Демон скучающий
- -
- 100%
- +
– И слава богу.
– Кстати, ты уже понял, что нужно искать?
Этот вопрос Вероника задала совсем иным тоном, в котором не было ни шутки, ни ехидства, и понявший это Никита отнёсся к вопросу серьёзно:
– Мы ищем захоронение. Надеюсь, в единственном числе.
– Вспомни картину, – предложила девушка. И открыла «Мальчика нет» на смартфоне: – Смотри, как изображён Костя – он смотрит снизу.
– Из могилы.
– Посмотри, как падает свет. – Вероника выдержала паузу, поняла, что требовать от полицейского понимания тонкостей живописи бессмысленно, и закончила мысль: – Костя в яме, но в очень узкой.
– В колодце, – понял Никита.
– И здесь он есть, – продолжила девушка, убирая телефон. – Но только один.
– А сколько их нужно? – не понял Гордеев. – Сто?
– Здесь есть колодец, о котором все знают, могу его показать. Но вдруг на территории усадьбы находится несколько колодцев? Она ведь была большой, восемь гектаров.
– Восемь гектаров мы будем долго обыскивать, – прикинул Никита.
– Если знать, что ищешь, получится быстрее.
Несколько мгновений Гордеев обдумывал слова девушки, затем попросил:
– Покажи колодец.
Внимательно осмотрел устройство и расположение, оценил уровень воды, буркнул: «Придётся вызывать откачку», – и отправил ребят искать «Нечто подобное, только внимательно: он скорее всего зарос или замаскирован. Или его замаскировали, а потом он зарос». И согласно кивнул, услышав предложение Вероники помочь – на такой территории пара дополнительных глаз лишней не будет. В итоге поиски затянулись на три часа. Один раз прервались из-за короткого, но сильного дождя, который напрочь размыл дорожки; и один раз на общий перекур, на котором Гордеев мотивировал ребят горячим кофе – за ним съездила Вероника. Потом подъехали какие-то блогеры – фотографироваться у развалин, но у них не получилось, потому что минут за пять до этого один из полицейских крикнул:
– Кажется, есть!
И все столпились вокруг квадратного – такого же, как общеизвестный – колодца, закрытого деревянным настилом и засыпанного землёй, на которой наросла трава. Найти его было очень трудно, и нашли только потому, что искали: полицейский обратил внимание на невысокий бугор, ткнул щупом, почувствовал доски и подозвал коллегу с лопатой. Посмотрев на открывшийся колодец, Гордеев приказал оцепить территорию и подогнать машину с насосом. Испортил день блогерам, сказав, что доступ к развалинам откроется не ранее следующего дня. Хотел испортить день Веронике, но девушка опередила, сказав:
– Если ты хочешь, чтобы я ушла, тебе придётся меня убить.
В ответ Никита махнул рукой и разрешил остаться. В конце концов, Вероника их сюда привела и у неё было право знать, что они найдут.
А то, как она будет после этого спать – её проблемы.
* * *В передаче дел между подразделениями и уж тем более между «землёй» и Петровкой нет ничего необычного. Рутина. Феликс мог сделать несколько телефонных звонков, вызвать мужиков из убойного к себе и так покончить с формальностями, но Вербин предпочёл съездить в окружное УВД. И не потому, что лично знал капитана Силантьева, а из профессиональной вежливости.
Силантьев уважительный жест оценил, материалы подготовил, документы оформил и сам вызвался сопровождать Феликса на место преступления. Показал, где стоял автомобиль, на котором приехал Чуваев, где лежало тело, и замолчал, позволяя коллеге оглядеться.
– Тело ведь двигали после смерти? – уточнил Вербин через пару минут, прикинув расстояние между местом, где Чуваев упал, и тем, где его обнаружили.
– Да, – подтвердил Силантьев. – Я считаю, что убийца находился за забором. – Он кивнул на противоположную сторону дороги. – Выждал подходящий момент, подкрался к Чуваеву и выстрелил в спину. Попал в сердце. Затем – контрольный в голову. Откатил тело и через лес ушёл к машине. Здесь полно мест, где можно оставить тачку и при этом нет видеокамер.
– Вы отработали машину?
– Отработали и нашли в области, сожжённой, – рассказал Силантьев. – Дальше следы потеряны.
– Пистолет с глушителем?
– Да.
– Профессионал, – вынес окончательный вердикт Феликс.
– Профессионал, – согласился Силантьев.
– Пришёл, убил, ушёл… – Вербин медленно поворачивался вокруг оси, сопоставляя фотографии, которые выводил на планшет, с реальностью. Двухрядная асфальтовая дорога, разметку после зимы ещё не восстановили, но кое-где видны её остатки и можно сделать вывод, что на этом участке разделительная линия прерывистая, можно обгонять. С одной стороны забор, с другой – лес, тоже огороженный забором. Ни тот ни другой серьёзного препятствия не представляли. – Ушёл, но зачем-то забрал телефон.
– Телефон взял или убийца, или Крант, – заметил Силантьев.
– Крант не брал.
– Уверен?
– Да.
– Получается, в телефоне было нечто нужное убийце? Или то, что он не хотел нам показывать.
– Получается, так.
Зная номер, оперативники скоро выяснят, с кем говорил Чуваев, о чём переписывался в мессенджерах, где бывал. Но раз телефон забрали, это означало, что ни в мессенджерах, ни в телефонных звонках важной информации нет. А есть она в приложении, которое по номеру телефона не пробить.
– Убийца отлично подготовился, – продолжил Силантьев, увидев, что Феликс отвлёкся от фотографий. – Дальше по улице стоят дальнобойщики, а если поехать в другую сторону, то во время убийства можно легко нарваться на собачников.
– А здесь не бывает ни тех ни других?
– Только случайные прохожие. Дальнобойщикам здесь стоять нельзя, а собачникам гулять неудобно – заборы.
– Но Чуваев сюда приехал. – Вербин помолчал. – И судя по всему, не испытывал никакого волнения… Что ты о нём узнал?
Феликс, разумеется, просмотрел собранную информацию, но сейчас, находясь на месте убийства, хотел её услышать. Не вспомнить, а именно услышать от человека, который эти материалы собирал и, возможно, скажет чуть больше, чем написано в отчётах.
– Чуваев Алексей Валерианович, одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года рождения, имеет двойное гражданство: Россия и Германия. Собственник двухкомнатной квартиры в Санкт-Петербурге, но там не живёт, сдаёт… Предварительное заключение медэкспертов – героиновый наркоман со стажем.
«Богема…» – отметил про себя Вербин.
– Как часто бывает в России?
– Выясняем.
– Когда прилетел в этот раз?
– Восьмого апреля.
«А выставка открылась тринадцатого, – припомнил Вербин. – У него было достаточно времени, чтобы проверить готовность экспозиции и при необходимости что-то в ней поменять…»
– Когда Чуваев приехал в Москву, мы пока не знаем.
«В четверг, последним “Сапсаном”».
– Где остановился – не знаем.
«У друзей Кранта».
– Машину арендовал в Чертанове и сразу поехал сюда.
А весь день, по словам Кранта, провёл в квартире. Слова толстенького Даниэля будут проверены по передвижениям телефона, но Вербин не сомневался в том, что Крант говорит правду.
– Где шлялся приятель убитого, тебя интересует?
– Нет, – улыбнулся Феликс.
– Уверен, что не он стрелял?
– Проверим, конечно, но оснований подозревать Кранта у меня нет.
– Ты материалы когда читал?
– Вчера вечером.
– Мы сегодня ещё кое-что добавили. Кое-что грязное.
Учитывая происходящее в Санкт-Петербурге, Вербин сообщению не удивился.
– У Чуваева был брелок с секретом, – медленно продолжил Силантьев. – Хороший брелок, явно сделанный на заказ, поэтому криминалисты в нём не сразу разобрались. А когда просветили в интроскопе, увидели внутри флешку. Вскрыли, посмотрели, позвонили мне. – Пауза. – Там гомосексуальная сцена с ребёнком.
– Педофилия?
– В полный рост, – тихо подтвердил Силантьев.
– С насилием?
– Без. Ребёнок уже сломан. Очень послушный. Робкий.
Да уж, грязнее некуда.
Вербин помолчал, заставляя себя успокоиться, затем спросил:
– Лицо педофила видно?
– Лицо видно, но видеокамера использовалась не самая качественная, а съёмка велась с расстояния в несколько метров.
– Чуваев?
– Нет, на Чуваева он совсем не похож. Запись сейчас на экспертизе, ребята постараются вытащить из неё всю возможную информацию.
– Спасибо.
Силантьев кивнул, помолчал и спросил:
– Ждал этого?
– Скажем так: не удивился, – честно ответил Феликс. – Что-то должно было всплыть.
– Крант подсказал?
– Нет. И думаю, Крант об этом не знает.
– Тогда что? Шантаж?
А что ещё может прийти в голову после обнаружения у жертвы компрометирующей записи? Естественное и самое логичное предположение: Чуваев раздобыл материал, но недооценил того, кого собрался шантажировать. Результат недооценки можно увидеть в морге.
В целом, версия казалась интересной и не противоречила тому, что сейчас происходило вокруг выставки, и тому, как, по словам Кранта, вёл себя Чуваев: он очевидно ждал более выгодного предложения, добавив к полотну «Мальчика нет» информацию о видеозаписи. Но существовала деталь, которая не вписывалась в предположение Силантьева.
– Что Чуваев здесь делал? – Вербин демонстративно огляделся. – Поздно вечером в пятницу.
– Хороший вопрос. – Силантьев мгновенно понял, что имеет в виду Феликс, потёр затылок и тут же нашёлся: – Что, если Чуваев был не главным шантажистом, а подставной фигурой? Провёл переговоры, заключил сделку, и надобность в нём отпала.
– Настолько отпала, что его устранили?
– Мы не знаем, кто объект шантажа, – напомнил Силантьев. – Возможно, устранение второстепенных участников было частью сделки.
Это предположение тоже имело право на существование, если… Если бы Чуваев не был Абедалониумом. Или знаменитого художника банально использовали?
– Тут есть над чем подумать, – пробормотал Вербин. – Но возникает вопрос: почему убийца не забрал флешку?
– Потому что не знал о ней.
Возможно, Чуваев, будучи человеком творческим, но не глупым, действительно позаботился о своей безопасности, чтобы в случае его смерти у других участников шантажа появились проблемы, но возникает вопрос…
– О страховке обычно предупреждают, – сказал Феликс. – Как раз для того, чтобы не пришлось ею пользоваться.
– Возможно, его слова не приняли всерьёз.
– Возможно…
Но не слишком ли много «возможно»?
– Если я правильно понимаю, теперь дело за малым: найти ублюдка с видео, – тихо произнёс Силантьев. – Он смотрит запись, проникается моментом и сливает исполнителя.
– Может, и получится.
– Есть сомнения?
– Предчувствия, – помолчав, ответил Вербин. – Пока у меня есть только предчувствия.
БЕССОННИЦА
Но не та, которая есть муки невозможности заснуть. Когда всё внутри кричит: «Спать!», но дикая усталость никак не обращается ни в сон, ни даже в забытье. А на следующий день всё выводит из себя и бесит. Нет. То была её особая Бессонница – увлекающая в ночь, которая делается миром и приносит в душу то, чего ей не хватает. Позволяет придумывать то, чего никогда не было. А может, не придумывать, но видеть. Видеть то, что не могут другие. Или не хотят. Или боятся. И потому полагаются на мозг, заполняющий «слепое пятно» привычным. Видят только то, что не выдернет из зоны комфорта. Не заставит думать. Поможет не заметить. Поможет не обращать внимания ни на что вокруг. Даже на то, как он…
…стоял под дождём.
То, как он стоял под дождём. Никто не видел, как он стоял под дождём, только она, танцующая со своей Бессонницей вдоль старой набережной и улыбающаяся искренне, но немного рассеянно. Думающая о своём, но подмечающая даже кошек, которые не любят, когда их подмечают. Только она увидела, как он стоял под лёгким питерским дождём. Увидела, что Город заботливо отмахивает от него большую часть капель, потому что он должен был быть уже насквозь мокрым, но нет, редкие волосы были мокрыми, зато куртка показалась едва влажной, совсем чуть-чуть влажной, и действительно была такой. Капли на морщинистом лице – он их не вытирал, как и капли на больших очках в старомодной оправе. Стёкла стали дождливыми, но мужчина этого не замечал. Он смотрел на замерших коней.
И не отвлёкся, когда она остановилась и стала смотреть тоже.
И Город попросил дождь беречь их обоих.
А все вокруг того не замечали, привычно прячась под капюшонами и зонтами. И проходили мимо, не слыша. А если и слышали, то не обращали внимания…
– Я всю жизнь проработал в Математическом. – Мужчина, не отрывая взгляда от коней, кивнул на здание. – Окна кабинета выходили на набережную, и я всю жизнь любовался конями. Смотрел на них, когда думал… Чаще всего, когда думал. Не на одного какого-то, а на всех сразу или по очереди. Любовался. Улыбался им. И думал. Смотрел на людей, туристов, которые торопливо фотографируют. Или неспешно позируют. Наблюдал, как прохожие мешают им, делая вид, что не понимают, для чего туристы останавливаются, и специально проходят между фотоаппаратом и теми, кто позирует. Питер большой и красивый, фотографируются на каждом углу, и всех туристов не обойдёшь. Так, наверное, думают прохожие. А туристы думают иначе и ждут, когда можно будет сфотографироваться на мосту. Я же наблюдал за ними, но смотрел на коней. Видел их в снегу и на солнце. Изнывающими от жары и смеющимися под проливным дождём. Получилось так, что я смотрел на них всю жизнь. И когда перестал работать в Математическом, стал специально приезжать сюда.
К мосту, который пережил много людей, а переживёт ещё больше. К бронзовым коням, готовым играть с кем угодно и без устали позировать туристам. К тому, из чего сложилась его жизнь.
– Кони были вашими друзьями?
– Я боюсь произносить эти слова, девочка, но мне кажется, что они были моими единственными друзьями. И уж точно единственными спутниками. – Мужчина грустно улыбнулся. – Я так и не женился, не завёл детей, ни с кем не связывался, ни с кем не расставался, и только кони были со мной всю жизнь. И когда мне доводилось уезжать, я скучал по ним.
Одиночество…
Город делает всё, чтобы его жители не страдали от одиночества. Сплющивает их в отсеках многоэтажных построек, соединяет в метро, набивает ими автобусы, зовёт на фестивали, в театры, музеи, просто погулять… Город делает всё, чтобы люди знакомились, узнавали друг друга, улыбались друг другу, скучали друг по другу… Но жизнь непредсказуема, и бывает так, что рядом никто не идёт. Ты сам решаешь свои проблемы, а мыслями делишься с дневником, который в этом столетии принял форму социальной сети и потерял сокровенность. Но тебе плевать на мнение тех, кто пишет в ответ, ведь дневник существует только для тебя…
– Можно я подарю вам зонтик? – тихо спросила она.
– А как же вы?
– У меня есть капюшон. И ещё я могу посидеть на лавочке автобусной остановки, а вы не можете, потому что с лавочки не видны кони.
– Кони видны, но плохо.
– Возьмите зонт, – решительно сказала она. – И когда вы не будете вспоминать коней – вспомните меня. Мне будет приятно.
– Вы об этом не узнаете.
– Если возьмёте зонт – узнаю.
– Тогда я возьму зонт, – согласился старый мужчина. И неловко взял зонт. Но не стал его раскрывать, потому что Город по-прежнему оберегал его от капель. – Спасибо.
Она ответила улыбкой и неожиданно спросила:
– Вы уже умерли?
– Не знаю, – честно сказал мужчина, вновь поворачиваясь к своим единственным друзьям. – Надеюсь только, что, когда умру, мне будет дозволено приходить и любоваться, а не только вспоминать.
19 апреля, среда
Главной новостью вчерашнего дня стало подтверждение от питерских коллег, что на видео изображён Костя Кочергин. Подтверждение предварительное, без официального отчёта, но более чем уверенное. И оно означало, что командировке в Питер быть. А учитывая возникший резонанс, необходимые бюрократические формальности разрешились не просто быстро, а мгновенно. Пришлось, конечно, допоздна задержаться на Петровке, но домой Вербин ушёл с полным пакетом документов и рано утром на машине выехал в Питер. Мог бы взять билет на «Сапсан», но Феликс не любил оставаться в чужих городах без колёс, полагаясь на коллег и такси – не чувствовал достаточной мобильности. Кроме того, ему нравились дальние поездки и, в отличие от многих, Вербин за рулём не уставал, а отдыхал, и подумать успевал, и даже пейзажами полюбоваться. И пусть зелени вокруг было совсем мало, леса стояли полуголые, они всё равно радовали Феликса много больше надоевших городских картинок. Несколько раз он даже специально останавливался: не столько покурить – в машине Вербин к сигаретам не притрагивался, а просто постоять, подышать и полюбоваться весенним лесом.
Что же касается размышлений…
Тут было над чем подумать. И в первую очередь над тем, кем считать знаменитого художника? Какова его роль в происходящих событиях?
Версия первая, незатейливая: Абедалониум каким-то образом узнал о том, что в действительности произошло с Костей Кочергиным, и решил шантажировать преступника, полагаясь на тайну имени. Поступившее предложение отверг по двум причинам. Во-первых, счёл недостаточным, во-вторых, тайная продажа «Мальчика нет» не привлекла бы повышенного внимания к выставке. На фоне скандала Абедалониум наверняка потребовал от преступника очень большие отступные, допустил какую-то ошибку, приведшую к раскрытию инкогнито, и был убит. Возможно, ошибку допустил Крант. В то, что толстяк продал Абедалониума убийце, Феликс не верил: в этом случае Даниэля пристрелили бы вместе с Чуваевым. Но Вербин не понимал, зачем Чуваев отправился в Москву? Чего-то испугался? Крант уверяет, что его спутник был абсолютно спокоен. Заключение сделки? Для этого в наше время личное присутствие необязательно. В чём смысл поездки? Пока она выглядела необъяснимой, а значит, над этим вопросом ещё предстоит поломать голову.
Вторая версия отличалась от первой только предполагаемой ролью Абедалониума – соучастник. Но в неё верилось меньше, и вовсе не потому, что Вербин относился к художнику с каким-то пиететом: соучастие предполагает отсутствие тайны имени. Вряд ли преступник, изнасиловавший и убивший ребёнка, не знал, кто «развлекался» вместе с ним. То есть Абедалониум оказывался под ударом и со стороны преступника, и со стороны закона – как соучастник преступления против ребёнка. В таких случаях люди идут на шантаж только по крайней необходимости, которая у Абедалониума, во всяком случае на первый взгляд, отсутствовала: он на слуху, картины стабильно и дорого продаются, смысла затевать опасную игру нет.
Третья версия…
Как и на большинстве магистралей, связь на М-11 стабильностью не отличалась, сеть периодически пропадала, особенно в низинах, и возвращалась внезапно, словно опомнившись. Размышляя и управляя машиной, Вербин напрочь позабыл о телефоне и потому вздрогнул, услышав громкий звонок.
– Да?
– Феликс, привет! – Олег Юркин, самый известный московский криминальный журналист и, как многие теперь, блогер, был традиционно жизнерадостен. – Как дела? Как служба?
С Олегом у Вербина сложились хорошие отношения, которые периодически превращались во взаимовыгодные, поэтому Феликс сбросил скорость и улыбнулся:
– О чём хочешь спросить?
– Сразу к делу? Одобряю. – Юркин коротко рассмеялся. – До меня дошли слухи, что тебе командировку в Северную столицу выписали. Решил узнать, правда или нет?
Ответить Феликс не успел.
– А если правда, то не связана ли она со скандальной выставкой?
– С какой ещё скандальной выставкой?
– Ага, значит, правда, и значит, связана. – Олег слишком хорошо знал Вербина, чтобы повестись на столь простенькую попытку соскочить с ответа. – А в чём причина? Тебя на помощь отправили или следы из Москвы тянутся?
– Без комментариев.
– А с каким московским преступлением питерский скандал связан? Я сводки посмотрел, вроде ничего особенного не было.
– Без комментариев.
– Будешь держать в курсе? Тема, судя по всему, надолго застрянет в топе.
– Олег, ты ведь понимаешь, что я не дома и ограничен в манёврах, – вздохнул Феликс. – Ссориться с питерскими я не хочу и не буду.
– А если они разрешат?
– Всё, что они разрешат – ты узнаешь.
– Первым?
– Это уж как получится.
– Сразу видно, что тебе не нужна моя помощь, – пошутил Юркин. – Но если что – обращайся.
– Спасибо.
Впереди как раз показалась бензоколонка, и Вербин, бросив взгляд на приборную панель, решил заправиться. Заодно размяться. И вернуться к размышлениям.
Третья версия гласила, что смерть Чуваева может не иметь отношения к питерским событиям и шантажу. Он приехал на встречу в укромный московский угол, увидел то, чего не должен был видеть, и за это поплатился. Совпадение. А возможно, не только увидел, но сфотографировал – это объясняло исчезновение телефона. Что же касается человека, с которым они с Даниэлем должны были встретиться, он опоздал, подъехал чуть позже, увидел тело и поехал дальше. Как Крант. Эта версия не отменяла факта шантажа, эту версию Феликс считал неочевидной – он прохладно относился к совпадениям, но приказал проверить всех, кто проезжал по улице в течение часа с момента убийства.
Однако не сомневался, что разгадка смерти Абедалониума отыщется в Питере. До которого оставалось четыреста километров.
* * *Но идти никуда не хотелось.
Видеть, встречаться, обсуждать… А главное – слушать вопросы и отделываться от них стандартными, ничего не значащими ответами. С виду ничего не значащими, но разрывающими душу на сотни маленьких, очень острых обломков. Потому что каждый такой вопрос и каждый «стандартный» ответ заставляли вспоминать весенние деревья, чьи голые ветви на фоне посеревшего неба идеально соответствовали настроению; фигуры полицейских: кто-то курит, кто-то копается в телефоне, кто-то ведёт негромкий разговор; гудение насоса – у ассенизаторов получилось подогнать машину к колодцу, а затем громкий крик Гордеева:
– Стой!
Рабочий послушно поднимает трубу, и жизнь делится на две части: до того, как довольно толстая, плохо пахнущая труба откачала воду из колодца, и после. Вода в нём ещё оставалась, но уровень сильно упал, и посмотревшая вниз Вероника увидела детскую голову. Или череп… Или голову, ставшую похожей на череп. Она не поняла. Она поняла одно – детскую… Отбежала от колодца, в ужасе выронив фонарик, и разрыдалась в крик, перемежая всхлипы и бессвязные восклицания с грязными ругательствами в адрес того, кто это сотворил. А когда подошёл Никита, прижалась к нему, долго, почти минуту, стояла, замерев, а затем очень тихо сказала:
– Гордеев, я так хотела ошибиться. Так хотела…
Но не ошиблась.
А если бы ошиблась, то ничего бы не изменилось, ведь Костя Кочергин пропал и все понимали, что живым его не найти.
Никита спросил, не хочет ли она домой, Вероника ответила, что нет. Осталась, но больше к колодцу не приближалась. Проглотила успокоительное и сидела в сторонке, безучастно наблюдая за полицейскими. Кивнула, когда Гордеев сказал, что ей придётся дать официальные показания, спросила, можно ли написать о находке? Никита поинтересовался:
– Ты сможешь?
Ответила:
– Не смогу. Не хочу. Но я должна.
И дело не в сенсации, которая привлечёт внимание и к ней, и к блогу, а в том, что нужно рассказать правду. Страшную правду, которая разрывала душу на сотни маленьких, очень острых обломков. Гордеев всё понял правильно и махнул рукой:
– Давай.
И добавил, что в Куммолово мчится всё большое полицейское руководство и области, и города, намекнув, что девушке пора исчезнуть. Вероника поблагодарила Гордеева за предупреждение, доехала до бензоколонки, влила в себя пол-литра кофе, написала статью, не длинную, но очень эмоциональную, снабдила её фотографиями из заброшенного поместья и выложила в блог. Потом выключила телефон и добиралась до дома в полной тишине. Приехала, узнала, что «взорвала Сеть», проглотила ещё одну таблетку и завалилась спать.
К счастью, без всяких снов.
И с выключенным телефоном, разумеется.
Проснулась поздно, потому что специально не стала ставить будильник. Сварила кофе, почитала о себе разное, оценила состояние, поняла, что успокоительного больше – или пока – не требуется, включила телефон, выслушала голосовое от Никиты, обрадовалась тому, что её статья не вызвала приступ начальственного гнева, позвонила ему, поблагодарила и принялась за изучение поднявшейся волны.
«В пресс-службе ГУВД подтвердили, что массовое захоронение было обнаружено в ходе расследования, начатого, а точнее – возобновлённого, после скандала вокруг картины Абедалониума “Мальчика нет”. Напомним, что на полотне знаменитого художника изображён Костя Кочергин, чьё таинственное исчезновение восемь лет назад всколыхнуло Санкт-Петербург. В настоящий момент неизвестно, есть ли среди обнаруженных в Куммолово тел останки Кости, однако…»