Свекровь — Баба Яга

Глава 1. Предложение с подвохом

Иван сделал предложение на Стрелке, в том самом месте, где Которосль впадает в Волгу, а ярославские молодожёны каждые выходные фотографируются на фоне цветочной клумбы в виде медведя с секирой.

Был июнь, вечер, тепло. Над Волгой висело розовое закатное небо, по воде шёл теплоход «Николай Некрасов», на набережной играл саксофонист — плохо, но с чувством. Маша ела мороженое в вафельном стаканчике и думала о квартальном отчёте.

Она была бухгалтером. Не просто бухгалтером — старшим бухгалтером сети пекарен «Ярославна», двенадцать точек по городу, три цеха, сто сорок сотрудников. Каждый день Маша считала чужие булки: сколько испекли, сколько продали, сколько списали, сколько унесла домой уборщица тётя Валя (Маша знала и молчала, потому что у тёти Вали было трое внуков). Маша знала себестоимость ватрушки до копейки. Знала, сколько муки уходит на батон «Нарезной». Знала рецептуру сорока двух видов выпечки.

Сама она не умела испечь ничего. Вообще. Даже блины у неё получались комом — не первый, а все.

— Маш, — сказал Иван.

— М-м? — Маша лизнула мороженое и подумала, что в отчёте по цеху на Тутаева не сходится тридцать килограммов изюма.

— Маш, посмотри на меня.

Она посмотрела. И чуть не уронила мороженое.

Иван стоял на одном колене. Прямо на брусчатке. В джинсах и клетчатой рубашке, высокий, худой, лохматый, с вечно сползающими на кончик носа очками, — и протягивал ей коробочку. В коробочке было кольцо. Тоненькое, золотое, с маленьким камушком цвета болотной травы.

Вокруг уже собирались люди. Саксофонист, почуяв момент, переключился на «Love Me Tender». Какая-то бабушка с внуком остановилась и сказала: «Ой». Китайские туристы достали телефоны.

— Маша Соколова, — сказал Иван, и голос у него дрогнул. — Ты выйдешь за меня?

Маша смотрела на него, на кольцо, на Волгу за его спиной, и думала совсем не о том, о чём положено думать в такой момент. Она думала: «Тридцать килограммов изюма — это не воровство. Это ошибка в накладной. Пересортица с курагой». И только потом, с опозданием, как всегда, до неё дошло, что происходит.

— Да, — сказала она. — Ой. Да! Конечно, да!

Китайские туристы зааплодировали. Бабушка с внуком прослезилась. Саксофонист взял победную ноту и сфальшивил.

Иван надел ей кольцо — оно оказалось точно впору, хотя Маша никогда не говорила ему свой размер, — встал, отряхнул колено и обнял её. От него пахло, как всегда, кофе, нагретым ноутбуком и почему-то хвоей. Этот запах хвои Маша заметила ещё на первом свидании, полтора года назад, и всё время хотела спросить, что за одеколон. Но так и не спросила.

— Только есть одна вещь, — сказал Иван ей в макушку.

— Какая?

— Тебе надо познакомиться с моей мамой.

Маша отстранилась и посмотрела на него.

Полтора года. Полтора года они встречались, и за всё это время Иван ни разу не показал ей свою маму. Даже на фотографии. Говорил: «Она в деревне живёт. Под Вологдой. Она… своеобразная. Не любит фотографироваться». Звонил ей раз в неделю, по воскресеньям, уходил на балкон и разговаривал там полчаса, тихо, и Маша однажды случайно услышала, как он говорит в трубку: «Мам, ну хватит. Ну не ешь ты его, он же почтальон». Тогда она решила, что ослышалась.

— Конечно, — сказала Маша. — Давно пора. А когда?

— В субботу, — сказал Иван. — Поедем на выходные. Она нас ждёт.

— Отлично. Я ей что-нибудь испеку… то есть куплю. В «Ярославне». Торт «Медовик», он у нас хороший. Что она любит?

Иван как-то странно помолчал.

— Мясо, — сказал он наконец. — Она любит мясо. Но торт тоже возьми. Только не медовик. У неё с пчёлами… сложные отношения.

— Аллергия?

— Вроде того. Они ей в тысяча… в смысле, давно, один раз улей не отдали. С тех пор она их не любит.

Маша засмеялась. Иван тоже засмеялся, но как-то неубедительно.

— Вань, — сказала Маша. — А какая она? Твоя мама? Ты же никогда толком не рассказывал.

Иван снял очки, протёр их краем рубашки — он всегда так делал, когда нервничал, — и надел обратно.

— Она… строгая, — сказал он. — Очень. Ей сложно угодить. Она меня одна растила. Отец умер, когда мне было двадцать. Она… — Он замялся. — Маш, только ты не пугайся, ладно? Что бы ни увидела. Она хорошая. Правда. Просто она очень старой закалки.

— Насколько старой?

Иван посмотрел на Волгу. Потом на клумбу в виде медведя. Потом снова на Машу.

— Очень, — сказал он. — Очень старой.

Мама Маши, Галина Петровна Соколова, пятьдесят четыре года, главная медсестра хирургического отделения областной больницы имени Семашко, отреагировала на новость так, как реагировала на всё в своей жизни: сначала практично, потом эмоционально, потом снова практично.

— Наконец-то, — сказала она, разглядывая кольцо через очки. — Камень мелкий. Изумруд? Нет, не изумруд. Что это вообще за камень? Зелёный какой-то. Болотный.

— Мам!

— Я просто спрашиваю. — Галина Петровна отдала Маше руку обратно. — Поздравляю. Правда. Ваня хороший. Тихий, не пьёт, не курит, зарабатывает. Программист. Сейчас все программисты. — Она помолчала, и тут её лицо дрогнуло, глаза заблестели, и она быстро отвернулась к плите. — Доча. Ну надо же. Доча моя замуж выходит.

Маша обняла её со спины. Галина Петровна шмыгнула носом.

— Только вот что, — сказала она через минуту, снова практичная. — Ты его маму видела?

— В субботу поедем. Под Вологду.

— Под Вологду, — повторила Галина Петровна с тем же выражением, с каким говорила «под наркозом». — В деревню?

— В деревню.

— Название?

— Кривая Сосна.

— Это где вообще?

Маша нашла в телефоне карту. Долго искала. Деревни Кривая Сосна на карте не было. Был лес. Большой зелёный лес между Вологдой и Кубенским озером, без дорог, без деревень, без названий. Яндекс-карты показывали там сплошное зелёное пятно и одно слово мелким шрифтом: «урочище».

— Её нет на карте, — сказала Маша растерянно.

— Ну вот, — сказала Галина Петровна, как будто это всё объясняло. — Я так и знала. Значит, свекровь будет с характером. На карте нет — значит, никто туда не ездит. Никто не ездит — значит, с людьми не ладит. — Она развернулась от плиты и посмотрела на дочь с той профессиональной жалостью, с какой смотрела на пациентов перед операцией. — Ты, Маш, главное, держись. И не спорь с ней. Свекровь — это навсегда. Мужа можно поменять, а свекровь…

— Мам, я не собираюсь менять мужа!

— Это сейчас не собираешься. — Галина Петровна вытерла руки о полотенце. — Ладно. Что везти?

— Ваня сказал — торт. Только не медовик.

— Торт — это несерьёзно, — отрезала Галина Петровна. — В деревню торт не везут. В деревню везут то, чего там нет. Я тебе соберу.

И собрала. К пятнице в прихожей стояла сумка, в которой было: три банки домашних огурцов, банка лечо, палка сырокопчёной колбасы, коробка конфет «Коркунов», бутылка коньяка «Старейшина», пачка чая «Майский», упаковка влажных салфеток, пластырь, зелёнка, нашатырь, тонометр и почему-то клизма.

— Клизма зачем? — спросила Маша.

— В деревне всё бывает, — туманно сказала Галина Петровна.

В пятницу вечером, когда они с Иваном укладывали сумки в багажник его старенькой «Шкоды Октавии», Маша вдруг вспомнила.

— Вань. А как маму-то зовут? Ты ни разу не говорил.

Иван захлопнул багажник. Помолчал.

— Ядвига, — сказал он. — Ядвига Карповна.

— Красивое имя. Польское?

— Вроде того, — сказал Иван. — Она… она его сама выбрала. Давно. А вообще её все в округе зовут просто… — Он запнулся. — Ну, просто. Бабушкой. Ты её так не зови, ладно? Она этого не любит. Особенно от чужих.

— А фамилия у неё твоя? Ягина?

— Ягина, — подтвердил Иван и почему-то покраснел до корней волос.

Маша решила, что он просто волнуется.

Глава 2. Дорога в Кривую Сосну

До Вологды доехали быстро: два с половиной часа по трассе, мимо Данилова и Грязовца, мимо полей, перелесков, заправок и придорожных кафе с названиями вроде «У Михалыча» и «Встреча». Иван вёл машину, Маша сидела рядом и смотрела в окно. По радио пели что-то про любовь. На заднем сиденье звенели банки Галины Петровны.

В Вологде остановились заправиться и купить вологодского масла — Иван сказал, что мама его «уважает, когда настоящее, с завода, а не подделка». В фирменном магазине молочного комбината пахло так, что Маша чуть не заплакала. Сливочное масло, сметана, творог, сыр, ряженка в стеклянных бутылках. Маша по профессиональной привычке посмотрела на ценники, прикинула себестоимость и вздохнула.

— А теперь, — сказал Иван, выезжая из Вологды на север, — начинается самое интересное.

Самое интересное началось через сорок минут, когда закончился асфальт.

Сначала была нормальная грунтовка — широкая, накатанная, с указателями на сёла. Потом грунтовка сузилась. Потом указатели кончились. Потом кончилась грунтовка, и началась колея — две глубокие борозды в песке и глине, между которыми рос подорожник. По сторонам встал лес. Высокий, тёмный, еловый, такой густой, что даже в июньский полдень под ёлками было сумрачно, как вечером.

«Шкода» скребла днищем и жалобно стонала. Банки на заднем сиденье звенели всё громче. Связь пропала — сначала 4G, потом 3G, потом вообще всё. Навигатор на телефоне показал Маше синюю точку посреди зелёного пятна и надпись: «Маршрут не найден».

— Вань, — сказала Маша. — Ты уверен, что мы правильно едем?

— Уверен, — сказал Иван и свернул направо, туда, где, как показалось Маше, вообще не было никакой дороги.

Ещё через полчаса они проехали мимо одной и той же сосны в третий раз.

Маша её запомнила. Сосна была приметная: кривая, с толстым стволом, изогнутым буквой «зю», и с вороньим гнездом на самой верхушке. На нижней ветке висела выцветшая красная ленточка.

— Вань, — сказала Маша. — Это та же сосна.

— Знаю, — сказал Иван сквозь зубы.

— Мы кругами ездим.

— Знаю.

— Может, навигатор…

— Маш, навигатор тут не поможет. — Иван остановил машину, заглушил двигатель и вздохнул. — Это Аристарх. Опять балуется.

— Кто?

Иван не ответил. Открыл дверь, вышел из машины, встал посреди колеи, сложил руки рупором и крикнул в лес:

— Аристарх Лукич! Это я, Ваня! Ягин! Домой еду! С невестой! Хватит уже!

Лес молчал. Только где-то вдалеке закаркала ворона.

— Аристарх Лукич! — снова крикнул Иван. — Я маме скажу!

Секунду было тихо. А потом из-за кривой сосны вышел старик.

Маша потом долго пыталась вспомнить, откуда он вышел. За сосной не было ничего — только мох и папоротник. Но старик вышел, и всё тут.

Он был высокий, сутулый, худой, как жердь. В выцветшем камуфляже, в резиновых сапогах, в старой шапке-ушанке с одним опущенным ухом, хотя был июнь. Борода — длинная, седая, клочковатая, с застрявшими в ней сухими иголками, кусочками коры и одной живой божьей коровкой. Лицо — тёмное, морщинистое, как кора старого дуба. А глаза — зелёные. Ярко-зелёные. Как мох после дождя.

На груди у старика висел значок: «Егерь. Вологодское лесничество». Значок был советский, ещё с гербом СССР.

— Ванька, — сказал старик скрипучим голосом, похожим на скрип старого дерева в ветер. — Ты, что ль? Вырос-то как. Я тебя не признал. Думал — грибники из Вологды. Они мне в прошлом году поляну с белыми вытоптали, я их три дня по болоту водил. Для профилактики.

— Это я, Аристарх Лукич. — Иван подошёл к старику и пожал ему руку. Рука у егеря была тёмная, узловатая, с длинными пальцами, похожими на корни. — Здравствуйте. Мама дома?

— Дома, где ж ей быть. Ждёт тебя. С утра избу метёт. — Аристарх Лукич перевёл зелёный взгляд на Машу, которая сидела в машине с открытым ртом. — А это кто? Невеста?

— Невеста. Маша. Из Ярославля.

Леший — Маша ещё не знала, что это леший, но уже начинала догадываться, что что-то здесь не так, — подошёл к машине, наклонился к окну и долго, внимательно её разглядывал. От него пахло хвоей, грибами, мокрым мхом и чем-то ещё, древним и диким. Как от Ивана, только во сто крат сильнее.

— Худенькая, — сказал он наконец. — Городская. Ну-ну. Ядвига тебя, девка, съест.

— В каком смысле — съест? — слабым голосом спросила Маша.

— В переносном, — быстро сказал Иван. — Аристарх Лукич шутит.

— Шучу, — согласился леший. И подмигнул Маше зелёным глазом. — Пока что.

Он выпрямился, отступил на шаг и махнул рукой в сторону леса. И лес… Маша потом клялась себе, что ей показалось. Но лес будто бы раздвинулся. Ёлки чуть отступили в стороны, колея выпрямилась, и впереди, совсем недалеко, где раньше была сплошная стена деревьев, показался просвет.

— Езжайте, — сказал Аристарх Лукич. — Прямо. Никуда не сворачивайте. Ядвиге поклон. Скажи — вечером зайду, грибов принесу. Первые подберёзовики пошли.

— Спасибо, Аристарх Лукич.

— Не за что. — Леший посмотрел на Машу ещё раз. — Девка. Ты, если что, в лесу не теряйся. Если заблудишься — позови. Я приду. Ванькиной невесте помогу. Раз.

— Только раз? — спросила Маша.

— Только раз, — серьёзно сказал леший. — Больше — не положено. Закон.

И ушёл обратно за кривую сосну. И его не стало.

Иван сел в машину, завёл двигатель. Руки у него слегка дрожали.

— Вань, — сказала Маша очень спокойно. — Кто это был?

— Егерь, — сказал Иван. — Местный.

— Вань.

— Лесник.

— Вань. Он вышел из ниоткуда. И у него глаза зелёные. Совсем. И лес раздвинулся.

Иван молчал. Машина медленно ехала по выпрямившейся колее к просвету.

— Маш, — сказал он наконец, не глядя на неё. — Помнишь, я тебя просил не пугаться? Что бы ни увидела?

— Помню.

— Вот. Пожалуйста. Не пугайся.

И они выехали на поляну.

Поляна была большая, солнечная, круглая, окружённая со всех сторон высоким еловым лесом. Посреди поляны текла речка — маленькая, быстрая, прозрачная, с песчаным дном. Через речку был перекинут мостик из двух брёвен. На берегу росла старая черёмуха. За черёмухой был огород — аккуратный, ухоженный, с грядками картошки, капусты, свёклы и почему-то мака. За огородом — колодец с журавлём. Банька, почерневшая от времени. Поленница. Сарай. Забор.

Забор был странный. Высокий, частый, из заострённых жердей. И на каждой жерди… Маша прищурилась. На каждой жерди сидел горшок. Глиняный, перевёрнутый вверх дном. А на некоторых — не горшки. Что-то белое, круглое, гладкое…

— Это черепа? — сказала Маша тихо.

— Это кабачки, — быстро сказал Иван. — Белые. Сорт такой. «Аэронавт». Мама их на заборе сушит.

Маша посмотрела ещё раз. Это были кабачки. Действительно. Белые, круглые, гладкие. Но на секунду — на одну короткую секунду — ей показалось, что у одного из них есть глазницы.

А посреди двора, за забором, стояла изба.

Она была старая. Очень старая. Тёмная, бревенчатая, низкая, с маленькими окошками, с крышей, поросшей мхом, с покосившимся крылечком. Из трубы шёл дымок. На наличниках были вырезаны какие-то узоры — то ли птицы, то ли змеи, то ли буквы незнакомого алфавита.

И изба стояла на ногах.

На двух огромных, толстых, жёлтых, чешуйчатых куриных ногах. С когтями. Каждый коготь — размером с Машину руку.

Изба стояла к ним задом. То есть задней стеной, без окон и без двери. И, судя по тому, как ноги переминались с одной на другую, она стояла так давно и немного устала.

Маша сидела в машине и смотрела на избу. Изба переминалась с ноги на ногу. Из трубы шёл дымок.

— Вань, — сказала Маша очень тихо. — У дома ноги.

— Да, — сказал Иван.

— Куриные.

— Да.

— Вань. Твоя мама — Баба Яга?

Иван снял очки. Протёр их. Надел.

— Она не любит, когда её так называют, — сказал он. — Особенно чужие. Зови её Ядвига Карповна. Пожалуйста.

Маша открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

И тут, из-за избы, раздался голос. Громкий, скрипучий, хрипловатый, с сильным вологодским оканьем, — голос, от которого с черёмухи вспорхнули все птицы разом:

— Избушка, избушка! Повернись к лесу задом, ко мне передом! Сын приехал! Невесту привёз! Худосочную! Городскую!

Изба вздрогнула. Скрипнула. Переступила с ноги на ногу — тяжело, неуклюже, как курица на льду. И медленно, с грохотом, со скрипом брёвен, с треском половиц внутри, — повернулась.

К ним передом.

На крыльце стояла старуха.

Она была невысокая, сухая, жилистая. В длинной тёмной юбке, в вязаной кофте поверх цветастой блузки, в повязанном по-деревенски платке. Нос — длинный, крючковатый, с бородавкой на кончике. Подбородок — острый, выдающийся вперёд. Глаза — маленькие, чёрные, блестящие, как две ягоды черники. Во рту — папироса «Беломорканал». В руке — помело. Старое, растрёпанное, с отполированной до блеска рукоятью.

Одна нога у старухи была обычная, в шерстяном носке и калоше. А другая…

Другая была костяная. Белая, гладкая, тонкая, от самого колена. Вместо ступни — что-то вроде копытца.

Старуха вынула изо рта папиросу. Выпустила дым. Посмотрела на Машу — сквозь лобовое стекло «Шкоды», сквозь двадцать метров двора, сквозь всё, — долгим, тяжёлым, оценивающим взглядом.

— Ну, — сказала она. — Показывай, Ванька. Что ты там себе нашёл.

Маша вышла из машины. Ноги у неё были ватные. В руках — пакет с вологодским маслом и коробка конфет «Коркунов». Она подошла к калитке. Калитка открылась сама — со скрипом, похожим на смешок.

Ядвига Карповна спустилась с крыльца. Костяная нога стучала по ступенькам — цок, цок, цок. Подошла. Остановилась в двух шагах. Обошла Машу кругом — медленно, как обходят лошадь на ярмарке. Ткнула её пальцем в плечо. Потом в бок. Потом заглянула ей в лицо снизу вверх.

— Худосочная, — вынесла она приговор. — Городская. Руки белые, мягкие. Работы не знают. Небось, и хлеба испечь не умеешь?

— Не умею, — честно сказала Маша.

Ядвига Карповна замерла. Подняла бровь. Похоже, такого ответа она не ждала.

— Не умеешь? — переспросила она. — Честно говоришь?

— Честно. Я бухгалтер. Я умею считать хлеб. Печь — нет.

Старуха смотрела на неё ещё секунду. Потом сунула папиросу обратно в рот и хмыкнула.

— Ну хоть не врёт, — сказала она через плечо сыну. — И то ладно. — Потом снова повернулась к Маше. — Я — Ядвига Карповна. Ванькина мать. В избу пошли. Чего встала? Масло-то, поди, растаяло уже. Вологодское?

— Вологодское. С завода.

— Ну-ну, — сказала Ядвига Карповна. И впервые в её чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Маленькое. С горошину. — Посмотрим, какое оно у вас, вологодское.

И пошла к избе, стуча костяной ногой.

Маша обернулась к Ивану. Тот стоял у машины с сумками в руках и смотрел на неё с таким выражением, будто ждал, что она сейчас сядет обратно в «Шкоду» и уедет в Ярославль. Одна. Навсегда.

— Ты как? — спросил он тихо.

Маша подумала. Посмотрела на избу на куриных ногах. На забор с кабачками. На старуху с помелом. На речку, черёмуху, лес.

— У тебя мама — Баба Яга, — сказала она.

— Да.

— А ты, значит…

— Наполовину, — сказал Иван. — Отец был человек. Геолог. — Он поставил сумки на траву и подошёл к ней. — Маш. Если ты сейчас уедешь, я пойму. Правда. Я бы сам уехал.

Маша смотрела на него. На его очки. На лохматые волосы. На руки, которые полтора года обнимали её каждый вечер. На кольцо у себя на пальце — с камушком цвета болотной травы.

И тут она поняла, откуда этот запах хвои. Полтора года хотела спросить. А это был не одеколон. Это был лес. Он в нём жил.

— Вань, — сказала она. — У меня мама — главная медсестра хирургии. Она в восемьдесят девятом году на спор зашила себе палец без наркоза. Я на неё всю жизнь смотрю. — Маша глубоко вдохнула. — Я не уеду.

Иван выдохнул так, будто держал воздух полтора года.

С крыльца донёсся скрипучий голос:

— Ну, долго вы там милуетесь? Щи стынут! Ванька, неси сумки! Девка, иди сюда! Посмотрим, что ты за хозяйка!

Глава 3. Испытание первое: хлеб за ночь

Внутри изба оказалась больше, чем снаружи.

Маша это заметила сразу, как переступила порог. Снаружи изба была маленькая — метров пять на пять, не больше. А внутри — горница, большая, светлая, с огромной русской печью в углу, с длинным столом под льняной скатертью, с лавками вдоль стен, с полатями под потолком. Из горницы вели три двери. Маша потом насчитала: одна — в кладовку, одна — в спальню, одна — неизвестно куда. Ядвига Карповна, когда Маша про неё спросила, сказала: «Туда не ходи». И больше ничего не объяснила.

Пол в избе слегка покачивался. Еле заметно, как палуба. Изба переминалась с ноги на ногу.

На печке спал кот.

Огромный, серый, полосатый, пушистый, с толстым хвостом, свисающим с края печи почти до пола. Он лежал на спине, раскинув лапы, и храпел. Когда Маша вошла, кот приоткрыл один глаз — жёлтый, сонный — и сказал низким, бархатным, ленивым голосом:

— Жила-была одна девица. Пришла она к Бабе Яге. А Баба Яга её…

— Баюн, цыц, — сказала Ядвига Карповна, не оборачиваясь. — Не начинай.

— …а Баба Яга её накормила, напоила, в баньке выпарила и спать уложила, — закончил кот, зевая. — И девица уснула. И спит до сих пор. И ты спи. Спи, девица. Спи…

Маша почувствовала, как у неё тяжелеют веки. Сладко, тепло, как в детстве, когда бабушка читала сказку. Она покачнулась.

Ядвига Карповна, не глядя, швырнула в кота калошей. Калоша попала точно в лоб.

— Мяу, — сказал кот обиженно и перевернулся на бок.

Маша проморгалась. Сонливость прошла.

— Кот Баюн, — пояснила Ядвига Карповна. — Сказочник. Кого заговорит — тот уснёт. Ты при нём не зевай. А то проспишь свадьбу.

— Он… разговаривает?

— А у вас в Ярославле коты не разговаривают? — Ядвига Карповна посмотрела на неё с искренним удивлением. — Ну и скучно вы живёте. Садись. Щи будешь?

Щи были невероятные. Маша не ела таких никогда в жизни. Кислые, наваристые, со свежей капустой и кислой, с мясом (Маша не стала спрашивать, каким), со сметаной, в которой стояла ложка. С чёрным хлебом — домашним, тёплым, с хрустящей коркой, пахнущим тмином и чем-то ещё, тёмным и сладким.

Ядвига Карповна смотрела, как Маша ест. Внимательно. Не мигая.

— Хлеб нравится? — спросила она.

— Очень, — честно сказала Маша. — Это лучший хлеб, какой я пробовала. А я, вообще-то, в пекарне работаю. У нас двенадцать точек.

— В пекарне работаешь, а печь не умеешь. — Ядвига Карповна затянулась «Беломором». — Чудно. Чего же ты там делаешь?

— Считаю.

— Что считаешь?

— Всё. Сколько муки, сколько дрожжей, сколько соли. Сколько испекли, сколько продали. Себестоимость. Наценку. Списание. Налоги.

— Налоги, — повторила Ядвига Карповна с таким отвращением, будто Маша сказала «тараканы». — Ишь ты. — Она помолчала. Выпустила дым. — Ну что ж, счётчица. Хлеба, говоришь, испечь не умеешь?

— Не умею.

— А моему сыну что жрать будешь давать? Покупное?

— Ну… да. В «Ярославне». У нас хороший хлеб. «Дарницкий». И «Бородинский».

Иван, сидевший рядом, тихо застонал и закрыл лицо руками.

Ядвига Карповна медленно положила папиросу на край блюдечка. Медленно встала. Подошла к печке. Открыла заслонку. Там, в тёмном жерле, багрово тлели угли.

— Значит, так, — сказала она, не оборачиваясь. — Порядок такой. Кто в мой дом невестой входит — тот три испытания проходит. Так моя мать заведено, и бабка, и прабабка. И я не отступлю. Не пройдёшь — езжай назад в свой Ярославль, считай свои налоги. Пройдёшь — ну… — Она обернулась. Чёрные глаза блеснули. — Тогда поглядим.

— Мам! — сказал Иван. — Какие испытания? Двадцать первый век!

— А у меня, сынок, — отрезала Ядвига Карповна, — четырнадцатый. В душе. Цыц.

Иван цыкнул.

— Испытание первое, — сказала Ядвига Карповна, глядя Маше прямо в глаза. — К утру испечёшь хлеб. Каравай. Такой, чтобы я его съела и не плюнула. Мука — в кладовке. Печь — вот она. Дрова — в сенях. Вода — в колодце. Помогать никому нельзя. — Она посмотрела на сына. — Тебе в особенности. Ты ко мне в баню пойдёшь, на всю ночь. Попаришься, отдохнёшь с дороги. А то бледный, как поганка.

— Мам!

— Цыц, сказала.

Маша сидела за столом и смотрела на печь. Огромную, белёную, древнюю. С тёмным жерлом, где тлели угли. Она никогда в жизни не топила печь. Она никогда в жизни не месила тесто. Она даже не знала, с какой стороны к нему подходить.

— А если не испеку? — спросила она тихо.

Ядвига Карповна улыбнулась. Улыбка вышла жутковатая — зубы у неё были крепкие, жёлтые и, как Маше показалось, чуть острее, чем положено.

— А если не испечёшь, — сказала она ласково, — то я тебя, девка, сама в печь посажу. На лопату — и туда. Румяную. С корочкой.

Тишина.

— Шучу, — сказала Ядвига Карповна. — Пока что.