- -
- 100%
- +
Глава I
Тауншир
Город тонул.
Дорогу видно только на расстоянии вытянутой руки, но эти килограммы грязи, что ты можешь увидеть под ногами, трудно назвать дорогой – напоминает пятый океан, который отличается от четырех ранее существовавших своей специфичной коричневой окраской. Океан этот полон айсбергов – клочков чистой земли, по которым можно передвигаться, оставаясь более-менее незапачканным. Только этот путь требует аккуратности – можно сорваться с айсберга и упасть в грязь лицом, и подняться тебе никто не поможет, однако и насмешек ты не услышишь – люди тебя просто не заметят. Они будут дальше плыть мимо в тумане города. Это бездушные механизмы, сердца которых заменены на шестеренки.
Здесь всё – один сплошной механизм. Все крутится-вертится, работает: паровые машины, огромные трубы, выплевывающие дым, а верхушки этих труб горят красными огнями, что в тумане словно глаза, которые постоянно за вами следят. Цепи, висящие на домах, напоминают, что если красные глаза застанут вас на месте преступления, то вы будете скованны.
Среди всего скользил Штефан Бековски – мужчина, обладавший легкой полнотой, стесняющейся улыбкой и необычайно грязной одеждой. Ботинки, брюки и пальто слились в одной палитре, поэтому он был похож на мумию. Движения его, впрочем, были такие же скованные, как у предохраненного от разложения трупа.
Бековски возвращался из киоска, купив свежую газету и самые дешевые сигареты. Уже в подъезде он остановился. Царила мертвая тишина: никаких криков и шумов – абсолютное отсутствие звуков. Для Штефана это означало, что все люди живут спокойной жизнью. У них нет причин для ссор, развлечения не сопровождаются громкой музыкой и криками – люди культурно отдыхают и живут в полном согласии. Он еще секунду насладился обстановкой и постучал в свою квартиру.
Дверь открыл Йозеф Новак – сожитель и друг Штефана по совместительству. Он был настолько худощав, что голова казалась шире туловища. Глаза были тусклыми, впалые щеки добавляли грусти на его лице, а пухлые губы демонстрировали его вечное недовольство происходящим. Назвать его некрасивым было нельзя, но и сказать, что он обладает какой-то феноменальной внешностью, язык не повернется. Его внешность предоставляла полную свободу. Ты сам можешь решать, каков он. Назовем это свободной красотой.
– В такую погоду, Штефан, даже трубы не дымят…
– Еще как дымят! Тауншир – система, олицетворение стабильности.
– Система? Стабильность? Именно поэтому ты каждый день покупаешь свежий выпуск газеты, содержание которого ничем не отличается от предыдущего «свежего» выпуска? Я знаю наизусть каждую страницу!
– Ну, а я о чем тебе? – Стабильность.
– Стабильность? На улице нет людей, есть тела, напичканные шестеренками. Никто не ошибается, но ничего и не делает. Никакого мышления – все стандартно и обыденно.
Глава II
Завтра не будет
Чувствую себя рыбой. Нет. Я и есть рыба. Ног больше нет – один хвост. Чешуя. Плавники. Странное чувство. Я – человек в теле рыбы? В памяти до сих пор есть фрагменты человеческой жизни, но они очень быстро ускользают. Пытаюсь зацепиться за что-нибудь – скользко. Последние обрывки памяти уплыли из головы, теперь даже не чувствую времени. Мчусь.
Не знаю, сколько проплыл, сколько прошло минут или часов, но дорогу назад забыл. Заблудился. Безудержно метаюсь из стороны в сторону. Впереди какая-то особь – нужно следовать за ней. Хочется остановиться и оглянуться – вокруг так пусто и одновременно заполнено: внутри меня точно также. Пустота мешает сосредоточиться на особи, а та уже удаляется…Поразительная вещь – плавники; моментально догнал хвост. Хвост, за которым я двигался, вскоре остановился. Ждет волны – не иначе. Поток воды надвигался на нас с огромной скоростью. Силы его, кажется, достаточно, чтобы разорвать нас, но мы не боимся. Невероятно! Нет страха, есть только желание получить удовольствие. Нас подхватывает поток и уносит за собой.
Удар. Выплюнул. Мы летим над водой – волшебное чувство полета. Надо мной облака. Ничего прекраснее в жизни не видел. Я чувствовал, что получу удовольствие, но даже не думал, что оно будет таким сильным. Теряю высоту… Внизу – скалы. Шесть метров. Пять. Четыре. Три метра. Два. Один. Удар.
Йозеф проснулся, ощупывая ноги.
– Штефан, мне приснился сон!
– А зачем же так кричать?
– Сон, Штефан, сон! Он приснился не случайно. Я был рыбой. Увязался за кем-то, потом попал в волну, которая подхватила меня и несла так сильно, что я ничего не мог разглядеть. Круговорот продолжался до мощнейшего удара, затем я вылетел, а передо мной открылось ясное небо. Я летел на высоте в несколько метров! Не хотел, чтобы это кончалось.
– Сон, конечно, хороший: то ты рыба, то ты птица, однако я ничего не понял, почему у тебя такая реакция?
– Да как ты не понимаешь, Штефан, этот сон подсказывает, что нужно что-то менять. Мы были рыбами и разбились о скалы, потому что не знали о существовании времени, не знали о будущем, не знали про завтра. Нас ничего не заботило, кроме получения удовольствия.
– И что ты предлагаешь? Что-то менять? Боюсь спросить, что именно.
Глава III
Аплодисменты или виселица
Боишься сделать лишний шаг,
Нарушить жизни равновесие.
Боев не будет – не будет наград:
Тебе не похлопают, тебя не повесят.
Мысли о завтрашнем дне – кандалы,
Тщательное обдумывание – ошибка.
Скованны этим и я, и ты.
Но разрушит оковы приплывшая рыбка.
Живи так, будто не знаешь про завтра!
Делай, что вздумается; делай, что хочешь.
Живи так, будто про тебя пишет прозаик.
Диву даются пусть самые Лучшие.
Город-корабль тонет и стонет.
Городу срочно нужны геройские лица.
Слабые тонут пусть в этаноле,
Мы уйдем под аплодисменты или на виселице.
Глава IV
Достоевский
Грустно шипело радио.
«Вы на волне 88.8 FM, с Вами радио Тауншира. С радостью сообщаем Вам, что за последний месяц было поймано 11 преступников – все задержаны на месте преступления».
– Народ это слушает?! – возмутился Йозеф, выключив радио. – Страшнее, если верит. В городе есть преступники, но их сразу ловят! Считать это за правду – высшая глупость. Глупые механизмы опасаются шагнуть не в ту сторону, боятся, что их схватят. О каких преступлениях может идти речь?
– Почему ты думаешь, что в городе нет преступников?
– Преступления? Эти люди боятся собственной тени, но страх этот настолько ничтожен, что не вызовет дрожи – здесь все умерли давно. Не осталось преступников, героев тоже нет. Никого. Власть запугала их, а они забыли, что такое жить. И мы с тобой, Штефан, забыли – говорил на ходу – куда-то собираясь. – Не живем, но скоро все изменится.
Вышел во двор.
Йозеф думал теперь только о жизни. Пересек он уже две улицы, но ни на секунду не задумался о чем-то другом. Жизнь волновала, била о скалы, гудела в его ушах, и как не тряси головой – выкинуть уже не получится. Но эти мысли могли только радовать. Они трезвонили, что разгадка близка – скоро будет жизнь: такая настоящая, свободная, похожая на невозможную жену, которая таскается с тобой по всюду. Стены перестанут сдавливать, скрипеть и корчиться. Вот уже Йозеф не видит свое отражение в витринах, потому что город не хочет показывать его отличия от других. Герой бежит быстро. Тауншир в гневе пытается его поймать: редкие деревья склоняют перед ним свою листву, лужи становятся безобразнее, брызг становится больше, они попадают на стекла, трубы воют. Все попытки тщетны – Тауншир показал, что плачет. Добежав до магазина, Йозеф остановился, пошарил в кармане – почувствовал великое начало.
– У Вас есть белая краска и две кисточки?
Ответа не последовало, продавец моментально удалился, вернувшись уже с заказом.
– Спасибо!
Обратно – летел. Срезал углы, чтобы сэкономить время – наносил городу раны.
– Давай станем преступниками, Штефан? – Йозеф ворвался в квартиру с криками, размахивая краской.
– Что? Зачем?
– Я не хочу больше быть как они: чего-то бояться, ничего не делать. Ну, помнишь: боев не будет – не будет наград, нам не похлопают, нас не повесят. Давай заслужим чего-нибудь.
– Помню. Но зачем становится преступниками, если можно стать героями?
– В Тауншире нет преступников, а героями стать можно только на фоне плохого. Увы, нам придется начать не с самого приятного.
– И что мы будем делать?
– Для начала дождемся темноты!
Четыре совершенно темные стены. Несколько раз попытался открыть глаза, но никак не мог понять, в каком положении они находятся – забросил это дело. Включить фонарик не получится, нащупать маленькую кнопочку в бесконечно темном пространстве – задача не из легких. Единственное освещение Тауншира темными ночами – горящие окна, но те давно погасли, а Луна здесь никогда не светит. Шли на ощупь, боясь поднять лишний шум. Люди, гуляющие под звездами (звезд не видно, но ведь они есть) – редкость, поэтому лишние звуки с легкостью привлекут ненужное внимание.
Штефан нервничал. Его голос, наполненный неуверенностью и страхом, разрушил тишину.
– Мне кажется, или мы двигаемся к мэрии.
– Скоро ты все узнаешь.
– Что же ты задумал, изобретатель?
Новак, приближаясь, тоже почувствовал дрожь; скорее всего, это было предвкушение великих дел.
«Мы станем преступниками, друг мой. Нас запомнят, за нами последуют. Появятся преступники – появятся герои! Город будет спасен – шептал Новак, открывая краску. Ловко расправившись с банкой, он окунул кисточку в белую жидкость и провел по холодной стене.
Воздух напоминал желе, дышалось с трудом, но по мере появления новых штрихов, Йозеф Новак чувствовал – вокруг него рождается новый кислород: свежий, легкий, пригодный для жизни. Художник улыбался.
«Вы на волне 88.8 FM – с вами радио Тауншира. Последние новости города: прошлой ночью двое преступников были схвачены на месте преступления. Мужчины нанесли на здание мэрии надпись: «МОЕ РАДИО – Ф.М.ДОСТОЕВСКИЙ».
«Как приятно быть преступником, и все же быть на свободе, правда, Штефан? – усмехнулся Новак и перевернулся на другой бок. Ночь была тяжелая – нужно было выспаться.
Глава V
Остановлюсь, но не сейчас
Впервые за долгое время можно было прочесть по-настоящему свежий выпуск газеты. Все внимание прессы было приковано к случаю с надписью. Статья из газеты: «После инцидента, связанного с вандализмом, люди толпами ринулись в библиотеки и книжные прилавки. Все книги Федора Достоевского были разобраны. Городские герои или опасные преступники?»
– Штефан, ты читал газету? Про нас пишут! Люди заинтересовались Достоевским! Процесс пошел, слышишь? Люди начинают просыпаться.
– К нам, наверное, уже движется полиция! – нервничал Бековски, пока Новак продумывал новый план. Два человека в комнате: для одного время идет слишком медленно, ему хочется отвлечься, но это невозможно – страх душит, заставляя забыть обо всем другом. Для другого – время бежит, а он не может угнаться за ним. Кажется, чем больше времени теряешь, тем слабее будет эффект.
– У меня есть идея! Можно нарушить поток подачи информации на радио, пустив вместо речи диктора свою.
– Мы завели народ. Наверное, этого хватит? Я думал, ты остановишься.
– Остановлюсь, но не сейчас.
Осознав, что друг в таком состоянии совсем ему не полезен, Йозеф пошел один.
Глава VI
Явление Скитальца
Падаем: не уйти от этого ни вправо, ни влево.
Падаль эта подставляет под спину колено,
Кости трещат, в глазах от боли все гаснет.
Сотни тут в ряд: вроде живы, а вроде только что с казни
Мэр – палач: не увидеть лица, ведь палач всегда в маске.
Увы, не вызовет плач: у него ни свинца, ни меча для казни
Он всего лишь в первых рядах, но мы знаем истину:
Высокое всегда видно на фото, на фоне низменного.
В какой ряд бы не встали Мы, как бы нас перекрыть не пытались,
Сладкий яд ваш не станем пить – научил нас Герой-Скиталец.
Народ теперь помнит как праздник момент, когда город зарею был устлан.
Герой тот взошел на парапет и вещал словно пророк Заратустра.
И признался герой, что иссякли последние силы:
Сколько ямы не рой – по отдельности мы уязвимы.
По отдельности лишь друг друга засыплем землею.
Проснись, Человек, и смотри не глазами – душою!
Глава VII
Либо вечность, либо никогда
Гимн сегодняшнего дня – вой сирен. Назовем это гимном муравейника: полицейские машины шныряют туда-сюда, возвращаясь в одни и те же места несколько раз – маятник, но пробьет ли он полночь? Они проверяют каждый угол, каждую окружность, любой математический термин – все будет проверено. Настоящий праздник: «Всемирный День Обыска». Музыка, народ, карнавал. Никогда еще у местных жителей не было столько гостей, которые жаждут взглянуть на их гардероб, интерьер, имущество (особенно гостей интересует наличие белой краски).
– Ты убийца политического режима, Йозеф! Посмотри, что происходит на улице – полный обыск. Скоро и к нам заглянут.
– Пусть заглядывают! А я собираюсь сделать последнее дело, – Йозеф достал пистолет и вставил магазин. – Скоро вернусь.
– Убийца!
Холодный пистолет, плавающий в кармане, согревал душу. Йозеф смотрел в город. Прекрасны – и тот, и другой. Нет ничего лучше, чем прекрасный человек, наслаждающийся прекрасным. Рука постоянно тянется к пистолету: четыре пальца обхватывают рукоять, указательный ложится на курок. Вырвать его из кармана и стрелять!
«Рано, Йозеф, еще рано» – уговаривает самого себя. Никто бы и подумать не мог, как тяжело выбрать жертву. Все начинается с простейшего вопроса: мужчина или женщина? Заканчивается тем, что нужно решить, в какую часть тела стрелять.
Пока эти размышления летали в голове, в глазах появилось нечто другое; оно ухватило потенциального убийцу за рукав, и преступник даже не смог сопротивляться, он лишь тащился, с трудом перебирая ногами и проверяя пистолет, за силуэтом.
Пара оказалась в квартире. Одна комната – посередине операционный стол, над которым луной висела лампа. Под столом блестели капли крови, рядом лежали какие-то инструменты – скудный набор хирурга. На забитом в стену гвозде висел халат, тоже запачканный кровью. Страшно. Но вся эта жуть разбавлялась картинами, висящими на стене прямо напротив кровавого стола. Картины эти написал Рене Магритт, назвав их «Воспроизведение невозможно» и «Светлые идеи». Замысел хирурга был понятен, картины должны были отвлекать жертву от операции.
– Ложись на стол, живо! – разорвал нить мыслей Незнакомец, и, не дожидаясь положительной реакции, толкнул Йозефа. Потенциальный больной забыл, что может дать отпор, забыл о наличии пистолета в кармане. Стол был холодным, однако встать с него уже было нельзя – в этой квартире любое сопротивление было бесполезно. Незнакомец опустил свой капюшон перед Йозефом – она.
– Я знаю, что тебя разыскивает полиция. Ох, и дел ты натворил за пару дней. Публичное оскорбление мэра по радио – сильно, но теперь они в ярости. Боюсь представить, что сейчас мэр планирует с тобой сделать. Однако, у нас мало времени, поэтому просто верь мне. Я ждала долго этого момента: явления Скитальца. Честно сказать, казалось, что этого уже не произойдет. Йозеф лежал не в силах вымолвить и слова.
Холодное острие скользило по его груди. Почувствовал ее руки внутри себя. Странный звук тикающих часов. Поразительно громко, словно откуда-то изнутри. Впрочем, это неважно. Неважны и картины. Важна – она. Стоящая над, с ужасными инструментами, напряженным лицом, испачканная кровью. На нее смотреть либо вечность, либо никогда…
– Сегодня ты станешь настоящим Человеком. Ты никогда не задумывался, почему эти механизмы ничего не делают? Все проще, чем можно подумать. Любое отклонение от курса влечет угрозу их безопасности, а это противоречит системе. Каждый день – выполнение определенного алгоритма, число таких дней запрограммировано для каждого и вбито с рождения. Вот эти часы, что я вырезала из твоего сердца, работают как таймер, когда время истечет, сердце остановится – смерть. Система не позволяет людям думать. Убить другого человека, себя или просто погибнуть на производстве невозможно, ведь таймер не истек. Но это не самое интересное! Вся загадка кроется в том, что мы каким-то образом смогли отклониться от курса – сбой, вирус, можно называть как угодно, но что-то сломало систему Тауншира. А стоит повредить одну деталь – ломаются другие. Жители потянулись к Достоевскому после твоего послания, они изменили маршрут.
Йозеф впервые видел что-то настоящее. Она была прелестна, волшебна, у Бога – тот одарил ее красотой. Смотрел. На нее. Выстрел.
Глава VIII
Просто убита
Вокруг смеркается; на нее бы не смотрел,
Чтобы не знать о существовании вечности.
Амур стреляет очередью стрел,
И не соврать – очередь та бесконечная.
В чистое сердце, без механизмов – прооперирован ею.
Время так мало нам, наверное, миг.
Секунду любую холю, лелею.
Хоть мало, но наша эра – эра нас двоих.
Произведение искусства сгорает за секунду,
На глазах вдруг высыхает море,
Тишина становится синонимом к слову «бурно».
Не видели такого? И не стоит.
Подобное очень трудно найти
Даже при всем желании.
Но кто знает, какие пути?
Никто не обладает знанием.
Кто знает, что предстоит увидеть?
Разлом Земли, пожар или крики.
Но объясните теперь Человеку,
Как она может быть просто убита?
Мне список из тысячи людей
Дайте в руки: без фамилий, имен.
Чтобы просто номер один,
Поверьте, найду именно ее.
Мне глаза, если выколоть даже,
Я найду ее, не теряясь.
Самая дорогая в мире кража:
Но не пойму, я украл или обнаружил пропажу…
Мне до космоса пару метров
Преодолеть. И не скажут: «Чушь нес ты»,
Ведь могу дойти зимой. Могу летом:
На губах ее – звезды.
Внутри у меня ботанический сад,
Она на меня смотрела, а я не мог.
Но кожа чувствовала теплый взгляд -
Внутри вырос цветок.
Вырос, поломал мне все ребра.
И на цветы у меня аллергия,
Но задыхаться было уютно,
Во мне что-то твое, плюс дислексия.
Теперь у меня все болезни.
Теперь мы с тобою квиты!
Но объясните теперь Человеку,
Как она может быть просто убита?
Глава IX
Это лишь похоже на смерть
Йозефа вывели из помещения. У выхода его встречала толпа народа, большая. Нет, огромная толпа, словно помещение было цирковой ареной, горожане столпились в очереди за билетами, желающих отведать шоу – весь город. Все стояли молча. О чем они думали? Может, их охватывала радость и чувство спокойствия, потому что преступник был пойман. Может, они ждали, что Йозеф сейчас выкинет еще какую-нибудь штуку. Толпа могла думать о чем угодно, но все было уже решено. Это была победа Йозефа Новака – виселица.
Привели в здание суда. Странно. Казалось, что все пройдет сразу, однако власти решили соблюсти формальности.
– Здравствуйте, Йозеф Новак. Вам известно, что Вы обвиняетесь сразу по нескольким статьям? Если Вашу вину удастся доказать, то Вас казнят. Сразу передам Вам это письмо, оно от Вашего друга.
«Прости меня, Йозеф. Это я выдал тебя полиции, но иначе не мог. Не мог, честно, ведь с самого первого преступления меня лихорадило. Я был уверен, что продолжения приведет нас за решетку, поэтому я отошел от тебя. Когда ты красил, на нас смотрела девушка. Мы были не одни, но я боялся даже это тебе сказать. Йозеф, прости меня. Боязнь оказаться за решеткой, возможность стать врагом города меня заставили предать друга. Я сказал им, что ты заболел. Надеюсь, тебя вылечат, и мы скоро увидимся. Мне тоже потребуется лечение. Система немного нарушилась – не спал ночами. Мне все мерещилось, что вот-вот зайдет та девушка и скажет, что ей все известно. Хуже, если зайдут полицейские и без разбора схватят нас. Эти дни мне хотелось рвать на себе кожу, найти там механизм, отвечающий за страх, и вырвать его, чтобы навсегда прекратить бояться. Хотелось рвать на себе волосы, чтобы чувством боли приглушить все намертво. Прости».
– Видишь, к чему все привело, Йозеф?
– Вижу. Я хотел стать убийцей, а стал Человеком. Я сбегу из Тауншира.
– Сбежать невозможно, здесь плотный контроль, плюс город со всех сторон окружен водой.
– А я сбегу на твоих глазах. Время побега ты определишь по выражению моего лица.
Йозеф шел к петле и улыбался.