Ведьма из Сызрани. Свадьба с котом

Глава 4. ЗАГС

Заявление в Сызранский отдел ЗАГС подавали в понедельник, в десять утра.

Можно было подать через Госуслуги — Егор так и предлагал, — но Зинаида Павловна сказала, что это «не по-людски», а Фрол Евсеич с печки добавил, что Госуслуги — это «бесовщина, прости господи, там даже печати нет». Пришлось идти ногами.

Отдел ЗАГС располагался в старом купеческом особняке на улице Советской, в двух кварталах от храма. Двухэтажный, кирпичный, с белыми колоннами у входа, с лепниной над окнами, с чугунным балконом, с которого, по местной традиции, молодожёны после регистрации бросали букет. Дом был красивый и очень старый — старше, кажется, самого ЗАГСа.

— Дом купца Венцова, — сказал Егор, когда они подходили. — Тысяча восемьсот шестидесятые. Тут до революции свахи жили. Целая контора была. «Сватовство и устройство браков». Мне бабушка рассказывала.

Василиса остановилась на ступеньках.

— Свахи?

— Ну да. Купеческие свадьбы через сваху устраивали. Приданое, выгода, всё такое. — Егор открыл перед ней дверь. — А что?

— Ничего, — сказала Василиса. Но по спине у неё побежали мурашки.

Внутри было прохладно, тихо, пахло мастикой для паркета и лилиями. Паркет — старинный, ёлочкой, скрипучий. Лестница — мраморная, с дубовыми перилами. На стенах — фотографии в рамках: свадебные пары разных лет. Чёрно-белые, сепия, цветные. Василиса шла вдоль стены и смотрела. Девяностые — пышные рукава, начёсы. Восьмидесятые — фата до пола. Семидесятые — мини и бакенбарды. Шестидесятые. Пятидесятые. Довоенные. Дореволюционные — купцы в сюртуках, невесты в кринолинах.

На всех фотографиях — на самых старых, почти выцветших, и на самых новых, — где-то сбоку, на заднем плане, стояла одна и та же женщина.

Василиса остановилась. Присмотрелась. Нет — показалось. Просто похожие. Просто сотрудницы ЗАГСа разных лет, в похожих тёмных костюмах, с похожими гладкими причёсками. Совпадение.

— Вась? — позвал Егор.

— Иду.

Приёмная была на втором этаже. Девушка за стойкой — молоденькая, в очках, с бейджиком «Специалист Олеся» — приняла у них паспорта и анкету, поставила печати, сверилась с компьютером.

— Седьмое июля, — сказала она. — Хм. Это… это сложный день.

— Почему?

— Купала. Все хотят. — Олеся пощёлкала мышкой. — У нас всё занято. С десяти утра до шести вечера. Сорок две пары. Есть только последний слот, в шесть ноль-ноль. Но его Пелагея Саввишна не даёт. Никогда. Это её личное время.

Василиса медленно положила руки на стойку.

— Кто не даёт?

— Пелагея Саввишна, — повторила Олеся. — Наш руководитель. Начальник отдела ЗАГС. Она последнюю регистрацию в Купалу всегда сама… Ну, то есть никогда никому её не отдаёт. Сколько я работаю — три года — всегда пусто. Говорит — ждёт кого-то.

— Можно с ней поговорить? — спросил Егор.

— Ой, я не знаю. — Олеся покосилась на дверь в конце коридора. Дубовую, тяжёлую, с латунной табличкой. — Она не очень любит… Она вообще-то никого не принимает без записи. Но… — Она посмотрела на Егора, на его форму. — Ну, вы же из полиции. Попробуйте.

Табличка на двери гласила: «Начальник отдела ЗАГС г. о. Сызрань. Венцова Пелагея Саввишна».

Венцова. Дом купца Венцова. Сваха.

Василиса стояла перед дверью и не могла поднять руку, чтобы постучать.

— Вась? — тихо спросил Егор. — Ты чего?

— Егор, — прошептала она. — Это она.

Егор посмотрел на табличку. Потом на неё. Потом — снова на табличку. Лицо у него стало очень спокойным, профессиональным, тем самым, которое Василиса видела у него на льду в декабре.

— Понял, — сказал он. И постучал.

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Голос был женский, низкий, глубокий, с лёгкой хрипотцой. Красивый голос. Старомодный — так говорили актрисы в чёрно-белом кино: чётко, с паузами, выговаривая каждую букву.

Кабинет был большой, с высоким потолком, с лепниной, с тремя окнами на Советскую. Обставлен он был так, будто за сто пятьдесят лет в нём не меняли ничего, кроме компьютера. Огромный дубовый стол с зелёным сукном. Кресла, обитые тёмно-бордовым бархатом. Книжные шкафы со стеклянными дверцами, за которыми — толстые амбарные книги, похожие на Гроссбух, только аккуратнее, с золотыми корешками. На стене — портрет. Масляный, в тяжёлой раме. Молодая женщина в тёмном платье с высоким воротом, с гладкой причёской, с серьёзным, красивым, печальным лицом.

За столом сидела та же женщина.

Не похожая. Та же. Только старше — на вид лет пятидесяти. Тёмный костюм — строгий, дорогой, с юбкой ниже колена. Белая блузка с жабо. Гладкие тёмные волосы с проседью, собранные в узел на затылке. Камея на груди. Лицо — то самое, с портрета: тонкое, правильное, печальное. Только морщинки у глаз. И глаза — тёмные, почти чёрные, очень внимательные.

Она подняла голову от бумаг и посмотрела на Егора. Потом — на Василису.

И Василиса увидела, как что-то в этом лице дрогнуло. Едва-едва. Как вода, по которой прошла рыба.

— Круглова, — сказала Пелагея Саввишна. Не вопросительно.

— Круглова, — сказала Василиса. — Василиса Андреевна.

— Знаю. — Пелагея Саввишна отложила ручку. Старинную, перьевую, с золотым пером. — Внучка Агафьи. Правнучка Дарьи. Праправнучка… — Она остановилась. — Садитесь.

Они сели. Кресла были мягкие, глубокие, бархатные. Василиса провалилась в своё почти по плечи и почувствовала себя маленькой девочкой в кабинете директора.

— Вы пришли за последним слотом на Купалу, — сказала Пелагея Саввишна. — Седьмое июля, восемнадцать ноль-ноль.

— Да, — сказал Егор. — Вам Олеся сказала?

— Нет, — сказала Пелагея Саввишна. — Я знала. Сто пятьдесят шесть лет знала, что однажды придёте. — Она посмотрела на Василису. — Ваши всегда на Купалу женятся. Марфа на Купалу. Анфиса на Купалу. Дарья, Агафья. Все. Я каждый раз держу этот слот.

— Зачем? — спросила Василиса.

Пелагея Саввишна долго смотрела на неё. Потом встала. Подошла к окну. Встала спиной к ним, сложив руки за спиной. Высокая, прямая, в тёмном костюме, на фоне светлого майского окна, за которым шумела Советская.

— Затем, — сказала она, — что я хочу видеть. Каждый раз. Как это происходит.

— Что происходит?

— Как ваши свадьбы рушатся. — Голос у Пелагеи Саввишны был ровный. Холодный. Без всякого злорадства — и от этого было ещё страшнее. — Я регистрировала Агафью. В пятьдесят девятом. Здесь, в этом кабинете. Я была тогда заместителем. В зелёном платье. Она меня не узнала. Никто никогда не узнаёт. — Пауза. — А вечером к ним пришёл медведь.

Василиса вцепилась в подлокотники кресла.

— Дарью я не регистрировала. Двадцать третий год. Тогда ЗАГСов почти не было. Я стояла в церкви на Советской. У колонны. — Пелагея Саввишна помолчала. — Молния ударила в тополь. Я видела.

— Вы… — Голос у Василисы сел. — Вы их проклинали? Каждую?

— Нет, — сказала Пелагея Саввишна. И обернулась. — Я прокляла одну. Марфу. Один раз. В семьдесят первом году. Проклятие — оно как камень в воду. Бросишь один раз — а круги идут. Сто пятьдесят лет идут. Я больше ничего не делала. Только смотрела.

Егор медленно поднялся.

— Пелагея Саввишна, — сказал он очень вежливо. — Я старший лейтенант Шмелёв. Участковый. Скажите, пожалуйста, — это то, о чём я думаю? Вы признаётесь в том, что вы… — он поискал слово, — …наводите порчу на граждан? Систематически? На протяжении ста пятидесяти лет?

Пелагея Саввишна посмотрела на него. Долго. Потом — впервые — улыбнулась. Устало, грустно, краешком губ.

— Молодой человек, — сказала она. — Составьте протокол. Статья какая будет? «Проклятие свадьбы по неосторожности»? Срок давности, полагаю, истёк. — Она снова повернулась к Василисе. — Вы знаете условие. Марфа его записала. Я видела, как записывала. Ночью. При свечке. Плакала и писала.

— «Пока кругловская невеста сама ко мне не придёт да в пояс не поклонится», — сказала Василиса.

— Вот, — кивнула Пелагея Саввишна. — Пришла. Сама. Первая из всех. Анфиса не пришла — гордая. Дарья не пришла — не верила. Агафья… — Пауза. Совсем короткая. — Агафья приходила. В пятьдесят девятом. За неделю до свадьбы. Стояла у моего стола. Вот как вы сейчас. Смотрела на меня. И не поклонилась.

— Почему?

— Сказала: «Не за что мне тебе кланяться, Пелагея. Не я тебя обидела». — Пелагея Саввишна села обратно за стол. Взяла ручку. Повертела. — Правду сказала. Не она.

— А кто?

Пелагея Саввишна посмотрела на неё поверх стола. Тёмными, почти чёрными глазами.

— Спросите своего кота, — сказала она.

В кабинете стало очень тихо. За окном прогудела машина. Где-то в коридоре Олеся разговаривала по телефону.

— Модеста? — прошептала Василиса.

— Модеста, — сказала Пелагея Саввишна. И, взяв из стопки чистый бланк, начала что-то писать. Быстро, ровно, красивым каллиграфическим почерком. — Седьмое июля, восемнадцать ноль-ноль. Круглова и Шмелёв. Записываю. — Она поставила печать. Подула на чернила. Протянула Егору. — Приходите. Я сама вас распишу. Как всех ваших. — Она помолчала. — А поклониться… Подумайте, Василиса Андреевна. Время ещё есть. Но знайте: поклон — это не просто спину согнуть. Это надо, чтобы правда за ним стояла. Агафья это понимала. Потому и не кланялась.

— А если я поклонюсь — вы снимете проклятие?

Пелагея Саввишна посмотрела в окно.

— Не знаю, — сказала она. — Сто пятьдесят шесть лет — это долго. Оно уже не совсем моё. Оно выросло. Как дерево. Я его посадила, а растёт оно само. — Она повернулась. — Но попробовать можно. Если поклонитесь правильно. — И добавила, совсем тихо: — Я сама не знаю, чего хочу больше. Чтобы вы поклонились. Или чтобы опять не поклонились, и я опять смотрела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.