Прости

Глава 1

Память человеческая, никогда не возвращаясь к прошедшему по прямому и ясному пути, имеет свойство выбирать дороги самые прихотливые и обходные, цепляясь то за неуловимый запах, то за случайную игру теней, то за ту мелкую, пляшущую в косых лучах солнца пыль, которая бесшумно оседает на сухих, источенных временем деревянных половицах; и именно таким образом воспоминание переносит меня в тот августовский день, казавшийся в ту пору бесконечным, тягучим и до того сотканным из густого зноя и монотонного, ни на секунду не смолкающего стрекотания в высокой траве, что само время, не имея ещё для моего детского сознания ни веса, ни направления, казалось, просто неподвижно стояло вокруг, подобно тому, как стояла зацветшая, покрытая зеленоватой ряской вода в старой железной бочке за домом, в то время как весь остальной мир, пугающе огромный, простирающийся далеко за пределы нашей пыльной улицы и уходящий за самую линию горизонта, своей подавляющей необъятностью заставлял мою душу искать успокоения и укрытия в тесноте.

Желая спастись от этой пугающей огромности, я сидел тогда в самом узком, почти глухом проходе между покосившимся, потемневшим от дождей забором и шершавой, насквозь прогретой полуденным солнцем стеной сарая, находя в этом тайном, совершенно отрезанном от взрослых взоров пространстве, где густо пахло прелой крапивой, влажной, никогда не просыхающей землёй и старым трухлявым деревом, ту особенную безопасность, которая позволяла мне, ковыряя прутиком сухую корку грязи и будучи всецело поглощённым этим бессмысленным, но удивительно успокаивающим занятием, забыть обо всём на свете, – как вдруг это глубокое уединение было нарушено неожиданно близко раздавшимися шагами, за которыми тотчас же последовал сухой треск сломанной ветки и тревожный шорох раздвигаемых зарослей.

Прежде чем я успел сообразить, в чём дело, в этот самый проход, с противоположной его стороны, протиснулась она, очевидно, столь же мало ожидавшая встретить здесь кого бы то ни было, как и я, так что мы тотчас же оказались лицом к лицу, запертые, словно в западне, между грубыми досками забора и сарайной стеной, и эта внезапная теснота, столкнувшая нас почти вплотную, мгновенно утратила для меня своё прежнее свойство надёжной защиты, обратившись в ловушку, в которой я, оробев, невольно принялся разглядывать её выцветшее ситцевое платье, к подолу которого намертво прицепились колючие шарики репейника, и её острое, по-детски угловатое колено, на котором под тонким слоем пыли ясно виднелась и темнела свежая, ещё не запекшаяся ссадина.

В первую минуту этого неожиданного столкновения не только не нашлось никаких слов, но сам воздух между нами, казалось, до того уплотнился и сделался вязким, что мешал сделать обыкновенный вдох, и, в то время как я смотрел на её тонкие ключицы и растрёпанные, выгоревшие на солнце до соломенного цвета волосы, меня охватила такая странная, парализующая волю неловкость, от которой мучительно и обжигающе загорелись уши, а руки мои, до этого мгновения так послушно и уверенно державшие прутик, вдруг показались мне совершенно лишними, чужими и не находящими себе никакого применения; и так, не в силах вымолвить ни слова, мы стояли и молчали, потому что я не мог ни сделать шага назад, так как позади меня, преграждая путь к отступлению, лежали сваленные ржавые листы железа, ни пройти мимо неё, не коснувшись при этом её плеча, что в ту секунду представлялось моему смятенному уму действием совершенно невозможным и почти кощунственным.

Глаза её, цвет которых я в тот миг не смог бы назвать даже под страхом смертной казни, смотрели на меня с выражением точно такой же глухой, беспомощной растерянности, и в этом обоюдном, замершем, напряжённом молчании ясно ощущалось нечто древнее, первобытное, проистекавшее из того, что два маленьких человека, случайно переступив невидимые границы чужого, оберегаемого одиночества, теперь не знали, каким образом отступить назад, чтобы не разрушить того хрупкого, ещё не имеющего названия, но несомненно значительного чувства, которое только что возникло между нами прямо здесь, над смятой нашими ногами крапивой; и когда она, не выдержав напряжения, неловко переступила с ноги на ногу, я услышал, как её сбивчивое, частое дыхание едва заметно шевелит повисшую тишину этой минуты, длившейся, как мне показалось, так долго, что солнце успело сместиться на небе, бросив на её лицо резкую, косую тень от заборного столба.

Разрешение этого невыносимого положения пришло от неё: качнувшись первой и неуклюже подавшись в сторону, она так сильно задела плечом шершавую доску, что на её потемневшую от загара кожу посыпалась мелкая серая труха, и, не издав ни единого звука, даже не оглянувшись на меня, стала торопливо пробираться обратно, пока не вырвалась на залитый слепящим, безжалостным светом широкий двор, после чего осторожный шорох раздвигаемой ею травы окончательно стих вдалеке.

Оставшись один, я тотчас же почувствовал, что моё прежнее одиночество необратимо изменило свою природу и что в нём больше нет того обволакивающего, безопасного покоя, ради которого я так забирался в эту пыльную щель; напротив, пространство, ещё секунду назад хранившее живое тепло её присутствия, неуловимый запах её пыльных волос и этот долгий, невыносимо тяжёлый, испытывающий взгляд, теперь зияло пугающей пустотой, и хотя это новое состояние вовсе не было похоже на какое-либо внезапное озарение или громогласное, переворачивающее душу чувство, – ничего подобного не было, – оно вползло в меня почти крадучись, не заявляя о себе ни бурной радостью, ни восторгом, а проявилось какой-то смутной, щемящей тягой где-то глубоко под рёбрами и странным, пугающим осознанием того, что мой детский мир, бывший до этого момента цельным, нерушимым и принадлежавшим безраздельно только мне одному, вдруг дал глубокую трещину, сквозь которую внутрь моего существа проник тревожный сквозняк чужой человеческой жизни.

Желая отогнать от себя это наваждение, я снова взял брошенный прутик и сделал попытку вернуть себя к прерванному занятию, но сухая земля больше не представляла для меня никакого интереса, так что я только сидел в пыли, безвольно опустив руки, и, слушая, как гулко и часто бьётся в груди моё собственное сердце, впервые в жизни ощущал себя так ново, неразрешимо и странно.

Глава 2

Время в ту пору нашей жизни не измерялось ни прожитыми годами, ни количеством прочитанных книг или выслушанных от старших скучных нотаций, но представлялось нам лишь неким сплошным, нерасчленённым потоком, в котором одинаково плавно проносились и пыльные летние вечера, и мокрые от долгих ноябрьских дождей крыши, и хрустящий, обжигающий лёгкие, февральский снег; и в этом непрерывном течении мы росли рядом, до такой степени не замечая собственного взросления, подобно тому как растущее дерево совершенно не замечает того, как грубеет и покрывается глубокими морщинами его собственная кора, что самые наши ежедневные маршруты мало-помалу сплелись в единую, запутанную сеть следов на влажной после недавнего дождя земле, незаметно обратившись в ту непреодолимую привычку оказываться в одном и том же месте без всякого предварительного уговора, которая заставляла нас повиноваться какому-то внутреннему, ещё не исследованному, но властному закону взаимного тяготения.

Случалось, что мы целыми часами бродили вдоль обмелевшей к исходу августа реки, где вода лениво и сонно облизывала скользкие, покрытые тёмно-зелёной тиной камни, и говорили о вещах, не имеющих в сущности совершенно никакого веса, причём слова эти слетали с наших губ до того легко и свободно, не требуя ни сосредоточенного ответа, ни тем более не неся в себе каких-либо обязательств или скрытых смыслов, что они, казалось, просто заполняли пространство между нами, создавая спасительную иллюзию плотной, непроницаемой для чужих глаз завесы; и когда мы подолгу обсуждали странную форму облака, нависшего над старой водонапорной башней, или скрип соседской калитки, или то, как необычно и причудливо падает тень от кривой сосны, во всей этой бесконечной и пустяковой, на первый взгляд, болтовне таилась наша глубокая, хотя и совершенно неосознанная потребность постоянно подтверждать присутствие друг друга, находя успокоение в возможности слушать ровный ритм чужого голоса, уже навсегда вплетённого в твоё собственное существование.

Никто из нас за всё это время ни единого разу не произнёс вслух того определенного слова, которое взрослые люди так легко и почти небрежно роняют в своих повседневных разговорах, обесценивая само его значение столь частым повторением, ибо чувство наше, существуя совершенно помимо нашей воли и будучи разлито в самом воздухе, которым мы дышали, сделалось той естественной и невидимой средой, вне которой всякая реальность немедленно теряла для нас и устойчивость, и цвет; и так же, как живому человеку невозможно ежесекундно думать о том, что лёгкие его вбирают кислород, так и я никогда не думал о ней как о ком-то отдельном, вынесенном за пределы моего собственного «я», потому что она давно уже стала неотъемлемой частью моего внутреннего зрения и той единственной, ничем не заменимой призмой, через которую отныне преломлялся всякий падающий на меня свет жизни.

Но по мере того как мы становились старше и по мере того как вытягивались наши тела, постепенно теряя свою первоначальную детскую простоту, сквозь эту общую, казавшуюся прежде совершенно неразделимой, ткань наших отношений всё явственнее начинали проступать шероховатости глубокого внутреннего несовпадения, которое обнаруживалось первоначально лишь в случайных мелочах и в том, как различно мы стали отзываться на одну и ту же открывающуюся перед нами перспективу: в то время как я мог подолгу сидеть на нагретых солнцем ступенях крыльца, всецело погружённый в созерцание ползущего по доске муравья или пылинок, танцующих в солнечном луче, находя именно в этом замкнутом, микроскопическом мире странное утешение от пугающей огромности всего остального, она уже смотрела поверх заборов, устремляя свой взор туда, где горизонт вечно дрожал от марева уходящих прочь железных дорог и где далёкие гудки поездов обещали иную, неведомую плотность жизни; и когда её взгляд становился всё более острым, ищущим, выражающим какую-то неосознанную, пульсирующую жажду, пугавшую меня своей непонятностью, а лицо её делалось отчуждённым и странно далёким, я всё чаще ловил себя на глухом, тоскливо тянущем чувстве собственной недостаточности, не смея даже самому себе признаться в том, что я до ужаса боюсь того широкого мира, который так неудержимо привлекает её.

Именно из этой едва заметной, но неуклонно расползающейся трещины нашего мироощущения и стали рождаться те глухие, беспричинные ссоры, которые возникали словно бы из абсолютной пустоты, когда вдруг, посреди самой спокойной прогулки, привычная интонация неожиданно ломалась о невидимый порог, и одного неловко брошенного слова, недостаточно быстрого отклика на её фразу или моего слишком долгого, ушедшего в себя взгляда, оказывалось достаточно для того, чтобы между нами мгновенно выросла стеклянная, непреодолимая стена; и тогда мы расходились по разным сторонам пыльной дороги и, разделённые всего лишь несколькими метрами серого щебня, шли в тяжёлом, удушающем молчании, причём каждый шаг по этому щебню отдавался во мне тупым, физическим напряжением, и, глядя на её упрямый, отвернувшийся профиль, на плотно сжатые губы и прямую спину, я разрывался от страстного желания тотчас же перешагнуть эту невидимую черту и сказать что-нибудь самое простое, что могло бы разрушить это нелепое оцепенение, но та вязкая, непреодолимая тяжесть, которая намертво сковывала мой язык и которую я сам перед собой привык оправдывать мнимой мужской гордостью, в действительности была не чем иным, как жалкой изнанкой моего малодушия и парализующего страха оказаться отвергнутым, – страха обнаружить перед ней то, насколько сильно, вплоть до полного отказа от собственной воли, я от неё завишу, – вследствие чего я продолжал упорно молчать, жестоко наказывая этим молчанием и её, и, в гораздо большей степени, самого себя.

Примирения наши наступали всегда так же бесшумно и незаметно, как и ссоры, так что никто из нас никогда не просил извинений и не ворошил причины вчерашней обиды по той простой причине, что самой этой причины, которую можно было бы облечь в ясные слова, в сущности, никогда не существовало; просто на следующий день, когда мы вновь сталкивались у покосившейся скамейки в сквере, и она как ни в чём не бывало протягивала мне надкушенное яблоко, или же я молча указывал ей на странную птицу, сидящую на проводах, наш мир сам собой сходился в своих привычных пазах, словно разорванная материя, небрежно, но крепко стянутая невидимыми нитями, хотя с каждым таким разрывом и каждым последующим возвращением я всё острее и болезненнее чувствовал свою растущую уязвимость, которая ощущалась мною медленным, мучительным погружением в полную зависимость и ясным, пугающим осознанием того, что моя собственная жизнь больше мне не принадлежит, будучи намертво привязана к шагам, интонациям и взглядам другого человека, который однажды – и с каждым днем я всё яснее чувствовал неумолимое приближение этой угрозы – может захотеть уйти туда, куда я при всём своём желании не найду в себе сил за ним последовать.

Глава 3

Существуют в человеческой жизни такие особенные, тягостные вечера, которые сплошь бывают сотканы из одного только вязкого, томительного ожидания, когда невысказанное внутреннее напряжение скапливается в холодном воздухе до такой степени плотно, что всякое случайное движение или неосторожный выдох грозит немедленно обрушить эту невидимую, но физически давящую тяжесть, прямо на плечи; и именно так, медленно и неотвратимо, надвигался тот ноябрьский сумрак, который, стирая привычные углы домов и растворяя в серой, сочащейся ледяной влагой мороси очертания голых деревьев, загнал нас наконец под гулкий, пахнущий сырой штукатуркой и застарелой пылью свод чужого подъезда, куда мы зашли единственно для того, чтобы переждать внезапно усилившийся дождь и сбросить с себя оцепенение промозглой улицы, не имея при этом никакой другой, более ясной цели, кроме безотчетного, животного поиска укрытия, где тусклая, едва мерцающая под потолком лампа, выхватывала из полумрака облупившуюся масляную краску на стенах, и её промокшие, опущенные плечи, с которых тяжело капала вода, разбиваясь о грязный кафель с тем монотонным, раздражающим звуком, который в этой замкнутой, холодной пустоте казался совершенно оглушительным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.