БезЗвёздная Пыль

1.

Беззвёздная Пыль.

Вместо предисловия.

Мир — Прокофьева. «Звёздная Кровь». Логичный, живой, красиво собранный. Достойный того, чтобы в нём пожить подольше.

История — моя. Персонажи живут, ошибаются, курят, шатаются и не собираются быть героями. Их об этом не просили, и они бы отказались.

Жанр — социальная фантастика. Стиль — обрывочный, резкий, как мысли, которые не успели причесать.

Тут есть голые тела, не очень голые души и кое-что, от чего самому неловко при перечитывании. Значит — попал куда надо.

Персонажи, как водится, ожили и начали хозяйничать. Автор сопротивлялся. Автор проиграл.

Местами — тяжело. Местами — с хохотом. Иногда одновременно. Углы не заточены. Эмоции не сглажены. Фразы короткие. Некоторые — как выстрел. Некоторые — как промах. Но ствол не дрожал.

Если откликнется — значит, не зря.

Сначала была Пыль.

Потом — визг. Потом — топот. Потом — цезарь.

Птенец — ещё совсем молодой, с хохолком, торчавшим на макушке пучком перьев, в которых путалась вся радуга. Метр с небольшим росту, ноги работали с частотой швейной машинки. Клюв короткий, когти — ещё не насмерть, но проверять не хотелось. Мелькал в пыли, как живое пламя.

За ним — Дрюня. Он же Прик, но так его называли только взрослые и только когда серьёзно. Сейчас он был Дрюня.

Синтетик выбежал первым: широкий шаг, лёгкий кибер-наклон вперёд, руки пустые, но уже считающие траекторию. Он не торопился. Он знал — цезарь устанет. Детвора — никогда.

— Дрюююня! Лови его! — взвизгнуло откуда-то сзади, и по дороге полетели тапки.

За Приком неслась орава: босые, в сапогах на два размера больше, в шортах, в платьях, один — в трусах с нарисованным драконом. Дракон на трусах выглядел испуганным. Возможно, не без причины.

Патрик, светловолосый носатик с палкой в руке, летел первым, дыша как паровоз, который опаздывает на собственное расписание.

Бусинка с двумя торчащими косичками — чуть позади. У неё шатался передний зуб. Зуб мешал бежать, мешал орать и мешал жить, но выпадать не собирался — из принципа.

— Цезарь наш! Я первая схвачу!

Кто-то падал, кто-то поднимался, кто-то хватал чужую руку, кто-то пинал в бок. Пыль взлетала, висела в воздухе и медленно оседала на место, которое дети уже покинули.

Справа — старые ангары, где чинят машины. Когда пронеслись мимо, оттуда с резким жужжанием взмыл дрон разведки — тёмно-серый, с тонкими крыльями и синим огоньком на брюхе. Он сделал оборот над головами и ушёл вверх, как будто ему стало стыдно за компанию.

Бусинка замерла. Задрала голову. Косички встали горизонтально. Дрон уже был точкой в небе, но она всё ещё смотрела — туда, где он исчез, где пыли нет и всё летает.

Потом вспомнила, что бежит. И побежала.

Мимо — сушилки с мяс-грибами, какие-то короба, стена, обмотанная лозой, которая давно перестала быть декоративной и стала несущей конструкцией.

Из-за контейнера выглянула тётка в фартуке:

— Да чтоб вас, хвостатых чертей!..

Но дети были уже мимо. Тётка осталась ругаться с пылью.

Цезарь подскочил на повороте, заложил вираж боком — с достоинством гонщика, которому плевать на правила, — и влетел в узкий проход между сараями. Там его ждал Дрюня.

— Обнаружено. Перехват, — коротко бросил он на глобише.

Перехват не удался. Птенец юркнул под перевёрнутую тачку и выскочил с другой стороны, оставив после себя только перо и чувство профессионального унижения.

— ДААААА!!! — заорал Патрик, ныряя следом.

Бусинка, отстав, вдохнула поглубже. Зуб качнулся, но устоял.

— Паааатрик! Подожди! — и бросилась вперёд, перемахнув через ящик, который не ожидал такого к себе отношения.

— Берегись клюва! Он щиплется! — добавила она уже на лету, с хохотом, которому зуб всё-таки мешал.

А дальше — снова дорога, снова жара, снова визг. Кто-то закашлялся от пыли, кто-то орал, что потерял тапок, кто-то пел:

— Цезарь-цезарь, клюй как хочешь, мы тебя на суп погоним!

Тапок, к слову, так и не нашёлся. Он лежал у дороги, одинокий и тёплый, и ждал хозяина с терпением, на которое способна только обувь.

2

Сол Мария.

Горячая вода — по часам.

Как месячные. Только не мои. Чужие. Случайные. Внезапные.

И вот стою, как дура, в полотенце, считываю расписание с трубы. Всё, как всегда — не по мне.

Выходишь на улицу — и сразу в лицо: жара, пыль, копчёная рыба. Доброе утро, Единство.

Утром всё звучит громче. Каблуки, шаги, чужие мысли.

Идти по этой дороге — как по минному полю. Только вместо мин — грязь, пыль, и взгляды.

Местные тётки смотрят с прищуром. Не любят.

Я знаю, за что. У них всё утянуто, сведено, как узел. А я — мягкая. Женская. Фигуристая. Видно, что тело живёт.

Форма на мне старая, военная. Когда-то была утилитарной. Теперь — просто носится. Подогнала под себя. Сколько можно прятаться? Пусть глазеют. Глаза не выколю.

Когда иду, слышу, как натягивается по швам. Не потому что мала — просто я настоящая. Живая.

Лучи ещё низко. Свет скользит по пыли, как по коже.

Тени — длинные, как обиды.

Иду в бар. Он без названия. Я зову его «Может Быть». Может быть — станет лучше. Может быть — не я сегодня нарежу десятую бадью корнеплода. Может быть — просто будет тише.

Сзади — визг. Звонкий. Знакомый.

Не оборачиваюсь. Уже знаю.

Цезарь. Птенец. Пёстрый, бешеный. Прыгает, как угорелый.

За ним — дети. Их толпа. Кто босиком, кто в шортах, кто в тапках. И, конечно, Дрюня.

Как ледокол — вперёд, сквозь пыль и хохот.

Меня обдало с ног до головы.

Я только выдохнула. Отряхнулась.

— Ну, ураган прошёл. Без разрушений.

Хотя кто знает.

Иду дальше. Пыль ещё висит в воздухе. Световые блики плавают, как рыбы в мутной воде.

Смотрю вверх. Днём он невидим. Но ночью — он там.

Звёздный Трон. Висит, как ком в небе.

Светящееся кольцо.

Местные говорят — божество. Или страж. Или дух.

Рикс, когда ездит на Тинг, приносит слухи: астро-инженерная система, бла бла, стабилизирует экосферу… Ха.

Стабилизирует, говоришь? А волосы у меня от него дыбом.

А по ночам — холод по спине, будто кто-то смотрит.

Я не инженер. Я женщина. Но знаю: всё, что требует поклонения и не отвечает — скорее угроза, чем бог.

Мимо ангара. Стены — облупленные. Как старая кожа.

И сразу запах — краски, металла, людей.

И тут накатывает. Воспоминание.

Южная Америка.

Жара. Пахнет телом, фруктами, кофе, потом — но живым.

А здесь — вонь копчёной рыбы и сварки. Рыба… странно. Копчёная. Я ж её здесь, в Единстве, отродясь не видела.

Может, и правда опять кусок памяти подбирается, ворочается где-то внутри. Что-то там, в нейронах, шевелится. Как запах из прошлого, забытый, но живой.

Вот сейчас помню и кто я и зачем я. Почему здесь.

Был один. Обещал. Говорил красиво. А потом — стал жить с какой то юной стервой. Без объяснений.

Да, я прыгнула на Хельгу из-за него. Чтобы исчезнуть. Перезапуститься.

Думала: начну заново.

А вышло — будто стёрли не боль, а всё остальное.

Память вернулась. Не вся. Но хватило, чтобы снова захотелось чего-то настоящего…

…настоящего… Йоко…ну почему она…?

Вот уж кто бесит. Худая. Без форм, но уверенная, как будто мир крутится вокруг её тазовых костей.

Душ занимает надолго. За что держится — неясно. У неё там и держать-то нечего.

Я — потом, с полотенцем по скамейке. И, главное, Лис — у неё.

Он — странный. Полукровка. Глаза у него, как будто не здесь. Как будто между мирами.

И слышу, как трахаются. Не раз.

Скрип, дыхание, полустон.

Йоко, зараза, ещё и стонет красиво. Природа иногда даёт несправедливо.

Но мы тоже кое-что умеем. В эти выходные, кстати. .. Ха.

У меня с этим — всё в порядке. Внимание есть.

Но всё не то.

Смотрят потом снизу вверх, как на статую. А я не камень. Я живая.

Мне нужно — вровень. Или сверху. Лучше — сверху.

Восходящий. Он бы подошёл. И для тела, и для дела.

Ну что Сол Мария…

Бывший аналитик-референт в Утопии.

А теперь подсобка на кухне. Подаваллщица в баре. Нарезательница корнеплодов. Жарильщица мяс-грибов. Разливальщица местного пойла.

Ты смеешься, когда за стеной кто-то плачет или трахается.

Потому что здесь, в Единстве, так и живут. Через боль и плоть.

И я все ещё помню, как это — чувствовать всё сразу.

°°°

Шин.

Запах — тёплый, терпкий. Мяс-грибы, алкоголь и что-то слегка мыльное. Может, полы мыли недавно. Может, кто-то из тех, кто остался чистым.

Свет сверху дрожит. Тени ползут по столам, как мысли, которым не нашлось места в голове.

Сижу у стены. Кружка почти пуста. Пальцы держат её так, будто она ещё прохладная. Но она уже давно тёплая. И больше не охлаждает.

Йоко… Йоко…

С ней всё, как всегда: быстро, резко, по касательной. Она даёт себя тронуть — и исчезает. Спит со мной. Иногда. Не потому что хочет, а потому что может. Разница — как между подарком и сдачей.

Говорят, она теперь с Лисом тоже. Может быть. Может, нет.

Он только вернулся с Тинга. В руке — гвоздь. Теперь он другой. Восходящий.

Мы с ним почти одного возраста. Может, он даже младше. Но на него смотрят так, будто он уже не из нашей массы. А из света.

Он не знает, кто я. Да и я не знаю его. Но я знаю, как на него смотрит Йоко, когда думает, что никто не видит.

Этого достаточно.

Я не злюсь. Но чувствую, как где-то под кожей пульсирует — не то чтобы ревность. Скорее — стёртость. Как надпись на монете, которую слишком долго носили в кармане.

Не знаю, стоит ли подойти к нему. Сказать что-то. Глупо. Мы даже не пересекались толком. Ковчег — тесный. Но это не делает нас ближе. Иногда теснота — это просто теснота.

— Шин? Ещё? — спрашивает Сола.

Я не сразу замечаю, что она рядом. Голос у неё — тёплый, не вкрадчивый. Просто из тела. Из силы.

Она наклоняется чуть ближе. Ставит кружку. И я чувствую запах её кожи. Не духи. Не синтетика. Кожа. Тепло. Как будто рядом не просто человек — а земля, которая ещё помнит лето.

Смотрю на неё. Грудь. Бёдра. Плечи. Она не играет. Не флиртует. Но именно это — именно это заводит.

Йоко — как искра. Яркая, быстрая. Обожжёт и не заметит.

Сола — как жар. Медленный. Плотный. Такой проникает глубже.

Ловлю себя на мысли: а что, если… Не чтобы забыть. Не чтобы сравнить. А просто — быть рядом с тем, кто не исчезает.

Она не смотрит на меня с намёком. Она просто здесь.

И от этого становится тише.

Не знаю, что делать. Но внутри будто появляется контур. Иногда этого достаточно, чтобы не развалиться.

°°°

Йоко8.

Гулкий свет, жар от генератора, пыль в воздухе, дрон на вскрытии. И немного пота под формой, потому что душ — завтра. Если повезёт.

Отвёртка выскальзывает из пальцев и падает со звоном. Не громким, но обидным.

— Блядь.

Пот соскальзывает по виску. Липкий. Пахнет старым пластиком и честно прожитым днём.

Горячая вода была утром. Тогда я выбрала волосы, а не промежность. Теперь вот сижу. И чешусь.

Пальцы скребут по краю металлической обшивки. Томмо не заводится. Контактная группа горит — не буквально, но по ощущениям разница невелика.

Я бы закурила, но тут всё взрывоопасное. С табаком у нас только командир, да и тот прячет его как яйца дракона. Яйца целее будут.

Наклоняюсь ближе. В линзе дрона — моё отражение. Лицо чистое. Почти милое. Глаза чуть раскосые, как у девочек в аниме. Когда-то я этим пользовалась. Сейчас — просто принимаю.

Тело — как у пацана в хорошей форме. Пресс — как у курьера с Токийской границы. Сиськи? Они есть. Но если потеряю — некролог не напишут. Зато ноги длинные. И пальцы.

Пальцы — мой инструмент. И моё оружие. В Триаде я ими воровала деньги, вводила коды, ласкала тех, кому платили за мои улыбки. Теперь я ими настраиваю дроны, накладываю повязки, ввожу обезбол.

Делают ли они меня свободной? Сомневаюсь. Пальцы свободны. Остальное — по расписанию.

Ковчег — это не тюрьма. Но и не свобода. Это как жить в чужой прошивке. Можно менять интерфейс, но ядро — не твоё.

Иногда думаю — этот Ковчег вообще живой? Как старая система: глючит, перегревается, но не сдаётся. Стены — не просто дерево. Дерево с памятью. Тут всё когда-то было живым. А теперь — просто работает. Как и я.

Я тут, потому что это лучше, чем сдохнуть в андеграунде мегаполиса или на окраинах Утопии. Но иногда смотрю на стены и думаю: если бы у меня была возможность уйти — я бы осталась.

Дрон щёлкает. Индикатор загорается. Живой.

Ну наконец-то, Томмо.

Вывожу его из ангара, даю плавно подняться — пусть глотнёт воздуха. Я тоже.

Опа. Что тут у нас?

Толпа мелюзги с визгом несётся по дороге. Впереди, конечно, Дрюня. За ним — орава. Вся в пыли, в криках, в утреннем безумии. В центре — этот долбаный птенец цезаря, как огненный шарик на ножках.

Я не смеюсь. Я улыбаюсь. Разница — в зубах.

Дрон зависает чуть выше.

А вот и она. Моя соседка по бунгало. Сол Мария. Мисс Ковчег, блять.

Стоит, будто случайно вышла за водой, но вся сцена выстроилась вокруг неё: пыль, визг, солнце, бегущий цезарь — как театральный задник, который знает своё место.

Жопа — как вызов. Грудь — как предупреждение. Фигура не просто в теле — в весе. В уверенности. В собственной системе координат.

Если б я была чуть толще и подлиннее — может, захотела бы её ненавидеть. Но я просто смотрю.

И думаю — как она это делает? Как она в этом аду остаётся мягкой?

В душе она стоит так, будто знает, что кто-то смотрит. Волосы — по пояс. Грудь — не как у кукол, а как у женщин, за которых дерутся. А задница — планета. С собственной гравитацией.

У неё всё на месте. Но главное — у неё ничего не трясётся. Не в теле. Не в голосе. Не в тембре. Она будто помнит, кем была — и кем будет. Даже если всё вокруг забудет её имя.

Поставь меня рядом — и станет видно всё. Я из другой сборки. Гибкая, угловатая, как будто кто-то чертил меня линейкой и пожалел ластик. Каблуки не ношу — не потому что не могу, а потому что не хочу ломаться ради формы. На бедре — шрам. Не уродство. Серийный номер на технике, что выжила в бою.

А она — гладкая, как голограмма, которую забыли выключить.

Когда она двигается, кажется, что её тело знает о себе больше, чем она сама.

Я смотрю и понимаю — она могла бы забрать любого. Но Лис смеётся с моих реплик. И в душ ходит не с ней. Пока что.

Мы не из одного жанра. Даже если сходимся в кадре.

А вот Осафа…

Осафа — это уже не игра. Он — большой палец. Везде. Ха.

Руки, которые умеют держать всё, кроме привязанности. Он не говорит. Не флиртует. Просто существует рядом — плотный, как гравитация.

Иногда ловлю себя на мысли: а может, стоит попробовать? Не потому что надо. А чтобы знать. Чисто ради калибровки.

°°°

Осафа.

Греется воздух. Греется металл. Греюсь я.

Кидо чутко дышит под пальцами — как живое, хотя я знаю: это просто сталь, шарниры и проводка. Но «просто» — это слово для тех, кто не надевал его на себя.

Масло — не то чтобы густое. Просто тёплое. С характером. Наношу по звеньям, не спеша. Герметики, кабели, нейросвязь. Когда всё правильно натянуто — тело входит в него, как рука в старую перчатку.

Геракл.

Он знает меня. Я — его. Не разговариваем. Просто понимаем. Раньше я мечтал, чтобы он был частью меня. Теперь это не мечта. Теперь это факт.

Пять лет здесь. Не мало. Но не корни.

Всё ещё чувствую запах входа. Тот день, когда меня вытащили из сброса — как наждачка по памяти. Кожа зажила. Память — нет.

Ковчег не греет. Но держит. Иногда — будто поднимает. Иногда — как камень на груди. Зависит от дня. Камень чаще.

Я живу тут. Я нужен. Но не свой. И не чужой. Просто — масса.

Восходящие. Гвоздь. Саркофаг. Переход. Смотрю, как их собирают на Тинге. Как будто внутри них что-то встаёт прямо.

Я не злюсь. Но что-то щёлкает. Как будто мне это не положено. Как будто я — резервный генератор. Рабочий. Но не главный. Заведётся, если основной сдохнет. А пока — стой и гуди.

Лис.

Он недавно. Мы недавно. В одном кулаке. Он лёгкий, быстрый. Молодой. Говорит, как будто рвётся наружу. Смотрит — как будто всё впервые.

Я держу. Он бежит. Пока это работает.

Йоко…

Она рядом. В том же ангаре. Возится со своими железками. Не говорит. Но я чувствую — её внимание на мне. Иногда. Мягкое, как укол. И в нём — игра.

Я знаю эту игру. Она флиртует. Но не для меня. А через меня. Чтобы он посмотрел. Чтобы Лис почувствовал.

Я не слепой.

Она красивая. Не стандартно. Не по формам. В ритме. В том, как ходит, как держит инструменты, как улыбается краем рта. Она возбуждает. Как провод под напряжением — хочется тронуть, но знаешь, чем кончится.

Я бы мог. Может, хотел бы. Но если я пойду на это — я стану частью чужой схемы. Встану в клетку, из которой думал, что уже вышел.

Не хочу быть оружием в её ревности. И не хочу быть тем, кто говорит «нет» и потом жалеет.

Пока — молчу. Смотрю. Подтягиваю крепление к плечу.

Геракл щёлкает на месте. Кидо готов.

Я — почти тоже.

°°°

Логган.

Ховер-байк сдох. Не первый, не последний.

Йоко выругалась на своём азиатском — как в Утопии, наверное, и матом плевались под музыку.

Афро молча смотрел, как трескается обшивка.

Запчастей нет.

Принтер не выдаёт даже пластик.

Материалов мало, выбросов не было давно.

Выживаем — на минималках.

Сейчас тут ангар. Тогда — была ровная площадка и ветер.

Ничего лишнего.

Контейнеры мы подтягивали потом. Устанавливали, обваривали.

Каждую панель я помню, потому что держал.

И держу до сих пор.

В первом выбросе нас выжило тридцать семь.

Помню точно — тогда счёт шёл на штуки, не на сотни.

Одиннадцать — космодесант. Остальные кто во что: технари, медики, пара пустых лиц из гражданского состава.

И Гена.

Вокруг него всё и собрано.

Он держал центр, не потому что звание, а потому что держал.

С нами — два контейнера.

Каракурты. Оружие. Полевой. Синтетик.

Прик.

Без него и без них — не выжили бы.

Ни тогда, ни потом.

Из одиннадцати нас осталось двое.

Я и Гена.

Остальных нет.

Егор ушёл семь лет назад.

С женой — Шопотом Листвы.

Она была Фламиника Ковчега, родом из Народа Леса.

Знала, как варить зелья, как готовить таблетки, как вытягивать раненых с того света.

Не волшебница, но близко.

Без неё мы не один раз могли бы лишиться половины бойцов.

Они ушли вместе.

И больше не вернулись.

Насчёт их ухода кое-что известно.

Было задание Наблюдателя — выход в Тёмные Земли.

По слухам, там засекли активность Червей.

Или кого-то похуже.

Им поручили проверить.

Егор, Шопот Листвы и трое наших.

Все — Восходящие.

Ушли.

Семь лет назад.

С тех пор — ни сигнала, ни данных.

В Вечности их никто не встречал.

Ни голосов, ни следов.

Выжили ли?

Маловероятно.

Тут уже никто не ждёт.

Знаменосца у нас с тех пор нет.

Гена думает на меня.

Разговор был. Не один.

Но я не из тех птиц.

Я держу линию. Не знамя.

Наш кулак — сейчас, пожалуй, главное боевое звено в Ковчеге.

Я — сильная бронза, Лис — восходящий, Афро — надёжная огневая поддержка, Йоко — технарь с головой и руками.

Мизинца пока нет.

Гена сказал — решит в течение дня-двух.

Кандидат, похоже, уже есть.

Пока не скажу, что мы сыграны.

Но есть надежда, что спаяемся.

Гену команда устраивает. Меня — тоже.

Кандидатов на гвоздь тогда было несколько.

Лис не выбился вперёд, но и не проиграл.

Был среди равных.

Гена выбрал его.

Частично — из-за Егора.

Но не только.

Сейчас ходят разговоры, мол, протеже.

Смотрим сквозь.

Кто хочет сплетен — пусть идёт к огню ближе. Там быстро выбьется дурь.

А Лис — держится.

Думает. Смотрит. Учится.

Есть с чем работать.

За переборкой раздался шум — визг, топот, чей-то восторженный ор.

Я вышел в проход — и как раз вовремя.

Мимо пронеслась орава — босые, в сапогах, в платьях, кто в шортах, кто вообще в одних трусах с драконом.

Детвора.

За ними — птенец цезаря, ещё молодой, но с хохолком, как радуга. Перья сверкают, лапы мелькают, несётся, будто реактивный.

Кто-то орёт: «Цезарь наш! »

Кто-то кидает тапок.

Кто-то ржёт, кто-то кашляет от пыли.

Я усмехнулся.

Вытер руки тряпкой.

Всё.

На сегодня — достаточно.

°°°

Нара.

Дрон вылетает из ангара — низко, чуть в сторону. Оптика дрожит. Навигация сбита — видимо, сбита, визуальный лёгкий крен, градуса на четыре.

Никто не чинит. Он просто кружит, как подраненная птица.

Мелкотня проносится по улице вслед за Дрюней. Для неё по-прежнему он Дрюня… смех, визг, крики восторга…

Я знаю, как его поправить. Но это не моё. Пока не моё.

Мужик у модульного склада орёт на сына. Словно пытается этим криком прибить ему руки к штыковой лопате, которой тот нехотя ковыряет землю…

А сам вчера искал трансформатор, который сам же закопал под тряпки. Я видела.

Все бегут, торопятся. Все делают вид, что знают, кто они.

А я?

Мама сказала бы — «не спеши, всё найдёт тебя».

Отец сказал бы — «не трогай, если не уверена».

Я не спешу. Я просто иду.

Справа, у ангара — Йоки. Сидит на ящике, пьёт из фляги.

Я её знаю. Она в Кулаке Логана.

Заносчивая. Раскованная. Спит со всеми — об этом весь Ковчег знает.

Но я не такая.

Мне это не нужно.

Мне нужно — своё.

Я знаю, как работает дрон.

Знаю, что у зверя в глазах, когда он идёт следом за тобой.

Я не боюсь.

У Тайко — такие же глаза.

Он всё ещё зверь, и всё ещё опасен, но когда я рядом — он не рычит.

Иногда он просто сидит в своём загоне и дышит, тяжело, как будто мир его утомил.

А когда я говорю — он слушает.

Понимает? Не знаю. Но слушает.

Все думают, что он — чудовище.

А я вижу в нём одиночку.

Того, кого выдернули из своего прайда и больше не вернули.

Мы с ним в чём-то похожи. Только у него когти — снаружи.

А у меня — внутри.

Кулак — это не игра. Это — вместе, до последней точки.

Одна связка. Одна вершина.

Я не буду просить.

Я скажу, как есть.

— Возьмите.

— Я умею.

— Я готова.

— Я не стану грузом.

°°°

Лис

Он лежал в скалах, под самым куполом неба — там, где ветер тоньше воздуха, а камни хранят тепло прошедшего дня, словно забытые ладони. Над ним не было ничего, кроме неба. И над небом — Звёздный Трон.

Он медленно поднимал взгляд, будто боялся потревожить. И видел — кольцо, пронизанное иглой, голубоватое, слегка вытянутое. Оно не светило — оно излучало тишину.

Свет Трона заменял солнце и луну. Мир был залит странным сиянием — будто вечный сумрак, от которого не спрятаться, но и не исчезнуть.

Когда-то ему рассказывали, что это — корона над чёрной дырой, сплетённая из кольцевых структур. Что в её недрах — машина, вычисляющая жизнь. Что там — Вечность.

Он стал Восходящим совсем недавно. Дерево — самый первый, самый скромный ранг.

Те, кто уже носил металл, иногда бросали на него взгляды с таким выражением, будто ранги вроде его — не настоящие.

Но сейчас — тишина. Скалы. Трон. И он — под ним, маленький, живой.

Он закрыл глаза. Вспомнил мать. Вспомнил отца. Вспомнил Вечность — пустую.

Он вспомнил отца. Не лицо — обрывки. Пальцы на плечах. Голос, который был твёрдым, но никогда не громким. Слова:

«Если тебе дадут скрижаль — не кланяйся. Встань прямо. Это не подарок. Это вопрос. »

Он тогда не понял. Сейчас — начинал.

Егор был Знаменосцем. В Ковчеге это значило многое. Правая рука дяди Гены — Рикса, основателя колонии.

Уважали. Слушали. Он не командовал — он утверждал присутствием.

Лису всегда казалось, что отец не просто знал, как устроен мир. Он знал, что делать, когда он ломается.

Семь лет. Почти семь лет, как он исчез вместе с матерью. И Вечность — ничего не сказала.

Он хотел бы верить, что они живы. Но пустота в ответ — это всегда тень.

Он вспомнил мать.

Шёпот листвы. Так её звали. Так её называли. А отец — называл иначе. Наедине — «мой шёпоток».