Ведьма из Сызрани. Свадьба с котом

Глава 1. Ледоход

Волга тронулась одиннадцатого апреля, в воскресенье, в шесть часов утра, и об этом знал весь город.

Не потому, что об этом написали в местных новостях — хотя написали, конечно. «Сызрань-онлайн» дал заметку с фотографией: «На Волге начался ледоход. Жителей просят не выходить на лёд». Жители, разумеется, вышли. Только не на лёд, а на берег.

К половине шестого на затоне у старых барж стояли человек двести. Потом триста. Потом Василиса перестала считать. С термосами, с детьми, с собаками, в пуховиках поверх пижам. Хор «Волжские зори» приехал из Хвалынска на первом автобусе, в полном составе, в одинаковых синих куртках. Зинаида Павловна стояла с блокнотом и отмечала явку. Геннадий Петрович — в шинели. Никита держал плакат: «ПРОХОР ВОЛГОВИЧ, С ДОБРЫМ УТРОМ!» Водяной на плакате был нарисован с двенадцатью руками, и в каждой — по рыбе.

Никто никого не звал. Просто в декабре, в ночь солнцестояния, Прохор Волгович сказал из-под воды: «Песню пусть каждую весну поют. На ледоход. Все». И город запомнил.

Лёд на Волге стоял серый, ноздреватый, весь в трещинах, с тёмными полыньями. Он гудел. Низко, протяжно, как огромный орган где-то под землёй. Иногда что-то трескало — громко, как выстрел, — и по льду пробегала чёрная молния.

— Сейчас, — сказал Модест. Он сидел у Василисы на плече, как попугай у пирата, и смотрел на реку. Одиннадцать килограммов на одном плече — это было тяжело, но Василиса не жаловалась. — Сейчас пойдёт.

И лёд пошёл.

Сначала незаметно. Просто вдруг вся огромная серая равнина сдвинулась — вся сразу, как будто кто-то потянул за скатерть. Потом заскрежетало. Льдины полезли друг на друга, вставая на дыбы, ломаясь, переворачиваясь. Где-то у Александровского моста грохнуло так, что с ивы у затона посыпались вороны.

И Василиса запела.

«М-м-м… м-м-м-м… м-м-м…»

Рядом запела Анжела. Тётя Нюра — басом. Хор «Волжские зори». Зинаида Павловна, опустив блокнот. Пыжиков, державший на плечах внука, приехавшего на праздники из Самары. Егор — тихо, фальшиво, держа Василису за руку.

Над Волгой, над грохочущим ледоходом, над затоном, над старыми баржами плыла песня без слов. Та самая. Тягучая, медленная, древняя, как сама река.

И посреди реки, между двумя огромными льдинами, вода вдруг засветилась зелёным. Вспучилась. И из неё поднялась голова — огромная, серо-голубая, с зелёной бородой, полной ледяного крошева, ракушек и одной блесны.

Прохор Волгович зевнул. Широко, со вкусом, так что изо рта у него вылетел сонный окунь и шлёпнулся на льдину.

— Ну, — прогудел он на весь затон. — Разбудили. Молодцы. — Он оглядел толпу мутными зелёными глазами. — Много вас. Хорошо. — Потом нашёл взглядом Василису и прищурился. — Агафьина. Говорят, замуж идёшь?

Над затоном стало тихо. Только лёд скрежетал.

— Иду, — сказала Василиса. Голос у неё почему-то стал тонкий.

— За этого? — Водяной посмотрел на Егора. Егор стоял рядом с ней, в форме, потому что после ледохода ему надо было на смену, и держал её за руку. — Участкового?

— За этого, — сказала Василиса.

Прохор Волгович долго, очень долго смотрел на Егора. Егор, надо отдать ему должное, взгляд выдержал. Только побледнел немного.

— Помню его, — сказал наконец водяной. — В декабре на льду стоял. За руку тебя держал. Крепко держал. — Он помолчал. — Ладно. Годится. — И вдруг повысил голос так, что задребезжали стёкла в домах на Затонной: — А меня позвать?!

— Что? — растерялась Василиса.

— На свадьбу позвать, говорю! — Водяной обиженно выпятил губу. — Агафья звала! В пятьдесят девятом! Я пришёл! Всю ночь гулял! — Он подумал. — Ну, не совсем гулял. Лежал в Сызранке у моста. Но всё слышал! И мне носили! Пирог носили! Лечо! Водку!

— Прохор Волгович, — сказала Василиса, — конечно, я вас позову. Я… я просто не знала, что вы…

— Не знала она, — проворчал водяной. — Письменно позови. Как положено. С печатью. Я приглашения люблю. Мне за четыре тысячи лет ни одного письменного приглашения не было. Агафья устно звала. — Он погрузился в воду по самую бороду. — Когда свадьба-то?

Василиса посмотрела на Егора. Егор посмотрел на Василису. Они до сих пор не договорились. Василиса хотела в сентябре, когда спадёт жара. Егор хотел в июне, потому что в июне у него отпуск. Зинаида Павловна, которая самопровозгласилась главным организатором свадьбы, хотела в августе, «чтобы помидоры уже были».

— Седьмого июля, — сказал вдруг Модест с плеча.

Все посмотрели на кота.

— Седьмого июля, — повторил Модест. Твёрдо, как будто давно всё решил. — Иван Купала. Самая короткая ночь. Самая сильная. Кругловы всегда на Купалу женились. Марфа — на Купалу. Агафья — на Купалу.

Прохор Волгович, единственный, кроме Василисы и пары ведьм в толпе, кто понял кота, медленно кивнул.

— На Купалу, — пророкотал он. — Добро. Жду письма. С печатью.

И ушёл под воду.

Льдина, на которой лежал окунь, медленно поплыла вниз по течению. Окунь возмущённо бил хвостом.

Толпа выдохнула. Потом зашумела. Потом захлопала. Хор «Волжские зори» грянул «Ой, то не вечер» — уже со словами. Зинаида Павловна что-то стремительно записывала в блокнот.

— Седьмое июля, — сказала Василиса, поворачиваясь к Егору. — Ты слышал?

— Слышал, — сказал Егор. — Мяу.

— Он сказал — седьмое июля.

— Я понял, — сказал Егор. — По лицу понял. Он всегда так смотрит, когда что-то решил и спорить бесполезно. — Он улыбнулся. — Седьмое так седьмое. Отпуск перенесу.

Василиса посмотрела на Модеста.

— Ты почему за нас решил?

Модест не ответил. Спрыгнул с её плеча на землю — тяжело, как мешок с цементом, — и пошёл к дороге. Хвост у него висел. Не трубой, как обычно, а просто висел.

— Модест?

— Кругловы на Купалу женятся, — сказал он, не оборачиваясь. — Так положено. Не спорь.

И ушёл.

Василиса смотрела ему вслед. Что-то с ним было не так. Уже недели три. С тех пор как в марте Егор официально переехал на Верхне-Кирпичную, и в прихожей появились его ботинки сорок шестого размера, а в ванной — его бритва, а на кухне — его кружка с надписью «Лучший участковый Сызранского района» (подарок тётки).

Модест стал молчаливым. Пропадал по ночам. Ел мало — оставлял по полбанки сметаны, чего за ним сроду не водилось. А один раз Василиса проснулась в три часа ночи и увидела его на подоконнике — неподвижного, чёрного, смотревшего на Волгу. Она позвала. Он не обернулся.

— Ревнует, — объяснил тогда Фрол Евсеич. — Двести лет при бабах прожил. Мужик в доме — непривычно.

— Модест ревнует? К Егору?

— А то, — сказал домовой. — Все коты ревнуют. Даже двухсотлетние. Особенно двухсотлетние.

Василиса тогда решила, что это пройдёт.

Не прошло.

Глава 2. Список гостей

— Двенадцать тысяч, — сказала Зинаида Павловна, глядя в блокнот поверх очков. — Это только ведьмы. Плюс фамильяры. Плюс родственники. Плюс соседи. Плюс…

— Зинаида Павловна, — сказала Василиса. — Не будет двенадцать тысяч. Это Римма Гареевна пошутила.

— Римма Гареевна, — сказала Зинаида Павловна, — не шутит. Я с ней вчера по телефону час разговаривала. Чудесная женщина. Строгая. Мы с ней договорились о логистике.

— О какой логистике?!

Был конец апреля. На кухне дома тринадцать на Верхне-Кирпичной шло совещание. Зинаида Павловна сидела во главе стола — на том месте, где раньше сидела Агафья, и Модест, на удивление, не возражал. Перед ней лежали три блокнота, ручка, калькулятор и папка с надписью «СВАДЬБА. СТРОГО». Рядом — Геннадий Петрович, её муж (они расписались в марте, тихо, в ЗАГСе, без гостей, «в нашем возрасте не до этого»), с картой Сызрани. Анжела — с сантиметровой лентой на шее и альбомом эскизов. Егор — с ноутбуком, на котором была открыта таблица «Бюджет». Таблица была красная.

Фрол Евсеич сидел на печке, свесив валенки, и комментировал.

Модеста на кухне не было.

— Римма Гареевна, — сказала Зинаида Павловна, — как председатель Центрального собрания ведающих, разослала официальное уведомление. Всем членам Собрания по России. Двенадцать тысяч триста сорок семь человек. Приглашение на свадьбу хранительницы Сызранского узла. — Она перевернула страницу. — Подтвердили участие пока четыре тысячи восемьсот. Остальные думают.

— Четыре тысячи восемьсот?!

— Это не все сразу, — успокоила Зинаида Павловна. — Часть придёт только вечером, на гуляние. Часть — в формате онлайн, Оксана будет трансляцию вести. Часть — на ступах прилетит, им парковка не нужна. — Она сделала пометку. — Но гостиниц всё равно не хватит. Я поговорила с директором «Волжских далей», с «Октябрьской», с «Сызранью», с общежитием вертолётного училища — Гена договорился, — и с тремя санаториями в Жигулях. Плюс частный сектор. Вся Верхне-Кирпичная предоставляет койко-места. И Нижне-Кирпичная. И Затонная. — Она подняла глаза. — Люда сдаёт подсобку «Продуктов».

— Подсобку?

— Там три раскладушки помещаются. Для небольших фамильяров.

Василиса закрыла лицо руками.

— Зинаида Павловна. Я хотела маленькую свадьбу. Человек пятьдесят. Только свои.

— Василиса, — сказала Зинаида Павловна голосом, которым сорок лет объявляла начало педсовета. — Ты хранительница Сызранского узла. Ты в декабре всю Россию спасла. Ну, половину. Ну, Поволжье. — Она поправила очки. — Маленькой свадьбы у тебя не будет. Смирись.

— Не будет, — согласился Фрол Евсеич с печки. — У Кругловых маленьких свадеб не бывает. Никогда не было.

Что-то в его голосе заставило Василису поднять голову.

— Фрол Евсеич. А какие были?

Домовой помолчал. Пожевал бороду.

— Разные, — сказал он уклончиво.

— Фрол Евсеич.

— Ну… — Домовой почесал затылок. — Агафьину помню. Пятьдесят девятый год. Седьмое июля. Народу было — вся Верхне-Кирпичная, и Нижняя, и пол-Сызрани. Водяной в Сызранке лежал. Евдокия из Москвы приехала. Гуляли во дворе, столы до самого спуска стояли.

— Красиво, наверное, — мечтательно сказала Анжела.

— Красиво, — согласился домовой. — Пока медведь не пришёл.

На кухне стало тихо.

— Какой медведь? — спросил Егор.

— Обыкновенный. Бурый. Из цирка. Шапито в тот год в Сызрани стояло, на пустыре у вокзала. Медведь сбежал. Ночью. Пришёл на запах. Прямо к столу. Съел свадебный пирог. Целиком. Трёхъярусный. — Фрол Евсеич помолчал. — И жениха поцарапал. Деда твоего, Васёна. Андрея Кругл… то есть Андрея Николаевича. Он потом всю жизнь шрам на плече носил.

— А потом?

— А потом цыгане медведя увели, — сказал домовой. — Цыгане тоже на свадьбу пришли. Незваные. Медведя увели, а заодно и самовар. Агафьин. Тульский. Медный. С медалями. — Он вздохнул. — А потом пожар был.

— Пожар?!

— Небольшой. Сарай сгорел. Кто-то из гостей окурок бросил. Пожарные приехали. Тоже остались гулять. — Фрол Евсеич задумался. — Хорошая была свадьба. Весёлая. Агафья потом смеялась. А тогда плакала.

Василиса смотрела на печку.

— Фрол Евсеич, — сказала она медленно. — А до бабушки? Её мама. Прабабушка Дарья. Как у неё была свадьба?

Домовой замолчал совсем.

— Фрол Евсеич.

— Двадцать третий год, — сказал он неохотно. — Голод только кончился. Свадьбу играли скромно. Двор, пироги. Только начали — гроза. Молния в тополь. Тополь — на крышу. Полкрыши снесло. Невеста под дождём венчалась. В церкви на Советской. Батюшку молнией по маковке, слава богу, не насмерть.

— А до неё?

— Девяносто восьмой год. Прабабка твоей прабабки. Анфиса. — Домовой говорил всё тише. — На свадьбе жених в Волгу упал. С пристани. Пьяный. Еле вытащили. Прохор вытащил, по старой дружбе.

— А до неё? Марфа?

Фрол Евсеич не ответил.

Он смотрел на Василису, и в маленьких чёрных глазах-смородинах было что-то, чего она раньше у него никогда не видела. Страх.

— Марфину — не видел, — сказал он наконец. — Я в тот вечер в бане отсиживался. У банника. Гостей сто двадцать душ, шум, гам — а я только-только переехал, дом новый, всего боялся. — Он отвёл глаза. — Модест помнит. Он при Марфе был. Он на столе сидел.

— Модест? — Василиса огляделась. Кота не было. — Где он?

— Ушёл, — сказал домовой. — С утра. Как ты про свадьбу заговорила — так и ушёл.

Вечером, когда все разошлись, Василиса достала Гроссбух.

Гроссбух за прошедший год распух ещё на триста страниц и теперь не закрывался — его приходилось стягивать бабушкиной бельевой резинкой. Но Василисе нужны были не новые страницы, а старые. Самые старые.

Она уже знала, что Гроссбух — не одна книга. Под коленкоровым переплётом, который завела Агафья в шестидесятых, были вклеены, вшиты, вложены другие: тетради Дарьи двадцатых годов, с ятями и без; толстая конторская книга Анфисы, переплетённая в кожу; и в самом конце, в отдельном конверте из вощёной бумаги, — несколько листов, исписанных выцветшими коричневыми чернилами, острым, летящим, почти неразборчивым почерком.

Марфа.

Василиса развернула листы очень осторожно. Бумага была хрупкая, жёлтая, ломкая по сгибам. Чернила местами расплылись — как будто на них когда-то капала вода. Или слёзы.

Записи были короткие. Почти все — про клиентов. «Мещанка Пухова. Сглаз на корову. Снят. Плата — гусь». «Купеческий сын Ерохин. Приворот просил. Отказала — дурак». «Холера на Затонной. Ходила три дня. Шестеро живы. Двое — нет. Господи, прости».

А потом, на последнем листе, — другое. Не про клиентов.

«7 июля 1871 г. Венчалась с Евграфом Петровичем Кругловым. Свадьба во дворе. Гостей сто двадцать душ.

Пелагея пришла.

Не звала я её. Он не звал. Сама пришла. В чёрном. Стояла у калитки весь вечер. Смотрела.

А потом М.

Господи. Зачем он. Зачем.

Пелагея сказала: „Ни одной вашей свадьбе гладко не пройти. Ни твоей, ни дочери твоей, ни внучки, ни правнучки. Пока кругловская невеста сама ко мне не придёт да в пояс не поклонится“.

И ушла.

Я не пошла. Гордая. Евграф говорит — пустое, бабьи сказки.

Не пустое. Я нитку видела. Чёрную. На весь род.

Простите меня, девки. Все, кто после меня. Простите».

Василиса дочитала. Перечитала. Положила лист на стол.

За окном было темно. Над Сызранкой висел туман. Где-то лаяла собака.

— Пелагея, — сказала она вслух. — Кто такая Пелагея?

Никто не ответил. Фрол Евсеич за печкой притворялся, что спит. Это у него получалось плохо — он сопел слишком громко и слишком ровно.

— И кто такой «М.»? — спросила Василиса.

Тишина.

Она посмотрела на подоконник. Там, где обычно по ночам сидел Модест, было пусто.

Василиса вспомнила, как он сказал на ледоходе: «Кругловы на Купалу женятся. Так положено. Не спорь». И как у него висел хвост.

Двести семнадцать лет. При Марфе был. Помнит.

«А потом М. Господи. Зачем он».

— Нет, — сказала Василиса. — Не может быть.

Фрол Евсеич за печкой засопел ещё громче.

Глава 3. Платье

Платье поехали выбирать в Самару, в первую субботу мая, вчетвером: Василиса, Анжела, Оксана и Зинаида Павловна.

Зинаида Павловна поехала, потому что «без меня вы купите какую-нибудь срамоту». Оксана — потому что примчалась из Москвы на выходные, где она уже три месяца вела всероссийский чат Центрального собрания ведающих («Двенадцать тысяч участниц, Вася! Я сплю по четыре часа! Мне нравится!»). Анжела — потому что Василиса её позвала.

Анжела за год изменилась ещё больше. С рынка она ушла в феврале — тётя Нюра сказала: «Сало ты отработала, девка, и ещё с горкой. Иди, делай, что умеешь». Выяснилось, что умеет Анжела шить. Оказалось, она шила всю жизнь — те самые белые платья для «Портала изобилия» были сшиты ею самой, по ночам, на старой машинке «Подольск», которую она возила за собой из Сызрани в Москву и обратно. Теперь у неё было маленькое ателье в полуподвале на Советской, «Ремонт и пошив одежды», и очередь на месяц вперёд. Сызранские женщины несли ей всё: подшить брюки, перешить мамино пальто, сшить платье на выпускной. Анжела брала недорого, шила хорошо и, как говорили, «с душой». Некоторые клиентки утверждали, что в её платьях им везёт. Анжела отвечала, что это ерунда. Но Василиса видела нитки — и знала, что не ерунда. Маленько. Совсем чуть-чуть. Без всякого камня. Просто от того, что Анжела, когда шила, думала о том, кто будет это носить.

— Я бы сама сшила, — сказала Анжела в электричке. — Если хочешь.

— Хочу, — сразу сказала Василиса.

Анжела замерла.

— Правда?

— Правда. Но сначала посмотрим, что бывает. Чтобы понять, чего я хочу. Я вообще не понимаю, чего я хочу.

— Это нормально, — сказала Зинаида Павловна. — Никто не понимает. Я в свою первую свадьбу — в семьдесят девятом — пришла в салон за белым, а ушла в голубом. С рюшами. Мама плакала.

— А во вторую? — спросила Оксана.

— Во вторую я пришла в ЗАГС в той блузке в цветочек, — сказала Зинаида Павловна. — И Гене понравилось.

Свадебный салон «Белая лилия» на Ленинградской был огромный, белый, зеркальный и пах ванилью. Платья висели рядами, как облака: пышные, узкие, короткие, длинные, с кружевом, со стразами, с перьями, с открытой спиной, с закрытой спиной, с рукавами-фонариками, без рукавов. Консультант — девушка с идеальными бровями и бейджиком «Карина» — посмотрела на Василису, на Зинаиду Павловну в блузке, на Оксану с розовыми волосами, на Анжелу в сером, и улыбка у неё стала профессиональной до хруста.

— Какой стиль предпочитаете? — спросила она. — Принцесса? Русалка? Ампир? Бохо?

— Только не русалка, — сказала Василиса. — С русалками у меня… сложно.

— Понимаю, — сказала Карина, хотя явно не понимала.

Василиса мерила.

Пышное «принцесса» — и выглядела как торт со взбитыми сливками. Узкое «футляр» — и не могла сделать шаг. Короткое — и Зинаида Павловна сказала «срам». Бохо, с кружевом и бахромой, — и Оксана сказала «как хиппи на Вудстоке, только хорошо», а Анжела молча покачала головой.

Седьмое платье было… почти.

Простое. Белое, но не ослепительно, а тёплого, молочного оттенка. Из тяжёлого шёлка, который струился до самого пола. С длинными узкими рукавами. С высоким воротом. Никаких страз, никаких перьев. Только по вороту и по краю рукавов — тонкая вышивка белой гладью: листья, травы, какие-то цветы.

Василиса вышла из примерочной и посмотрела в зеркало.

Из зеркала на неё смотрела незнакомая женщина. Серьёзная. Красивая. Немного похожая на бабушку на той единственной свадебной фотографии, что стояла на комоде, — Агафья Семёновна, двадцать два года, в белом платье с высоким воротом, держит под руку деда Андрея, и оба щурятся на солнце.

— Ой, — сказала Оксана. И больше ничего не сказала, что для Оксаны было беспрецедентно.

Зинаида Павловна сняла очки и вытерла глаза.

Анжела смотрела молча. Долго. Потом подошла ближе. Потрогала ткань на рукаве. Потрогала вышивку.

— Это, — сказала она тихо, — почти правильно. Ворот чуть-чуть выше. Рукав — с клином, чтобы руку поднять можно было. Вышивку — не машинную. Руками. И травы — не эти. Не ромашки. Зверобой. Полынь. Чабрец. Мята. — Она подняла глаза на Василису. — Как на банках у Агафьи. Как в доме.

У Василисы перехватило горло.

— Сошьёшь?

— Сошью, — сказала Анжела.

Карина с бейджиком наблюдала за ними с выражением человека, у которого на глазах уплывает комиссия.

— Может быть, всё-таки примерите ещё одно? — с надеждой спросила она. — У нас как раз новая коллекция…

— Можно, — вежливо сказала Василиса. Ей было неловко перед девушкой. — Одно. Последнее. Для сравнения.

Она вернулась в примерочную. Карина внесла следом платье — что-то воздушное, с юбкой из десяти слоёв фатина, — и повесила на крючок.

Василиса начала расстёгивать молочное. Пуговицы были мелкие, обтянутые шёлком, их было много. Она возилась с ними, стоя спиной к зеркалу, когда почувствовала запах.

Дым.

Она обернулась.

Фатиновое платье на крючке горело.

Не тлело — горело. Ярко, весело, жёлтым пламенем, сразу всё — от подола до лифа. Десять слоёв фатина вспыхнули, как сухая трава. Огонь лизнул занавеску примерочной. Занавеска тоже вспыхнула.

Василиса закричала.

Дальше всё произошло очень быстро. Анжела рванула занавеску — та сорвалась с колец и упала на пол, горящая. Оксана схватила с витрины огромную вазу с белыми лилиями и выплеснула воду на пол. Зинаида Павловна, не растерявшись ни на секунду, сдёрнула с себя шерстяную кофту и накрыла ею горящий фатин. Карина визжала. Где-то под потолком завыла пожарная сигнализация, и сверху, из спринклеров, хлынул дождь.

Через две минуты всё было кончено.

Василиса стояла посреди мокрой, задымлённой примерочной в молочном шёлковом платье, расстёгнутом на спине, и вода текла с потолка ей на голову. Платье — то, молочное, «почти правильное», — было мокрым насквозь. Но целым. Ни пятнышка сажи. Ни подпалины.

Фатиновое на крючке превратилось в чёрный скелет из проволоки и пепла.

— Как? — кричала Карина, хватаясь за идеальные брови. — Как?! Оно же не горючее! У него сертификат! Пожарный сертификат! Там нет ни одной розетки! Там нет ни одной свечки! Как?!

Никто ей не ответил.

Анжела стояла у сгоревшего платья и смотрела на него. Не на пепел — на что-то над ним. Василиса знала этот взгляд. Сама так смотрела. Анжела нитки больше не видела — Агафья запечатала, — но что-то, видимо, всё-таки чувствовала.

— Вася, — сказала она очень тихо. — Посмотри.

Василиса повернула ручку настройки.

Над сгоревшим платьем, над крючком, над мокрой примерочной, тянулась нитка. Тонкая. Чёрная. Старая — такая старая, что казалась не ниткой, а трещиной в воздухе. Она тянулась откуда-то издалека — с запада, со стороны Сызрани, — и упиралась прямо в Василису. В её грудь. Под сердце.

Василиса проследила её взглядом — насколько хватало глаз. И увидела: нитка не одна. От неё назад, в прошлое, отходили другие такие же. Пять. Шесть. Тонкие, чёрные, обрезанные, мёртвые. Агафья. Дарья. Анфиса. Марфа. Как ветки на сухом дереве.

«Я нитку видела. Чёрную. На весь род».

— Это проклятие, — сказала Василиса. — Свадебное. Оно настоящее.

— Я знаю, — сказала Анжела. — Агафья рассказывала. Когда я маленькая была. Говорила: «У Кругловых на свадьбах всегда беда. Но ты не бойся, девка, мы привычные». — Она помолчала. — Я думала — это она так шутит.

Оксана, мокрая насквозь, с ветками лилий в розовых волосах, смотрела на них круглыми глазами.

— Проклятие? — спросила она. — Настоящее проклятие? На свадьбу? Как в кино?

— Как в кино, — сказала Василиса.

— Ой, — сказала Оксана. И, подумав, добавила: — А можно я про это в чат напишу? Девочки помогут!

— Нет, — сказали Василиса и Анжела хором.

Зинаида Павловна, в мокрой блузке, без кофты, подошла к Карине, которая сидела на пуфике у входа и рыдала, и положила ей руку на плечо.

— Деточка, — сказала она. — Не плачь. За платье мы заплатим. И за кофту я не в претензии. — Она помолчала. — А знаешь что? Ты скажи хозяйке, что это был поджог. Неустановленным лицом. Так всем проще будет.

Карина подняла на неё заплаканные глаза.

— А кто это был?

Зинаида Павловна посмотрела на Василису. Василиса — на чёрную нитку в воздухе.

— Неустановленное лицо, — сказала Зинаида Павловна. — Сто пятьдесят лет как неустановленное.

Домой ехали молча. Молочное платье, мокрое, везли в чехле, и Анжела всю дорогу держала его на коленях, как ребёнка.

Молочное платье Василиса не купила. Анжела сказала, что сошьёт такое же, только правильное. А это — пусть в салоне остаётся. На память.

Вечером, на Верхне-Кирпичной, Василиса рассказала Егору. Всё. Про Марфину запись. Про Пелагею. Про чёрную нитку. Про сгоревший фатин.

Егор слушал молча, сидя на лавке, держа в руках кружку «Лучший участковый Сызранского района». Потом поставил кружку.

— То есть, — сказал он, — на нашей свадьбе будет что-то плохое. Обязательно.

— Обязательно.

— Медведь, — сказал Егор. — Пожар. Гроза. Кто-нибудь в Волгу упадёт.

— Что-то из этого. Или всё сразу. Или хуже. Каждый раз хуже, Егор. Я посмотрела — нитка с каждым поколением толще. У Марфы — как волосок. У бабушки — как бечёвка. У меня — как верёвка.

Егор долго молчал. Потом сказал:

— Знаешь, у меня на участке в прошлом году свадьба была. В кафе «Жемчужина» на Ульяновской. Там жених с тёщей подрался. Тёща его салатницей. С оливье. Он её — тортом. Я туда приезжал, протокол составлял. Свидетель со стороны невесты меня укусил. — Он пожал плечами. — Безо всякого проклятия.

Василиса засмеялась. Сквозь слёзы. Неожиданно для самой себя.

— Я на тебе женюсь, Вась, — сказал Егор. — С медведем, без медведя. Хоть с двумя медведями. Хоть с цыганами. Я, если что, участковый. Я с медведем договорюсь. С цыганами — тем более.