Фумана

3. Долина Моченига

Фумана не знала, какими словами описать клубок спутанных чувств и мыслей, что теснились в ее сердце и голове, пока она спешила вслед за дедом по утопающему во тьме полю. Прежде всего была глухая радость оттого, что она стоит на пороге чего-то нового – приключения тем более прекрасного, что оно нагрянуло столь неожиданно, когда девочка уже собиралась идти спать на соломенном тюфяке, как и в любую другую ночь своей юной жизни.

Еще – глубокая, почти умилительная благодарность за острогу, самый первый подарок, который дед ей преподнес, если не считать того, что он взял ее в дом и вырастил как родную дочь.

А кроме того, острога, которую она судорожно сжимала в руках, словно какой-нибудь разбойник мог вынырнуть из темноты и отнять ее, внушала девочке незнакомое прежде чувство гордости, собственного достоинства – оттого, что теперь она может работать наравне с дедом, а еще оттого, что ее вот так, неожиданно и почти без единой просьбы, посвятили в новую жизнь, которая казалась девочке бесконечно богаче и красивее прежней, оставленной где-то далеко позади.

Неразговорчивая, как и дед, и привыкшая проводить дни в одиночестве, Фумана по дороге не раскрывала рта, даже не пытаясь выразить словами то, что чувствовала. Она просто шла за стариком в самую гущу ночи, отгоняя набегающий сон.

Поле никогда ее не подводило. Более того, за эти годы оно стало ее единственным товарищем по играм.

Петролио ни разу не водил внучку в маленькую церквушку Вольташирокко, расположенную в самой высокой точке на повороте Канальбьянко. В деревню они наведывались разве что для того, чтобы пройтись по базарам. В остальное время Фумана хлопотала по дому. Сверстницы рано выучились от взрослых коситься на нее с подозрением, которое дикарка, впрочем, охотно возвращала – она не понимала, как можно проводить жизнь в таких одеждах, явно неудобных, чтобы бегать по дамбам и по высокой, мокрой от росы траве.

Деревенские мальчишки гуляли с ней вдоль изгородей и по широкому руслу По, когда отмели обнажали длинные полосы белого песка, где было так удобно играть в кладоискателей. Но эти короткие приключения не приводили к глубокой и прочной дружбе.

А теперь Фумане не хватало времени. Порой она присоединялась к мальчишкам, если те окликали ее, проходя мимо лачуги, тем не менее быстро возвращалась домой, чтобы успеть приготовить еду до прихода деда.

Итак, они дошли до сандоло, спрятанного в гуще тростника на краю долины Моченига. Канальбьянко и По, слишком широкие и глубокие, полные коварных течений и предательских водоворотов, не годились для ночной ловли. В реках жизнь, конечно, присутствует, причем во всем ее изобилии, – однако проносится быстро, мощно, жестоко и неуловимо.

В каналах и тем более в долинах все кажется недвижимым – словно и не обитает ничего в этом бесконечном лабиринте из воды и земли. Но стоит задержаться на последней границе суши и, затихнув на время, прислушаться – и ощутишь в широких просторах, упирающихся в невидимое море, мощную дрожь тысяч жизней, волнение пресной воды, когда она смешивается с солоноватой, близкие и далекие щелчки сломанных веток, шелест листьев, потревоженных человеческой ногой, или чьей-то лапой, или клювом, а то и какой-нибудь потусторонней тварью. А еще – клики уток, цапель и журавлей, то радостные, то жалобные, и тихие всплески рыб и лягушек у поверхности воды, до того застывшей и гладкой, что она представляется разлитым маслом, зеленым хрусталем, гладким изумрудным простором.

Фумана никогда не углублялась одна в долины: она понимала, насколько опасны подобные места для тех, кто не знает их как свои пять пальцев. Заблудиться там – пара пустяков. Нет ни дорог, ни тропинок. К тому же дед много раз объяснял ей, что болото любит менять свою форму: там, где прошлой осенью был канал или огромная, с виду бездонная заводь, через год найдешь лишь островок, поросший травой и кустами.

Нечего и надеяться выбраться оттуда, не умея ориентироваться по звездам или же по особым знакам, которые рыбаки и разбойники испокон века вырезали на стволах высоченных деревьев – либо еще живых, либо уже обратившихся в собственные скелеты и непонятно как вообще ухитрившихся вырасти там, где даже камышу, казалось бы, нелегко удержаться хилыми корешками среди ненадежного ила.

Плыли долго. Дед правил сандоло молча, отталкиваясь длинным шестом от близкого дна или же от травянистого берега одного из маленьких островков, которые они огибали. Казалось, лодка – это игла, а долина Моченига – огромный холст, по которому Петролио искусно и терпеливо выводит узоры изысканной вышивки.

Когда старик убрал шест на дно сандоло и зажег фонарь, Фумана уже не представляла себе, находятся ли они в миле, в десяти милях или всего в нескольких шагах от места отплытия: таинственное блуждание отняло всякое ощущение перспективы; однако непонимание не пугало ее, а наполняло неожиданным и трепетным чувством свободы – тем более что девочка твердо знала: дед никогда не позволит, чтобы с ней случилось что-то плохое.

– А теперь смотри в оба, – произнес Петролио.

И, не прибавив больше ни слова, принялся ловить рыбу, а Фумана – смотреть в оба. Сидя на корме сандоло, она внимательно изучала движения старика, постепенно понимая, на каком отрезке остроги сжимаются пальцы, как медленным и ровным движением, чтобы не спугнуть рыбу или лягушку, следует вытягивать руку, наносить удар и потом извлекать добычу… В то же самое время Фумана вдыхала всей грудью воздух, чувствовала прикосновения ветерка к своей коже и черным, как ночь, волосам – и впивалась глазами в темноту, пытаясь познать ее, приобщиться к ней.

Фумана привыкла проводить в одиночестве целые дни, и разговоры не то чтобы глубоко ей опротивели, а просто казались бессмысленной тратой времени. Но как же трудно было сдержать поток вопросов, которые тогда назойливо вертелись на языке!

Как, например, называется эта заводь, где они остановились? И что за странные растения с длинными мягкими ветвями, густыми, будто волосы великана, облепили болото со всех сторон? И почему Петролио не вылавливает подчистую всех рыб, которые приплывают поглазеть на светящийся шарик лампы под маленьким днищем?

И вот, совершенно неожиданно, пришел первый ответ. Сняв с остроги последнего линя и бережно уложив его в ивовую корзину, Петролио затушил фонарь, а потом, пока глаза привыкали к темноте, коротко сказал:

– Главное не в том, чтобы много наловить, это дело нехитрое. Главное, – продолжил он, хватая шест и отталкиваясь, – это наловить ровно столько, сколько нам нужно. Если рыба молодая, или старая, или негодная, или если это мать, которой предстоит метать икру, – ее лучше отпустить на волю.

Фумана слушала и, разумеется, понимала не все из того, что рассказывал дед, но совершенно не беспокоилась по этому поводу. Отчасти потому, что знала: у нее впереди целая жизнь, чтобы постичь все тайны рыбалки в долине Моченига; а отчасти потому, что луна, красноватая и огромная, опускалась в густой тростник, отчего болото засветилось странными янтарными отблесками, и Фумана увязла в этом великолепном зрелище, словно муха в патоке.

Петролио вздохнул, привычно раскурил трубку, не переставая при этом орудовать шестом по мелководью, и замолчал уже до конца пути, предоставив болоту сопровождать их лодку на разные голоса и лады.

4. Подняться наверх

– Да разве ж это дело?

Вопрос уже в четвертый раз подряд задал священник, дон Джелиндо. Пастырь знал своих овец слишком хорошо: приглашать Петролио в Божий дом – значит прождать его до второго пришествия. И вот в понедельник, ближе к закату, он подоткнул свою сутану, сел на велосипед и проехал от церкви Святого Аполлинария по дамбе Канальбьянко до самой лачуги Петролио.

Открывая дверь, Петролио сразу понял все: если священник лично является к вам, значит, скорее всего, собирается прочитать отдельную проповедь. Случись это в любом другом месте, старик не стал бы ждать, пока дон Джелиндо повторит свой вопрос в четвертый раз – давно придумал бы отговорку и благополучно отчалил. Однако священник прижал его к стенке: из собственного дома Петролио убежать не мог. Волей-неволей пришлось отвечать.

– Дело ли, не знаю. Но и неправильным мое поведение не назвать, святой отец.

Дон Джелиндо только-только успел отдышаться после велосипедной поездки в черной сутане под лучами летнего солнца, но при этих словах у него на шее вздулись вены, а лицо вновь побагровело.

– Как это «неправильным не назвать», сын мой? Как? Девушка – речь ведь идет о девушке! Которая и так уже выросла без материнского утешения… Ну, это ладно… И которую ни разу не видели в церкви… И это можно бы пропустить! Но сначала она бегает по полям одичавшая, хуже цыганки! А теперь ты еще и таскаешь ее с собой рыбачить в долине? Кем, по-твоему, вырастет эта бедняжка, старый ты хрыч?

Петролио ожидал чего-то подобного, и выходка дона Джелиндо его в общем-то не задела, разве что слегка позабавила. Не прошло и месяца с тех пор, как он впервые взял Фуману на рыбалку: кто-то, должно быть, видел, как они возвращались домой на рассвете, и этот кто-то, должно быть, счел своим долгом пойти и выложить все священнику.

– Святой отец, я стар и знаю только одно ремесло, – буркнул Петролио, кивнув на кастрюли, в которых мариновался улов прошлой ночи. – Мне оно кажется честным. Да и святой Петр был рыбаком.

Священник, поняв, что лобовой атакой тут ничего не добьешься, сменил тактику и попытался вразумить старика. Заговорил о том, что Фумана еще ребенок, но скоро станет женщиной, а тогда…

– Тогда и подумаю, как настанет время! – рявкнул старик.

Его резкий тон, нахмуренные брови и выражение лица заставили дона Джелиндо серьезно кивнуть, поспешно благословить хозяина сквозь густой кухонный чад и быстро выйти вон, пробормотав себе под нос: «Слава Иисусу Христу». Петролио ответил: «во веки веков, аминь», но священник уже давил на педали по пыльной белой дороге вдоль дамбы.

И все бы хорошо, однако разговор долго потом не отпускал старика. Словно кусок, застрявший в горле, – ни проглотить, ни выплюнуть. В конце концов, святоша не так уж и неправ, если рассудить. Да, в общем, придется же когда-нибудь умирать. Или Фумана однажды… Ну и как оно будет? Найдется ли мужчина, готовый жениться на ней – выросшей вот так, как трава у забора?

Время от времени старик задумывался об этом, но потом насущные заботы отвлекали его. Вот и сейчас, благодарение Богу, Фумана вбежала на кухню, чтобы извиниться за опоздание: она задержалась у сына Джобасси, в их доме родился новый теленок, а еще приятель показывал ей цыплят, а потом затащил на голубятню – проверить гнезда… Петролио смерил ее необычно долгим взглядом, но все же позволил серебристому потоку быстрых и радостных внучкиных слов унести и смыть с души все тревоги.

Потом отправил ее мыть руки над тазом – колокола давно прозвонили «Ангелус», пора было садиться за стол.

Визит дона Джелиндо был подобен летней грозе, что нарушает череду безоблачных дней. Петролио обманывал себя, что все уладится само собой, и продолжал жить как прежде. Он ходил на рыбалку с Фуманой после заката, и они оставались на воде до двух, а порой и до четырех утра.

Долина Моченига стала их вторым домом, но случалось, что, поднимаясь по канавам и протокам, Петролио водил Фуману и в долину Веньеру, и в Сагреду, и в Риторту… Придя домой, Фумана валилась на постель и лежала не шевелясь до самого полудня. Петролио же, которому хватало нескольких часов сна, вставал в восемь – солить, сушить, мариновать добычу, в зависимости от сезона и улова.

Фумана схватывала все на лету, и через три месяца Петролио, хоть он никогда в этом не признался бы, по ночам приходилось выкладываться по полной: у девчонки был глаз канюка и кошачья прыть. Иногда она замирала надолго с острогой, занесенной над головой, поставив правую ногу на узком носу сандоло. Стояла не шелохнувшись, как будто болотная ангуана наслала на нее порчу. А потом вдруг острога летела вниз, и Фумана, довольно улыбаясь, доставала добычу.

С самого начала Петролио приметил в ее движениях одну странность, которой не мог объяснить, потому что ничему такому девочку он не учил. Снимая с остроги еще трепещущую рыбу, Фумана быстро подносила ее к губам и тут же опускала в ивовую корзину на дне сандоло.

Петролио плохо видел, что она делает, – отчасти из-за тусклого света лампы, отчасти потому, что девочка стояла к нему спиной, а ее густая копна кудрей сливалась с темнотой. Но что-то там явно происходило.

Старик терпел сколько мог. И наконец, однажды ночью на исходе лета, медленно подталкивая сандоло к дому, не выдержал:

– Что ты там делаешь с рыбами каждый раз?

Фумана полулежала на носу, ничком на мешке из пеньки, свесив руку за борт и пропуская между пальцами теплые тихие волны. Она слегка развернулась, посмотрела на него ясными и честными детскими глазами и просто ответила:

– Я говорю им спасибо за то, что они разрешили себя поймать.

Петролио спорить не стал, но долго потом переваривал услышанное. Для него подводная живность представляла собой всего лишь еду. Если он старался ловить только правильную рыбу и только в правильное время, то не потому, что жалел, а из тех же соображений, которые заставляют крестьянина срывать спелый плод, а незрелый оставить на ветке.

Откуда же у внучки взялась эта жалость, эта привычка – благодарить рыбу? Скажи такое дону Джелиндо – тот, пожалуй, еще и благословил бы девчонку за то, что она обращается со зверьем как с добрыми христианами.

Старик дожил до своих лет потому, что научился не забивать себе голову лишними мыслями. Вернувшись домой, он больше об этом не думал. Однако в глубине души чувствовал: странность внучки (обычное ребячество, на посторонний взгляд) связана с давним случаем, когда дед услышал беседу внучки с кем-то неизвестным в тумане, а потом никого не увидел.

Старик твердо усвоил: когда ответы опаснее вопросов, лучше оставить все по-прежнему и помалкивать.

После визита дона Джелиндо никто больше не являлся им докучать. Правда, когда они ходили в Адрию продавать рыбу, люди часто указывали на девчонку с ухмылкой, которая не оставляла сомнений в том, о чем они судачат.

Фумана пребывала еще в том счастливом возрасте, когда на подобные вещи не обращают внимания. Ну, а Петролио – старый, но жилистый и сухопарый, – если уж кто-то откровенно гоготал у него под носом, задумчиво доставал длинный узкий нож, которым разделывал рыбу, и, будто рассуждая сам с собой, задумчиво говорил, что рыбу хотя бы съедаешь, когда ее потрошишь, а вот если нанизать кишки на нос надоедливому болвану – придется потом тащиться на каторгу, и все удовольствие.

Обычно болван понимал столь прозрачный намек и убирался восвояси.

Но однажды утром все пошло иначе. Закончив торг на площади у кафедрального собора Святых Петра и Павла, Петролио отправил Фуману к насосу за двумя ведрами воды – сполоснуть прилавок перед уходом. Та послушалась и пошла. У насоса она увидела девочку примерно своих лет – неизвестно чью дочку, которая тоже набирала воду, с остервенением поднимая и опуская длинный изогнутый рычаг из темного металла.

Незнакомка оглядела Фуману и, дождавшись паузы, подала голос:

– Я знаю, кто ты. Та самая рыбачка, которая одевается как мужик.

Фумана внимательно обдумала услышанное, рассмотрела девочкину длинную голубую юбку и белый передник, а потом, улыбнувшись, ответила:

– Да, это я.

Девочка не ожидала такой реакции и решилась добавить:

– Моя мама говорит, что ты никогда не найдешь себе мужа, если будешь так жить.

Потом она осторожно приблизилась и сразу же отпрянула, сморщив нос.

– Впрочем, как ни вырядись, кто подберет такое сокровище? Чем это от тебя разит?

Живя с Петролио, Фумана не слишком натренировала свои ораторские способности. Она поняла, что девочка ее оскорбила (правда, непонятно зачем), и хотела бы ответить как следует, но от внезапно нахлынувших злости и стыда у нее перехватило дыхание. Не придумав ничего лучше, рыбачка развернулась и пошла обратно к деду – с пустыми ведрами.

По дороге Фумана торопилась переваривать две новости, от которых ей стало хуже, чем от самого оскорбления: во-первых, запах ее родного дома окружающие воспринимают как вонь; а во-вторых, в жизни каждой девушки, видимо, рано или поздно должен появиться мужчина, который ее «подберет».

Когда Петролио спросил, почему она не принесла воды, Фумана не выдержала и разрыдалась посреди площади. День уже клонился к вечеру, так что слышали ее немногие, да и те не стали бы вслушиваться.

Петролио, как ни старался, едва понимал беспомощный лепет внучки среди горестных всхлипов. Наконец с грехом пополам разобрал, что речь о рыбе и о мужьях. И если по поводу рыбы он еще мог бы сказать пару умных слов, то про мужей не знал ровным счетом ничего – вернее, сама мысль завести с внучкой беседу в подобном роде пугала его сильнее, чем угроза внезапной бури во время ловли.

Дед вытер ей глаза шершавыми пальцами, сказал (чуть более сердито, чем собирался): мол, незачем так распускаться на людях, велел сейчас же взять себя в руки. А потом решил пустить дело на самотек, надеясь, что когда буря утихнет, Фумана и сама забудет обо всех этих глупостях.

Старик надеялся зря. Ему пришлось вернуться к этой теме в тот же вечер, когда, по случаю подходящей луны, они собрались на рыбалку.

– От нас дурно пахнет, деда?

Фумана не стала ходить вокруг да около. Петролио мысленно поблагодарил своего ангела-хранителя за то, что внучка не пошла сразу с козырей, не спросила о муже. Хоть немного времени, чтобы приготовиться.

– Да брось, – ответил он, делая вид, будто занят сумкой, которую на самом деле уже уложил. – У каждой работы свой запах. Благоухает лишь тот, кто ничего не делает, как важные господа.

Петролио посмотрел на Фуману. Она выслушала молча, но, видимо, не успокоилась. Тогда он вздохнул и закончил:

– Нет плохих и хороших запахов. Есть честные и бесчестные. Если работаешь честно – можешь ходить с высоко поднятой головой, даже если от тебя чуть-чуть пахнет рыбой.

Фумана серьезно кивнула, с минуту покрутила в руках конец веревки, свернутой кольцами у ножек большого деревянного стола, и заговорила снова:

– А почему мужчина обязательно должен меня «подобрать»? Почему я не могу остаться здесь навсегда?

Петролио опустил сумку на пол и раскурил трубку.

– Дорогая моя, – начал он, медленно затягиваясь и смакуя дым, – не думай о таких вещах. Они придут сами собой, как приходят зимний холод и летнее тепло.

Фумана удовлетворилась ответом; на том, казалось бы, все и закончилось. В ту ночь, когда они по очереди метали острогу с носа сандоло, Петролио чувствовал себя неловко – как если бы камешек забился в башмак, чего никак не могло случиться, поскольку в лодку старик всегда залезал босиком. Он-то понимал: когда-нибудь эти вопросы возьмут верх и разожгут пламя страхов, которые тлели, словно угли под пеплом, в глубинных уголках его совести.

Фумана ему ведь даже не дочь. Старый ворчливый хрыч, что он мог ей дать… В общем, может, дон Джелиндо и прав; наверное, Петролио и впрямь не заменит внучке отца и мать; наверное, жизнь, которую они вместе ведут, не такая уж правильная, несмотря на всю привязанность девочки к деду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

В книге используются два слова для обозначения народных целительниц, и между ними есть важное различие.

Стригоска (итал. strìgossa) – Фумана и Лена называют себя стригосками спокойно, потому что для них это просто профессия, которой они владеют: знание трав, заговоров, врачевания. Это слово в их устах звучит нейтрально, почти как «лекарка» или «знахарка».

Стрига (итал. stria) – это природа, сущность человека, то, с чем рождаются. В глазах суеверных односельчан стрига – не просто женщина, умеющая лечить, а «ведьма», связанная с потусторонними силами. Именно поэтому жители Вольташирокко боятся стриг, а сами целительницы никогда не называют себя этим словом.

Фумана и Лена всегда четко разделяют их в своем сознании: они – стригоски (по профессии), а не стриги (по природе). Здесь и далее примечания переводчика.

2

Petrolio (итал.).

3

В период с конца XVIII века по 1870 год происходило национально-освободительное движение итальянского народа против иноземного (прежде всего австрийского) гнета за объединение раздробленных итальянских государств в единое национальное государство. Центром объединения страны стало Савойское королевство (Пьемонт-Сардиния).

До этого Апеннинский полуостров был раздроблен на множество государств. Контрабанда соли и табака через эти рубежи, в том числе через реку По, была обычным промыслом для жителей приграничных областей. После объединения Италии внутренние границы исчезли: вся страна оказалась под единой юрисдикцией Турина (а затем Рима). Для бывших контрабандистов это означало крах привычного уклада: больше не осталось «чужих» таможен, где можно было с выгодой переправлять товары. Поэтому Петролио и злится на пьемонтцев: они не только «сделали из него итальянца», но и лишили заработка.

4

Фустаньо – плотная хлопчатобумажная ткань, похожая на фланель или бумазею, но более плотная. В XIX – начале XX века широко применялась для пошива рабочей и повседневной одежды крестьян, рыбаков, ремесленников – из-за прочности, теплоты и дешевизны.

5

Табарро – плащ с капюшоном и характерным свободным покроем, традиционный для Северной Италии.

6

Ангуаны – в фольклоре Венето и альпийского региона женские духи воды, обитающие в реках, озерах и родниках. Считалось, что они могут быть как покровительницами вод, так и опасными существами, способными утащить неосторожного путника под воду или зачаровать его. В народе их боялись и старались не тревожить