Мелочи жизни. Женская доля

Когда окончилось пение, шарообразная старушка вдруг быстро пробежала по клавишам своими толстыми, коротенькими пальцами и, взяв несколько аккордов, с гордостью встала со стула и сказала девушке, стоявшей у фортепьян:

– Да, я была ученица Фильда[2], я готовилась не для мадамы!.. Хе, хе, хе!.. Как меня вчера назвал помещик… Помнишь?

И шарообразная старушка, тяжело вздохнув, продолжала, обращаясь к особе с косым пробором:

– Ну, Авдотья Ивановна, спойте-ка нам что-нибудь теперь.

– Что-то не в голосе, Ирина Андреевна!

– Ну, полно, полно, душоночка, пой! – сказала расхаживающая старушка.

– Ей-богу, не могу, Наталья Николаевна!

Но в то же время душоночка села за фортепьяны, взяла аккорд и басом запела с необыкновенным чувством:

«Звук унылый фортепьяно…»[3]

Остальные старушки тихо подтягивали ей; на их глазах блистали слезы, они вздыхали тяжело. Верно, им не раз в жизни приходилось петь этот романс! Только что певица пришла в одушевление, как была прервана восклицанием одной девочки:

– Ах, коляска!

Это восклицание было очень естественно, потому что переулок принадлежал к таким, посреди которых каждый домовладелец мог разложить стол для карт в твердой уверенности, что никто не потревожит его. Старушки бросились к окнам, дети тоже. Одна Авдотья Ивановна осталась на своем месте, продолжая петь; две слезы катились по ярким щекам певицы и оставляли на них полосы.

– Наверно, меня спрашивают, меня! – впопыхах сказала Ирина Андреевна и торопливо пошла в другую комнату, говоря молодой девушке: – Друг мой Леночка, ты прими; я пока приоденусь. Дети, наверх!

Все в зале пришло в движение. Дети, толкая друг друга, кинулись к двери, из которой пришли; взрослые тоже спешили удалиться.

Девушка осталась одна и, заглянув в зеркало, поправила манишку и кушак, стягивавший ее стройную талию. В это время с шумом раскрылась дверь, и в залу вошел молодой человек, одетый, как картина. Он поклонился слегка девушке, вспыхнувшей, как зарево, и сказал по-французски:

– Могу я видеть m-me…

И он посмотрел на адрес, который держал в руках, и потом уже прибавил:

– Да, Полосухина…

– Не угодно ли вам подождать; я скажу ей, – отвечала, тоже по-французски, девушка и вышла.

Гость подошел к зеркалу, поправил волосы и не без самодовольствия осмотрел себя.

– Не угодно ли войти, – сказала девушка, возвратясь в залу и указывая на дверь гостиной.

Гость поклонился ей и пристально посмотрел на нее. Она снова покраснела и быстро отвернулась.

Ирина Андреевна сидела на высоком диване, окруженная стеною шитых подушек. Вся перемена ее туалета состояла в бархатной мантилье. Она привстала на высокую скамейку, стоявшую под ее коротенькими ножками, и, придав своему лицу любезное выражение, с легким наклонением головы, спросила по-французски:

– С кем имею честь говорить?

– Я по рекомендации Софьи Павловны; моя фамилия – Ольховский.

– Ах, добрая, милая Софья Павловна!.. Вы коротко ее знаете? Как ее здоровье? Это очаровательная женщина, образованная, светская… Я очень рада, mr. Ольховский, что имею честь с вами познакомиться и поговорить об одной из самых любимых моих знакомых!

Ирина Андреевна говорила скоро, несколько захлебываясь. Указав на стул, она прибавила:

– Прошу садиться.

И села сама.

– Я к вам с просьбой, – садясь, сказал Ольховский.

– Все, что угодно… Я к услугам милой Софьи Павловны… Ну, что ее муж? Между нами будь сказано: их не пара[4]!

И Ирина Андреевна лукаво улыбнулась.

– Она, кажется, счастлива!

– О, да. Это женщина со строгими правилами; а правила – самая необходимая вещь в воспитании. Да, это – счастье всей жизни. Я вот детям моим стараюсь внушить то же.

При этом она понюхала табаку.

– Я к вам приехал спросить, не будете ли вы так добры взять одну сироту, очень дальнюю родственницу Софьи Павловны; она сама бы приехала, да собирается в деревню и у ней много хлопот.

– Сиротка? Ах, потерять попечение и нежные ласки родителей! Ужасно, ужасно! – с грустью воскликнула Ирина Андреевна и, тяжело вздохнув, продолжала: – Хоть не по моим летам брать новые хлопоты, но я не могу отказать доброй Софье Павловне. К тому же сирота, а я посвятила себя сироточкам. Меня утешает это занятие. Вы видели девицу в зале?

– Да.

– Это сиротка тоже! Я ее воспитала и так люблю, так люблю, как родную дочь. Я уж такая привязчивая… Леночка! Поди сюда, мой друг.

Девушка вошла в гостиную. (Это была комната о трех окнах, но до того узкая, что между столом у дивана и окнами оставалось расстояния не более аршина. Стены были увешаны ученическими рисунками, букетами цветов, а над диваном висел портрет старика в военном мундире, с красной лентой через плечо. Чашек, стаканов, яиц и разных фарфоровых вещиц и здесь, как в зале, было множество.)

– Вот-с! Вот моя сиротка! Леночка! Мr. Ольховский. Ты ведь видала у меня Софью Павловну, бель-фам[5] такую: она вот рекомендует мне его.

Леночка молча ответила на поклон гостя и села у окна.

– Вы житель нашей доброй, радушной Москвы? – спросила Ирина Андреевна, уже по-русски.

– Нет, я петербургский и только на лето приехал в Москву.

– Сознайтесь, что в нашей Москве как-то теплее, а в вашем Петербурге – у-у-у… это север, север!

– Ну, разница небольшая.

– Нет, не говорите! Там нет этого радушия, как здесь. Жители в Москве все как будто друзья. Я вот пойду в церковь, все так рады мне – и я счастлива. Как хотите, а добрые дела ценятся людьми здесь!

Ольховский ничего не отвечал и поглядывал на Леночку, которая смотрела в окно.

– Вы видите перед собой талант и большой! Вот этот букет – это ее работы.

И Ирина Андреевна указала на стену.

– Мaman! – вспыхнув, воскликнула Леночка.

– Полно, полно! Анатоль – один из первых учителей рисования, и тот в восторге от твоей работы!

– А как его фамилия? – поспешно спросил гость.

– Скворцов. Его сестра у меня воспитывалась… Ах, как он любит меня! Я, говорит, maman… Меня все зовут maman, и, верно, если бы покороче меня узнали, вы тоже не называли бы меня моим именем, а потеплее, потеплее. Впрочем, вы житель севера…

– Помилуйте, да Скворцов воспитывался со мной вместе, он тоже петербургский, или северный! – смеясь, сказал Ольховский.

– Он с вами воспитывался? – заметила Леночка.

– Да, он мой приятель.

– Какой славный! Какой прекрасный! Ах, какой бесподобный человек! – воскликнула Ирина Андреевна. – Как любит сестру! Он всем жертвует для нее. Вы не знаете его сестру?

– Нет.

Ирина Андреевна разинула было рот, как Леночка сказала:

– Мaman, Анатоль Петрович!

– А-а-а, мой голубчик, поди сюда, твоя mamаn тебе радость приготовила.

И Ирина Андреевна опять привстала на скамейку.

Вошел Анатоль Петрович, поздоровался с хозяйкой дома и с Леночкой и, увидав Ольховского, воскликнул:

– Борис! Это какими судьбами?

– Анатоль!

И Ольховский с чувством пожал руку Анатолю, который обнял его.

– Друзья, друзья! – глядя на Леночку, сказала с умилением Ирина Андреевна и набила нос табаком.

– Извините, мы так давно не видались, – сказал Борис.

– С maman нечего стыдиться. Я своего Анатоля люблю, как сына… Да, как родного… Да и он меня также любит. Нет вечера, чтоб не забежал. Плутишка, скрытен… У-у-у!

Ирина Андреевна погрозила Анатолю своим коротеньким и толстым пальцем.

Борис, поговорив с своим приятелем и пообещав завтра же заехать к нему, раскланялся с хозяйкой дома, которая при этом случае опять стала на скамейку и сказала по-французски:

– Мне теперь вдвойне приятно, что имела честь с вами познакомиться. Вы друг моему Анатолю и хороший знакомый многоуважаемой Софьи Павловны.

Борис Федорыч поклонился и невольно сделал движение, чтоб поддержать Ирину Андреевну: ему показалось, что она упала, – но она только сошла со скамейки.

– По-московски, дайте, дайте вашу руку! – воскликнула Ирина Андреевна, приписав его движение желанию пожать ей руку. – Прошу засвидетельствовать мое почтение Софье Павловне и ее мужу. Скажите, что я завтра пришлю ей маленькую записочку о предмете вашего посещения.

Борис поклонился Леночке и, пожав руку Анатолю, вышел. Ирина Андреевна, набивая нос табаком, проводила его до передней, без умолку говоря. По возвращении в залу она громко вздохнула, как бы сильно утомленная, но тотчас же сказала:

– Какой красавец! Должно быть, богат, образован?

И она обратилась с вопрошающим взором к Анатолю; но он молчал, стоя с Леночкой у окна.

Гостьи, обращенные в бегство появлением Ольховского, возвратились в залу, кинулись к окну и принялись восхищаться его коляской, его небрежной позой, его рукой, обтянутой в отличную перчатку и живописно помещенной на коленях. Он приподнял шляпу Леночке и фамильярно кивнул головой Анатолю. Ирина Андреевна на все отвечала дружескими поклонами из другого окна.

– Скажи, пожалуйста, Анатоль, – приставала она, – твой друг богат, должно быть, и хорошей фамилии? Не дядя ли ему наш Ольховский, у которого такая почтенная, барская наружность?

– Право, не знаю ни того, ни другого.

– Как! Твой друг и ты…

– То есть товарищ бывший; впрочем, я его любил: он добрый малый.

– Это видно! Как он обрадовался тебе, как глаза его заблистали… Ах какие глаза у него плутовские!

– Зачем он приезжал? А? Зачем? – тряся головой, спрашивала Наталья Николаевна хозяйку дома.

– Он родственник кому-нибудь из ваших детей? – перебила Авдотья Ивановна.

– Нет, нет! – с таинственностью отвечала Ирина Андреевна.

Наталья Николаевна открыла свою золотую табакерку и попотчевала Ирину Андреевну, чтоб задобрить ее. Ирина Андреевна не преминула воспользоваться угощением и, набивая себе нос, сказала:

– Лучше сядем-ка за преферанс.

– Секрет, что ли, какой, что ты молчишь? – с жаром воскликнула Наталья Николаевна и сердито спрятала табакерку.

– Ну, и рассердилась! Он приезжал спрашивать совета, кому отдать одну сиротку; его прислала ко мне Софья Павловна.

– Ну? – произнесла Авдотья Ивановна, навострив уши.

– Ну? И, увидав меня, стал упрашивать, чтоб я взяла сиротку; с вашим, говорит, сердцем, с вашими правилами…

– Смотри, не разыграй ворону с сыром[6]… Хе, хе, хе! – сказала язвительно Наталья Николаевна.

– Что я за дура! – с сердцем воскликнула Ирина Андреевна. – Я напишу Софье Павловне все условия. Если угодно, пусть присылает сиротку; а если заупрямится, как хочет!

Между тем, пожилая особа в сеточке, поставив в гостиной ломберный стол, вошла в залу и торжественно произнесла:

– Готово!

– Ты, Парасковьюшка, поди-ка да вели нам чайку дать! – сказала ей Ирина Андреевна. – Ну-с, готово; милости просим!

Уселись за стол. Ирина Андреевна поместилась на диван, и, тасуя карты, которые были почти так же дряхлы, как играющие, крикнула в залу:

– Анатоль, Анатоль, голубчик! Карточек мне пора новых!

– Извольте-с, – отвечал Анатоль, оставшийся с Леночкой в зале.

– Да ты поди сюда! Твоя maman хочет посмотреть на тебя! – сдавая карты, говорила Ирина Андреевна.

– Засдалась, – смешивая карты, сердито перебила ее Наталья Николаевна.

– Верно, туз бубен ко мне упал. Ну, так и есть. Принеси ты своей mаman карточек, – продолжала она, обращаясь к вошедшему Анатолю. – Ведь мы наизусть все карты знаем!

И, вновь сдавая, она решительным голосом объявила своим партнеркам:

– Как угодно, если туз придет ко мне, я больше не пересдам.

– Хорошо, хорошо! – отвечала Наталья Николаевна, смотря пристально на руки сдававшей и тряся головой, отчего все стразы, надетые на ней, искрились, а стразовый маятник быстро качался из стороны в сторону.

Леночка также вошла в гостиную, села у стола и принялась вязать кошелек. Анатоль поместился возле нее.

Напились чаю, который Ирина Андреевна кушала из огромной, чуть ли не суповой чашки; жуя проворно размоченный хлеб своими деснами, она без умолку говорила. Парасковьюшка, державшаяся постоянно в уголку, поминутно приносила и уносила чашки. Когда окончился преферанс, старушки долго рассчитывались и спорили. Выигрыш состоял из 50 копеек меди. Но эта сумма, выплаченная из шитого золотом ридикюля Натальи Николаевны, очень ее раздражила; уходя, она сухо простилась с хозяйкой и другими дамами и ворчала, что никогда не будет с ними играть.

– Парасковьюшка, проводи Наталью Николаевну! – сказала хозяйка дома, раскладывая пасьянс.

– Мы пойдем вместе; я тоже домой, – сказала Авдотья Ивановна.

И гостьи ушли в сопровождении Парасковьюшки.

Ирина Андреевна, раскладывая карты, только и говорила о Борисе Федорыче и выведала-таки все, что знал о нем неразговорчивый Анатоль. Наконец Анатоль ушел, Леночка стала позевывать и, встав, сказала:

– Мaman, я пойду наверх: мне надо к завтрему приготовить урок.

– Ну, поди, Христос с тобою! Да пойдешь мимо, пошли ко мне Самсона, – сказала Ирина Андреевна, крестя и целуя в лоб Леночку, которая поцеловала у ней руку.

Ирина Андреевна продолжала раскладывать пасьянс и говорить сама с собой, не замечая появившейся в дверях сонной фигуры небольшого роста, со всклокоченными, стоящими дыбом волосами, с небритой бородой, в длинном зеленом сюртуке, босого.

– Что угодно-с? – проговорила наконец сонная фигура.

– А вот что, Самсон, – нюхая табак, сказала Ирина Андреевна, – встань завтра пораньше, отнеси письмо Софье Павловне… Вот я напишу… Потом зайди к Ивану Матвеичу, скажи, что, мол, давно не были, так барыня изволит беспокоиться о вашем здоровье; потом к Лизавете Прокофьевне: поздравь от меня с именинами малютку. Потом… К кому бишь еще я хотела?.. Да, на Трубу[7]; спроси, когда ждут? Потом, потом… Ну да я пошлю тебя после обеда еще!

Самсон равнодушно слушал: верно, не первый раз доводилось ему исходить в утро из конца в конец всю Москву.

– Да смотри не перезабудь; намедни такую кашу наделал: перемешал записки.

– Да ведь одна будет?

– Одна.

Самсон с свободным вздохом удалился в залу, уселся на стуле у дверей и заснул, пока Ирина Андреевна писала письмо Софье Павловне, в котором за похвалами доброте и любезности Бориса Федорыча не забыла включить, чтоб сиротка принесла с собой серебряную столовую и чайную ложку, подсвечник медный, подушку, тюфяк и других мелочей, разумеется, не в счет годовой платы за воспитанье и кушанье. При этой работе присутствовала безмолвная Парасковьюшка, которая, проводив дам, поместилась у стола, вздыхала, крестила свой рот и снимала по временам со свечей. Наконец Ирина Андреевна, кончив письмо, стала раскладывать пасьянс по обыкновению своему, без умолку говоря о новом своем знакомстве, о Софье Павловне. Парасковьюшка делала замечания, если она чего-нибудь не доглядывала. Наконец часа в два шарообразная старушка ушла спать. Парасковьюшка прибрала карты, осмотрела, все ли окна заперты, разостлала старый ватный салопик в углу залы и, помолясь Богу, свернулась клубком. В темной комнате долго еще слышались тяжкие и кроткие вздохи, сопровождаемые словами: «Слава тебе, Господи! Благодарю тебя, Господи!»

Так окончился день в деревянном домике, душою которого была Ирина Андреевна Полосухина. Эта почтенная женщина с незапамятных времен посвятила себя сироткам, хотя, как она сама говорила: «Я не готовилась в мадамы: во мне течет бухаровская кровь[8], я горда, как он!» – и при этом указывала на портрет пожилого мужчины в мундире и ленте, висевший у ней в гостиной над диваном. К какому обществу она принадлежала, какое положение прежде занимала, никто определенно не знал. Ее прошедшее было покрыто непроницаемой тайной: если она в жару разговора и касалась его, то как-то пугливо останавливалась, вздыхала, бранила французов как единственную причину своих несчастий и спешила перейти к сожжению Москвы, причем красноречие немедленно к ней возвращалось. Добродушное самохвальство, постоянные толки о теплоте своего сердца, о своих благодеяниях, о сострадании к сироткам приводили в умиление многих знакомых Ирины Андреевны, и она пользовалась титлом доброй старушки, готовой в огонь и в воду для ближнего. Учениц своих она иначе не называла, как «близкие моему сердцу малютки», о сиротках говорила всегда со слезами на глазах, но брала с них такие же деньги. Для родителей на ее старческих губах всегда была готова самая смелая лесть: «Добра, кротка, как ангел, – кажется, вся в свою мамашу или в папашу». Каждой матери она под секретом смиренно каялась: «Чувствую, что дурно поступаю, но никак не могу: пристрастна к вашей дочери! Сами виноваты: зачем воспитали такую! Я мать им, а не мадам, – продолжала она, – меня поняли мои малютки, и мне стоит взглянуть на них холодно, чтоб привести их к полнейшему раскаянию». Подобными фразами Ирина Андреевна обезоруживала взыскательность родителей, заставляя их мириться с упущениями, каких было довольно в пансионе: по праву материнской любви к ученицам, она мало заботилась об удобном их помещении, о столе, даже о чистоте и порядке в доме. Обязанности экономки, кастелянши, блюстительницы нравов вне классов – все это исполняла старая, сварливая горничная; сама же Ирина Андреевна предпочитала, сидя у себя в гостиной, беседовать с гостями. Впрочем, это ей не мешало знать все, что делалось в доме: укладывая ее спать и при утреннем туалете, горничная доносила ей о всех происшествиях дня, и, основываясь на этих докладах, Ирина Андреевна производила суд и расправу, причем обыкновенно плакала и с эффектом прощала в заключение виновных учениц. Должность гувернантки исполняла глухая, старая немка. Впрочем, даже эта глухота выставлялась родителям с выгодной стороны: «Малютки приучаются говорить внятно и развивают свои легкие. О, я забочусь о них, как мать, а любовь матери находчива». В сущности, классной дамой была Леночка, как самая старшая и образованная ученица, знавшая языки еще до вступления в пансион. Но, несмотря на эту патриархальность, в пансионе все шло как по маслу; не было никаких серьезных шалостей, школьных приключений – даже скарлатина и другие детские болезни не заглядывали в пансион, чем Ирина Андреевна особенно гордилась, приписывая это исключительно своей материнской заботливости.

Пока мы довольно сказали об Ирине Андреевне и можем обратиться к ее приятельницам.

Была в жизни Ирины Андреевны катастрофа, в которую все ее бросили, кроме Парасковьюшки, валявшейся теперь на полу в зале. В это трагическое время Парасковьюшка не только ухаживала за ней в болезни, но даже лечила и кормила ее на свои деньги, хоть сама была небогата: развалившийся деревянный домишко составлял в ту пору все ее достояние. Она родилась в роскоши и готовилась к богатству; родители оставили ей значительный капитал, но, спасая брата, который стращал ее, что вот-вот застрелится, добрая Парасковьюшка очень скоро обнищала. Ирина Андреевна пользовалась уже остатками улетевшего богатства также не совсем деликатно: по праву дружбы все ценное, что оставалось у Парасковьюшки, перешло к ней в руки. Но когда наступила очередь совершенной бедности для щедрой Парасковьюшки, не так поступила Ирина Андреевна: другу и благодетельнице не нашлось лучшего места, как на полу в зале, и первый обносок, подаренный Парасковьюшке, навсегда поставил между ними преграду к равенству. Ирина Андреевна приняла со своей благодетельницей покровительный тон, который никого не удивил, не исключая, кажется, самой Парасковьюшки: эта кроткая душа слушала ежедневно самохвальные дифирамбы шарообразной старушки, по крайней мере, с таким же добродушием, как и посторонние. Таким образом, с течением времени Парасковьюшка сделалась даже как бы новым лавром в венке, украшавшем чело благодетельной Ирины Андреевны. Так иногда за победной колесницей счастливца, на долю которого выпал успех, смиренно бредет тот, кому действительно принадлежит победа; никто его не замечает, не хочет знать, и он только вносит свою частицу блеска и тесноты в чужое торжество.

Впрочем, несправедливо было бы назвать Ирину Андреевну неспособной к благодарности: помыкая Парасковьюшкой, она в то же время называла «другом души» Наталью Николаевну, старушку, оправленную в стразу и золото, которая не вверила ей гроша без больших процентов и верного залога. Этот друг души был не что иное, как ростовщик в юбке.

Все вещи на ней, не исключая башмаков, принадлежали просрочившим должникам. Страсть к деньгам проявилась в ней еще в цветущей молодости, и вот каким образом: ее покойный муж, чиновник, не лишенный способности приобретать, купил дом, как водится, на имя жены. Впоследствии он попался в каком-то деле, которое требовало денег – иначе угрожала неминуемая беда! Он хотел заложить дом, но оказалось неожиданное препятствие: Наталья Николаевна объявила, что не желает закладывать свой дом. Ни просьбы, ни угрозы не помогли: она осталась непреклонною и с твердостью перенесла весть о ссылке мужа! «Страдалица! Иметь такое нежное сердце и так рано овдоветь – это ужасно! В дружбе она ищет утешения своему одинокому сердцу, и я могу сказать смело, что она нашла во мне истинного друга души!» Так описывала Ирина Андреевна посторонним своего ростовщика, что, впрочем, не мешало ей изображать совершенно другими красками ту же Наталью Николаевну перед людьми близкими, перед молчаливой Парасковьюшкой или Авдотьей Ивановной.

Авдотья Ивановна, учительница музыки, представляла совершенный контраст с Натальей Николаевной: уже не в первой молодости она познакомилась с каким-то уланом, которому отдала взаймы весь свой небольшой капиталец не только без процентов и залога, но даже с прибавлением своего пылкого сердца. Улан обещал возвратить капитал и принять сердце через месяц. Но вот уже семнадцать лет, подобно спящей красавице, старая дева напрасно ждет своего обожателя. Снискивая пропитание уроками музыки, она не теряет уверенности, что он явится, и ни о чем более не думает, как о своем приданом; у ней все готово: белье, венчальное платье, цветы на голову, кровать, даже феска для будущего мужа. Недостает только самого мужа; но он непременно явится, – разве только пал в битве или томится в плену!