный гуманизм, то скептичная Панаева изобразила катастрофические последствия этого импульсивного порыва как для спасаемой, так и для спасателя. Панаева проницательно заметила, что высокие декларации вступали в противоречие с реальностью, – большинство попыток «развивающих» союзов оканчивались крахом. Критический взгляд Панаевой в определенном смысле предвосхищал сокрушительный разгром проекта спасения женщины в «Записках из подполья» (1864) Достоевского.

Панаева атаковала не только общие идеи и практики своего круга, но и персонально своего любовника, раздражавшего ее своим непростым характером. В рассказе «Капризная женщина» (1850) выбившийся из низов исключительно талантливый скульптор Кордье как будто был списан с Некрасова и выведен взбалмошным манипулятором. Узнается поэт и в некоторых других персонажах прозы Станицкого, в частности, в публикуемых в этой книге романах. Вообще, готовность прямо в тексте – поверх литературных барьеров – предъявить претензии вполне конкретным людям – отличительная черта сочинений писательницы вплоть до ее поздних мемуаров.

Разумеется, прямая памфлетность не исчерпывает особенностей панаевской прозы. Произведения писательницы характеризуются набором своеобразных и устойчивых черт, позволяющих говорить о ее творчестве как о сложноустроенном единстве.

Прежде всего, тексты Панаевой критичны по отношению к современности, а изображенный ею мир фундаментально неблагополучен. Как и большинство русских повестей и романов 1850-х годов ее произведения прямо указывают на источник проблем – это гендерное неравенство, разрушающее жизнь угнетенных и развращающее души угнетателей. Для русского реализма эта проблематика хотя и знакомая, но далеко не первостепенная: классическая литература уделяла больше внимания крепостному праву, несправедливому распределению капитала, неограниченной власти. Если для писателей-мужчин зло царило в социальном устройстве и как следствие могло поражать семейные отношения (как, например, в прозе М. Е. Салтыкова или в пьесах Островского), то позиция Панаевой была противоположной: моральная коррозия начинается в семье и затем заражает общество. Из этого следовало, что порок – это не что-то, присущее другим, а то, что непременно есть в тебе самом. Такая установка выводила читателей-мужчин из зоны комфорта и требовала от них раскаяния и саморазвития, а женщин учила распознавать мужские манипуляции и неоправданные претензии на власть. Впрочем, не каждая героиня в прозе Панаевой заслуживает сочувствия. Женщинам Панаева предлагала задуматься, на кого они больше похожи – на нравственных и рефлексивных героинь или на светских пустышек, которые volens-nolens становились союзницами угнетателей.

В произведениях писательницы всегда обнаруживается угнетенная женщина и иногда – небольшое количество сочувствующих ей и, как правило, несчастных мужчин. Остальные так или иначе участвуют в определении тех дурных общественных условий, в которых существует симпатичное меньшинство. Подавляющее – в буквальном смысле! – большинство не в состоянии осознать фантомность и никчемность своего существования и воспринимает пустые светские нормы как обязательные для всех. Оно и задает правила светского поведения, и делит людей на «своих» и «чужих», причем последние рискуют оказаться в полной социальной изоляции. Поскольку репутационный урон для «инакомыслящих» огромен, люди света постоянно воспроизводят систему угнетения и неравенства.

Панаева не предлагает простого рецепта изменения текущего положения дел. Например, нельзя просто издать закон, запрещающий унижение женщины. Чтобы симпатичные и задавленные героини (а также редкие герои) обрели счастье, нужно, чтобы исправились нравы. Общественные идеалы писательницы – уважение к просвещению, созидательный труд и полноценная жизнь, свободная от диктата света. Предъявляемые Панаевой требования достаточно просты: женщину следует уважать, ей должен быть предоставлен доступ к участию в хозяйственных делах и интеллектуальным благам, а отношения в паре в идеале должны быть партнерскими и паритетными.

Эти требования Станицкий как рассказчик заявляет открыто и настойчиво, не чураясь прямых этических и социальных суждений, причем интенсивность дидактизма растет от ранних вещей к поздним. Сегодняшнего читателя такое неприкрытое поучение может раздражать, но оно вполне в духе времени и характерно, например, для весьма популярной в России викторианской прозы 1830–1850-х годов. Вместе с тем Панаева, как и англичане, не только дидактична, но и иронична.

Другая существенная черта прозы Панаевой – театральность. Писательнице явно лучше удаются диалоги и мизансцены с участием нескольких персонажей, нежели повествование о событиях. Ее проза порой представляет собой вереницу сцен, объединенных общими персонажами и сюжетом. Источник такой поэтики – в культурном опыте Панаевой, буквально выросшей в театре. Заметим, однако, что сама по себе сценичность, склонность строить рассказ как череду встреч и разговоров не является исключительной особенностью Панаевой. Та же поэтика позднее ляжет в основу романов Достоевского, у которого, однако, сцены станут напряженнее, скандальнее, истеричнее, а предметом обсуждения в диалогах будут «последние вопросы».

Литература 1840–1850-х годов стилистически и содержательно была неоднородна, в ней конкурировало несколько жанровых форм, относящихся к разным литературным эпохам, автономных и герметичных в глазах современников: например, романтическая повесть, очерк натуральной школы, вальтер-скоттовский исторический роман, рассказ из народного быта в духе В. Даля и Д. Григоровича. На фоне письма современников проза Панаевой была лоскутной, – она соединяла несколько, а возможно, и все эти традиции. Беллетристка хорошо освоила характерные черты разных типов письма, но осталась как бы нечувствительна к их распределению. Поэтому от описательной, холодноватой социологии натуральной школы она могла быстро переходить к несколько приторному романтизму и откровенной мелодраматичности. Неспешный викторианский усадебный роман мог соседствовать у нее с русской обличительной прозой, а новая разночинная героика – с полуэтнографическими очерками из провинциальной жизни. Внимание к механике общественной жизни, к роли сплетен, социальных статусов, светской коммуникации, денежных проблем и т. п., порой соединялось с руссоистским идеализмом. Тогда на сцену выходили «естественные люди», полностью выключенные из общественной реальности России середины XIX века и потому выглядящие искусственно, если не сказочно.