Хлябь Обетованная

Table of Contents

Хлябь Обетованная

1.

°°°

… Сначала было неприятно. И так уже было прежде…

Не боль — именно неприятно. Как будто что-то внутри сдвинулось не туда, куда привыкло. Тяжесть, вязкая, тянущая, медленно расползающаяся по нутру. Там, где обычно всё шло само, без внимания, теперь что-то мешало.

Оно заворочалось. Не просыпаясь до конца. Скорее вздрагивало — как вздрагивают во сне, когда тело вдруг вспоминает о себе. Внутри прошла волна. Потом ещё одна. Глубже. Медленнее. Сдавило, отпустило, снова сдавило.

Жгло. Слабо, но настойчиво. Как “что-то”, что не решается стать настоящей болью.

Оно попыталось перевернуться — не движением, а усилием. Нечто сжалось само, без команды. Нутро ответило спазмом. Волна прокатилась дальше, ниже, глухо отозвалась где-то глубже и начала стихать.

Что-то поднялось вверх. Горькое. Тёплое. Вышло наружу коротким, вязким толчком — и сразу стало легче.

Тяжесть расползлась, растворилась. Жжение ушло, будто его и не было. Внутри снова стало ровно, привычно, глухо.

Оно ещё немного подёргалось — по инерции, по памяти — и снова замерло.

Сон сомкнулся быстро. Глубоко. Как будто ничего и не происходило.

Всё продолжилось, как и было до…

°°°

Маленький Як-40 трясло так, словно небесная канцелярия решила сделать из него коктейль. Самолёт проваливался в воздушные ямы с глухим уханьем, от которого желудок подпрыгивал к горлу, а старая обшивка скрипела, жалуясь на судьбу.

Софья прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу иллюминатора. «Только бы не угробили этюдник», — мелькнула тревожная мысль. Там, в багаже, лежал её главный инструмент. Набор дефицитных ленинградских красок, кисти из колонка, холсты. Софья заканчивала знаменитую одесскую «Грековку», факультет станковой живописи. Самое престижное направление. Через полгода защита диплома, и ей нужно было что-то особенное. Весь курс, как сговорившись, писал порт, рыбаков или Привоз. Софье же хотелось масштаба, строгой вертикали и холодного света. Ей нужны были горы.

В кармане пальто лежала путёвка в военный санаторий на Красной Поляне. Досталась она ей с боем. Сначала Софья неделю ныла матери, что без натуры в горах она завалит диплом. Потом мама, включив «тяжелую артиллерию», пилила мужа. Отчим, профессор и декан филфака ОГУ, сдался на третьи сутки. Он поднял трубку и позвонил своему школьному другу Грише, с которым когда-то сидел за одной партой, а теперь тот носил лампасы на брюках и сидел в штабе 5-й Воздушной Армии на Фонтане. — Неделя, Аркаша, это всё, что могу, — прогудел тогда генерал в трубку. — Санаторий ведомственный, закрытый. Но для твоей дочки выпишу «курсовку».

— Софья, ты должна понимать, куда едешь, — внушал ей отчим перед вылетом, вручая заветный бланк. — Там сейчас сборы у олимпийской сборной, там лётная элита отдыхает. Люди серьезные, героические. Мама при этих словах многозначительно поправила прическу, явно намекая, что «героический лётчик» — это не только натура для этюда, но и неплохая партия.

Софья улыбнулась своему отражению в темном стекле иллюминатора. «Героические люди. Элита». В голове непрошенно, но очень ярко всплыл образ Стасика — натурщика, которого они рисовали в прошлом месяце. Официально, в классах училища, Стасик позировал в плавках — скучный, зажатый, похожий на учебное пособие. А потом, скинувшись по трёшке, девчонки уговорили его попозировать «для души» на чердаке-мезонине у Ленки. Уже без плавок.

Софья вспомнила тот пыльный, пахнущий терпентином полумрак и момент, когда Стасик сбросил халат. В училище их заставляли часами копировать гипсовые слепки Давида и Аполлона. Преподаватели твердили о «золотом сечении» и гармонии. У античных героев всё было... скажем так, очень скромно и аккуратно. У Стасика всё было иначе. Вопреки античным канонам, природа там явно не поскупилась. Софья помнила, как у неё перехватило дыхание. И дело было вовсе не в художественной оценке пропорций. Она с ужасом и тайным восторгом чувствовала тогда, как при взгляде на эту «убедительную натуру» внутри, где-то внизу живота, начинают порхать бабочки. Это было совсем не то чувство, которое испытываешь к гипсовому Аполлону.

«Интересно, — подумала она сейчас, глядя на крыло самолета, врезающееся в тучу. — А у этих спортсменов и военных... у них тоже всё как у Стасика? Или они как статуи?» Ей вдруг стало жарко. Очень хотелось, чтобы отчим оказался прав, и санаторий был полон настоящих, живых мужчин, от одного взгляда на которых забываешь про композицию и перспективу.

— Уважаемые пассажиры, — прохрипел динамик, сбивая наваждение. — Наш самолет приступает к снижению в аэропорту города Адлер. Температура за бортом плюс два градуса, дождь со снегом.

Софья вздохнула. Мечты разбились о сводку погоды. «Плюс два. Здравствуй, юг». Она плотнее закуталась в шарф. Соседка, полная дама, испуганно перекрестилась на очередном толчке. — Ой, мамочки, — прошептала она. — Хоть бы долетели. — Долетим, — тихо сказала Софья. Внизу, в разрыве туч, блеснуло море. Стальное, тяжелое, как свинец. «Ладно, — решила она. — Даже если не найду своего героя, то хоть напишу шедевр».

Турбины Як-40 взвыли на высокой ноте перед последним разворотом к парковке и затихли. Самолёт качнуло, когда он неуклюже зарулил на стоянку. Сзади, из-под хвоста «Окурка», с лязгом вывалился трап.

В салон ворвался сырой, холодный воздух. Пассажиры повскакивали с мест, создавая затор. Софья первым делом притянула к себе этюдник, ощупала углы, проверила замки. — Цел, — выдохнула она. Это было главное. Подхватив свою драгоценную ношу, она вместе с толпой спустилась на бетон, набилась в душный перронный автобус-прицеп, который медленно довез их до терминала.

Как только она вышла на площадь перед аэропортом, настроение упало ниже нуля. От остановки, фыркая сизым дымом, отчаливал старенький «ЛАЗ». Табличка на заднем стекле была залеплена грязью, но Софья успела разобрать: «...АЯ ПОЛЯНА». Автобус мигнул габаритами и растворился в сумерках. Софья метнулась в здание, к стеклянной будке справочной. — Скажите, следующий на Поляну когда? Женщина за стеклом, не отрываясь от кроссворда, буркнула: — Ушёл. Только что хвост показал. Этот был последний. — Как последний?! — ужаснулась Софья. — А… проходящий? Хоть какой-нибудь? — Девушка, девятый час, — лениво махнула рукой тетка, даже не глянув на неё. — База спит. Следующий рейсовый только завтра утром. В семь сорок. — В семь утра?! — голос Софьи дрогнул. — А как-то быстрее? Нам… мне сегодня надо! — Ну, если надо… — тетка зевнула. — Езжайте на автовокзал, — лениво махнув рукой. — Тут недалеко, километра три-четыре. Там маршрутки чаще ходят. Вон, автобус двести третий идет, или пешком, если гулять любите.

Софья вышла на улицу. Погода шептала: «Умри от тоски». Мокрый снег вперемешку с дождем, пальмы в белых шапках — сюрреализм чистой воды. И тут же её взяли в оборот. Трое «бомбил» возникли из тумана, как стервятники. Первый, смуглый, в огромной кепке-«аэродроме», преградил путь: — Красавица, куда едем? Поляна? Садись, домчу как ветер! Машина — зверь! — Сколько? — сухо спросила Софья, уже зная, что сейчас будет цирк. — Семьдесят рублей! — выпалил он, даже не моргнув. — Гололёд, ночь, серпантин... Я жизнью рискую! Софья чуть не поперхнулась. Семьдесят?! Это полторы её стипендии. Второй, толстый, замотанный в мохеровый шарф по самый нос, толкнул коллегу плечом: — Слушай, не пугай девушку. Какая семдесят? — Он повернулся к Софье, расплываясь в масляной улыбке. — Полтинник, дорогая. «Волга», печка греет, музыка играет! — Мужики, имейте совесть, студентка же, — вмешался третий, русый, с мятым лицом. — Девушка, иди ко мне. За сорок отвезу. Считай, даром.

Софья смотрела на них как на сумасшедших. Деньги у неё были — папа всучил сотню «на карманные расходы», плюс свои сбережения. Но отдать сорок рублей (40 рублей!) за сорок километров? — Ага, я дома за эти деньги катер могу снять и кататься вдоль побережья полдня, подумалось ей. В ней проснулась не жадность, а принцип. Знаменитый одесский принцип: «Я не лох, чтобы вы меня так имели». — За сорок? — переспросила она, прищурившись. — А лицо у вас не треснет? Государственная цена три рубля на автобусе. На «рафике» — десятка с человека. — Так то автобус! — захохотал «Кепка». — А то такси! Индивидуальный подход! — Десять рублей, — отрезала Софья. — И ни копейкой больше. Бомбилы переглянулись и дружно заржали. — За десятку я тебе только дверь подержу, — фыркнул Славянин, теряя маску доброты. — Иди, девочка. Вон остановка, жди своего автобуса. Как раз к утру доедешь.

Софья гордо вскинула подбородок, перехватила потяжелевший чемодан и развернулась. — И доеду! Она зашагала прочь, к остановке городского транспорта. Пусть душно, пусть с пересадками, но кормить этих рвачей она не собиралась.

°°°

В купе пахло пыльным сукном, вареной курицей и чужими ногами. Запах был густым, плотным, хоть ножом его режь — классический аромат поезда дальнего следования, который уже двое суток ползет через всю страну на юг.

Егор лежал на верхней полке, уставившись в нависающий серый пластик потолка. Тудук-тудук. Тудук-тудук. Ритм колес вбивал в виски одну и ту же мысль, от которой не было спасения ни в Ленинграде, ни здесь, под Ростовом.

Снизу, с боковой полки, доносился мощный, раскатистый храп. Там спал какой-то отставник, счастливый человек. Накатил двести грамм, закусил огурцом — и нет проблем. Егор ему завидовал. У самого Егора внутри была звенящая, натянутая пустота. Старший лейтенант медицинской службы Егор Волков. Двадцать семь лет. Без пяти минут кандидат наук. Специалист по экстремальной психологии и реабилитации лётного состава. И рогоносец.

Он поморщился и повернулся к стенке. Холодное стекло вибрировало, передавая дрожь состава прямо в череп. Перед глазами снова всплыла та картинка. Прихожая их ленинградской квартиры. Чужие ботинки — растоптанные, грязные, сорок третьего размера. И её бежевый плащ, небрежно брошенный поверх кожаной куртки этого... Сначала он замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Первая мысль — глупая, спасительная: «Брат приехал? Сосед зашел починить кран?».

Он не стал разуваться. Прошел по коридору тихо, по-хозяйски, но внутри всё сжалось в ледяной комок. Дверь в спальню была приоткрыта на ладонь. Оттуда тянуло душным теплом. И звуки. Сначала — ритмичный, натужный скрип старого дивана. Потом — тяжелое, сбитое дыхание. И, наконец, её голос. Тихий, гортанный стон, переходящий в вскрик. Тот самый звук, который, как думал Егор, принадлежал только ему. Диагноз был окончательным. Ошибки быть не могло. Он не ворвался внутрь. Не стал орать. Просто стоял секунду, слушая, как рушится его мир. Потом развернулся, дошел до тумбочки в прихожей и аккуратно положил ключи. Металл звякнул о дерево — громко, отчетливо. В спальне затихли. Егор открыл дверь и вышел на лестницу, аккуратно прикрыв замок.

«Надо было морду набить, — лениво подумал он сейчас, глядя в темноту купе. — Эмоциональная разрядка. Выплеск кортизола. А я, как на вскрытии: зафиксировал время смерти и ушел мыть руки».

Теперь он ехал в Красную Поляну. В санаторий МО. Официально — писать диссертацию. Материал для работы там был уникальный, штучный. В ведомственный санаторий на реабилитацию свозили не просто уставших полковников и генералов, а людей, побывавших за гранью человеческих возможностей. Это была "сборная солянка" экстремалов: военные лётчики после аварийного катапультирования, которым нужно было лечить не столько компрессионные переломы, сколько “страх перед небом”, подводники после тяжелых, полугодовых "автономок", с трудом привыкающие к открытому пространству. Здесь же, на высокогорной базе, восстанавливались и гражданские "сверхлюди" — элита советского спорта, члены олимпийских сборных. Горнолыжники, бобслеисты, борцы — те, кто сломался физически или перегорел морально перед важными стартами. Егору предстояло работать именно с этой группой: изучать, как мозг блокирует травмирующие воспоминания и искать способы перезапустить когнитивные реакции, чтобы вернуть человека в строй.Неофициально — зализывать раны. Начальник кафедры увидел, что старлея штормит, теряется концентрация, и отправил его в "командировку" в горы. — Ничего, — прошептал он. — Горы лечат. Гипоксия, нагрузки, режим.

За окном пронеслись редкие огни какого-то полустанка. Поезд замедлял ход. Где-то впереди, сквозь черноту ночи и ледяной дождь, уже угадывалось море. Егор сел, свесив ноги. Потёр лицо ладонями, пытаясь согнать липкую усталость. Руки не дрожали. Руки у него никогда не дрожали — профессиональная черта. А вот душа... душу, казалось, выскребли скальпелем без наркоза. Скоро станция. Хотелось выйти и вдохнуть глоток свежего воздуха.

— Граждане пассажиры! Санитарная зона! Подъезжаем! Бельё сдаём, матрасы скатываем!

Голос проводницы, визгливый и безапелляционный, ворвался в полудрему купе вместе с грохотом отодвинутой двери. Следом в спертый воздух ворвался густой, кислый запах из тамбура — смесь хлорки, табачного дыма и переполненного вокзального туалета.

Егор сел на полке, свесив ноги. Голова была тяжелой, словно набитой ватой.

Поезд, этот бесконечный зеленый гусеничный червь, наконец-то замедлял ход. Пассажирский «Ленинград — Адлер». Не фирменный, не скорый, а обычный «скотовоз», кланяющийся каждому столбу. В кассе военного коменданта предлагали подождать сутки до «Рицы», но Егору было всё равно. Ему нужно было движение, любой ценой, лишь бы подальше от питерской квартиры, где на тумбочке остались лежать ключи.

Внизу разворачивалась бытовая драма.

— Ба, ну дай попить! — ныла девочка лет шести, светловолосая, с растрепанными косичками. Она сидела на краю полки и с остервенением дергала за ногу одноглазую куклу. — Я пить хочу!

— Терпи, — шипела на неё бабка, грузная женщина в вязаной кофте, лицо которой лоснилось от пота. — Санитарная зона, титан закрыли. Я тебе говорила час назад: попей! А ты что?

— А я тогда не хотела-а-а! — затянула внучка на ультразвуке.

— Не ной! — Бабка дернула её за руку, пытаясь стащить с полки скомканную простыню. — Встань, говорю! Дай бельё собрать! Весь мозг мне выела за дорогу, наказание...

Егор смотрел на них сверху вниз без раздражения. С профессиональным интересом.

«Гиподинамия, сенсорная депривация, легкая гипоксия, — машинально отмечал он симптомы. — У ребенка истощение нервной системы, у бабушки — гипертонический криз на подходе».

Люди в замкнутом пространстве быстро теряют человеческий облик.

Сосед-отставник, кряхтя, пытался найти под столом свои тапочки. От него густо несло перегаром и несвежими носками.

— Приехали, что ли? — хрипло спросил он, обращаясь в пустоту. — Ох, голова... Командир, — он поднял мутные глаза на Егора, — у тебя цитрамона не найдется? Или рассолу?

— Нет, — сухо ответил Егор. Он спрыгнул на пол, ловко увернувшись от локтя бабки.

Сдернул свое казенное, влажное на ощупь бельё. Серые штампы «Окт.ЖД» на простыне выглядели как тюремные печати. Скатал матрас в рулон. Движения были четкими, экономными.

— Ба, кукла упала! — взвизгнула девочка, ныряя под стол.

— Да оставь ты её! — рявкнула бабка, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Господи, за что мне это... Вставай, кому говорю! Сейчас выходить! Шапку надень, там продует!

— Не буду шапку! Там юг!

— Там тебе не Африка!

Поезд дернулся, лязгнули сцепки. За окном, в чернильной темноте, поплыли желтые пятна фонарей, какие-то пакгаузы, цистерны. Адлер. Конечная.

Егор накинул куртку, подхватил спортивную сумку — весь его багаж на ближайший месяц.

Выходить в этот гвалт не хотелось. Но оставаться здесь, в душном купе, пропитанном запахом чужой склоки и перегара, было еще хуже.

Вагон качнуло в последний раз, и он замер с протяжным скрипом тормозных колодок.

Егор первым шагнул в коридор, где уже толпились пассажиры с баулами, блокируя проход.

«Выбрался, — подумал он. — Первый этап пройден».

Адлерский перрон встретил Егора запахом мокрого угля и креозота. Югом здесь и не пахло — скорее, сырым питерским ноябрем, который по ошибке занесло в субтропики.

Он спрыгнул с подножки, закинул сумку на плечо и двинулся сквозь толпу. Вокруг суетились встречающие, кто-то тащил ящики с мандаринами, кто-то орал: «Галя! Галя, мы здесь!». Егор шел сквозь этот хаос как ледокол. На привокзальной площади сценарий повторился один в один. Только вместо пальм здесь мокли под дождем кипарисы, похожие на траурные веники.

У стоянки автобусов было пусто. Расписание за стеклом, покрытым каплями, безжалостно сообщало: последний прямой рейс на Красную Поляну ушел полчаса назад. — Командир! — тут же нарисовался рядом мужик в кожаной куртке, поигрывая ключами. — На Поляну? Опоздал ты на автобус. Давай довезу. «Волга», тепло, быстро. Егор остановился, смерил его взглядом. — Цена? — Полтинник. Егор усмехнулся. Пятьдесят рублей. Половина лейтенантского оклада за сорок километров пути. — Свободен, — бросил он коротко, не сбавляя шага. — Э, слышь! — обиделся водила. — Ты дешевле не найдешь! Ночь на дворе! — Найду.

Егор знал, что в пятистах метрах отсюда, за углом, находится старый автовокзал. Туда заходят проходящие автобусы и маршрутки, которые собирают остатки пассажиров с аэропорта и вокзала. Он поднял воротник куртки и шагнул под дождь. Через десять минут он уже стоял под козырьком автостанции. Здесь было людно, накурено и тревожно. Горела тусклая лампочка, вокруг которой вился рой мошкары, чудом выжившей в этом холоде.

Желудок, несмотря на стресс, требовал своего. Организм, как тупая биологическая машина, хотел топлива. Егор подошел к круглосуточному ларьку, от которого пахло пережаренным маслом и несбывшимися надеждами. — Кофе и беляш, — бросил он в окошко. Продавщица, зевая, сунула ему граненый стакан с мутной коричневой жижей и промасленный кусок серой бумаги, который обжигал пальцы. Кофе оказался тем самым, знаменитым советским «Колосом» — ячменным напитком, который кофе видел только по телевизору. Егор сделал глоток, скривился, но проглотил. Горячо — и ладно.

Он вгрызся в беляш. Тесто было резиновым, жир тут же брызнул на подбородок. Мяса не наблюдалось. Егор мрачно усмехнулся, вспомнив бородатый анекдот. Мужик в ресторане кусает пирожок. Тесто. Кусает второй раз. Опять тесто. Зовет официанта: «Послушайте, я заказывал с мясом, а тут одно тесто!». А тот ему невозмутимо: «Так вы еще не докусили». Мужик делает огромный «кусь», полпирога во рту, в руке горбушка. Опять орет: «Где мясо?!». А официант вздыхает: «Эх, гражданин... А теперь вы его уже перекусили».

— Похоже, я своё мясо тоже перекусил, — пробормотал Егор, дожёвывая жирное тесто с луком. — Здравствуй, гастрит. Давно не виделись. Он вытер руки бумажкой, скомкал её и швырнул в урну. Пора было выдвигаться на позицию.

2.

На площадке автовокзала, под одиноким фонарем, уже собиралась жизнь. Сам вокзал давно уснул. Окна касс темнели пустыми глазницами, железные ставни киосков были опущены и заперты на висячие замки. Под козырьком, где днём толпились пассажиры, теперь валялись только мокрые газеты и раздавленные окурки. Лужи на асфальте отражали мутный свет фонаря, единственного на всю площадь. Пахло мокрым бетоном и чем-то кислым — то ли подгнившими фруктами из ближайшего ларька, то ли просто сточной водой.

Главным героем здесь был микроавтобус «РАФ» — желтая «Латвия» с открытой боковой дверью. Машина дрожала от работающего двигателя, а из салона на всю площадь неслась музыка. «...Белые розы, белые розы, беззащитны шипы...» Голос Шатунова, жалобный, приторно-сладкий, висел в сыром воздухе как липкий туман.

Дождь сеялся мелко, противно. Морось. Оседал на лице холодной плёнкой. Егор не вытирался. Ему было всё равно.

Он смотрел на мокрый асфальт, на жёлтые пятна фонарей, размазанные в лужах, и ловил себя на том, что ни о чём не думает. Совсем. Голова была пустой, как выпотрошенная консервная банка. Там, внутри, ещё недавно что-то было — злость, боль, обида, — но сейчас осталась только жестяная пустота. Края острые, если тронуть — порежешься. Поэтому лучше не трогать.

У капота курил водитель — молодой армянин, одетый по последнему писку адлерской моды. На голове — огромная кепка-«аэродром». Ноги обтянуты в джинсы-«варёнки», сине-белые, как плесень. А поверх свитера — потертая, но настоящая лётная кожаная куртка, «шевретка». Явно выменял у кого-то из техников или летчиков за ящик коньяка.

Егор поморщился. От этой музыки, от этого надрывного сиротского вокала у него внутри скрутило спазм. Не от отвращения, а от какой-то физической боли. Эта дешевая романтика била по нервам сильнее, чем тишина. «...Что с вами сделал снег и морозы...» Ему захотелось подойти и вырубить магнитофон. Или водителя. Но он сдержался. Включил режим «холодная голова». Егор подошел к маршрутке, стараясь не слушать текст песни, и занял стратегическое место у колонны, откуда просматривался подход к площади. Если кто-то еще приедет на этот «праздник жизни», он их увидит первым.

Первой на штурм пошла тяжелая артиллерия. Из темноты выплыла грузная женщина лет шестидесяти — настоящий ледокол, обвешанный клетчатыми баулами. — Э-э, мать! — возмутился водитель-модник, отлепившись от капота и поправляя свою кепку-аэродром. — Куда столько прёшь, а? Это маршрутка или грузовой Ил-76? Места нет, багажник маленький!

Бабка остановилась, поставила сумки на мокрый асфальт (внутри мелодично звякнуло стекло) и уперла руки в боки. — Ара, зачем кричишь на пожилую женщину? — прогудела она с густым, как мед, акцентом. — «Места нет»... Для хорошего человека место всегда есть! Она шагнула к нему ближе, щурясь под светом фонаря: — Ты чей будешь, сынок? Ашота племянник, что ли? С Вардане? Водитель осекся. Наглость с него слетела мгновенно, включился генетический код уважения к старшим. — Нет, я Самвел, Самвела сын, — буркнул он, уже не так уверенно. — Самвела? Который автосервис держит? — Ну. — Вай ме! — всплеснула руками бабка. — Так я твоего отца знаю, он у меня аджику брал на свадьбу дочери! А ты мне тут про «места нет» рассказываешь! Постыдился бы, а!

Водитель вздохнул, поняв, что проиграл этот бой еще до начала. — Ладно, ма-джан, не шуми, — он махнул рукой. — Давай свои сумки. Только аккуратно, у меня там сабвуфер стоит. — Сам ты сабвуфер, — беззлобно огрызнулась бабка, передавая ему баулы. — Осторожно ставь! Там лекарство для души. Разобьешь — отец тебе уши оторвет, я прослежу.

Она полезла в салон, кряхтя и занимая собой сразу полтора места на заднем диване. — И музыку потише сделай, голова болит от твоего «Ласкового мая», — скомандовала она уже изнутри. — Лучше бы дудук включил, позорник.

Водитель только закатил глаза, но звук чуть убавил. Против Тёти Седы не попрёшь.

Следом за Бабкой нарисовалась «сладкая парочка». Мужик — классический «хозяин жизни» раннего разлива. Лет тридцать пять, лицо сытое, с ранними залысинами на висках. Одет он был по самой последней моде: ярко-синий спортивный костюм с тремя полосками. Правда, при свете фонаря было видно, что «Adidas» — откровенно палёный, из той дешевой, скрипучей синтетики, которую шьют в подпольных цехах где-то на Молдаванке или в Ростове. Ткань лоснилась, как клеенка. Зато поверх этого «адидаса» была по-барски, нараспашку, наброшена дорогая рыжая дубленка.