Запах ванильной жвачки

ПРОЛОГ

Вот что я помню о дне, когда умерла моя дочь: запах ванильной жвачки.

Медсестра жевала её, пока держала мою руку. Чавк. Чавк. Чавк. Метроном, отсчитывающий секунды до конца. А я лежала в луже собственной крови и

думала: почему ваниль? Почему не что-то другое? Почему мой мозг выбрал

запомнить именно это – а не лицо дочери, которую мне дали подержать на

четыре минуты, прежде чем забрали навсегда?

Четыре минуты. Вся её жизнь.

Её звали Элис. Двадцать восемь недель. Размером с баклажан – так писали в

приложении для беременных. Я удалила его той же ночью.

Врачи говорили – стресс. Отслойка плаценты. «Вы не виноваты».

Враньё.

Я знала, чей стресс. Чьи измены. Чьё лицо должна ненавидеть в три часа ночи, когда потолок давит на грудь.

Но это – другая часть истории. Та, где я расскажу про мужа, который любил меня

так красиво, что я не заметила, как это меня убивает. Про падение – такое

глубокое, что я забыла, как выглядит свет. Про женщину по имени Виктория, которая умирала от рака и научила меня жить.

Про город, который сломал меня.

И про то, как я сломала его в ответ.

Меня зовут Эми. Мне было девятнадцать, когда я приехала в Нью-Йорк с двумя

чемоданами и верой в то, что мечты сбываются.

Мне тридцать пять сейчас. Вера – умерла. Я – нет.

И это, оказывается, уже история.

Глава 1

«Некоторые люди входят в твою жизнь как благословение. Другие – как

урок. А некоторые – как пуля, которая застревает внутри навсегда». Ten Parmon

Хотите знать, как пахнет момент, когда твоя жизнь ломается пополам?

Кровью. Больничной хлоркой. И почему-то – ванилью, потому что медсестра, которая держала мою руку, пока я теряла ребёнка, жевала ванильную жвачку.

Но это – конец истории. А вы хотите услышать начало, да? Хотите знать, как

хорошая девочка из Айдахо оказалась в родильном отделении Нью-Йоркской

больницы, истекая кровью и надеждой одновременно?

Ладно.

Расскажу.

Только не говорите потом, что я не предупреждала.

Всё началось с запаха мусора.

Август. Нью-Йорк. Выход из Penn Station – и в лицо бьёт волна горячего воздуха, пропитанного гниющими отходами, человеческим потом и несбывшимися

мечтами миллионов идиотов, которые до меня приезжали сюда с глазами, полными звёзд.

Мне было девятнадцать. У меня было два чемодана, рюкзак с дыркой на дне и

грантовое письмо, которое я прижимала к груди, как гребаную библию.

Грантовое письмо. Пропуск в другую жизнь. Доказательство, что я – не просто

очередная неудачница из города, название которого половина американцев не

может найти на карте.

«Айдахо? Это где картошка, да?»

Да, сука. Где картошка. Где моя мать работает по двенадцать часов за копейки в

стоматологии, улыбаясь людям, у которых зубы стоят дороже нашей машины. Где

мой отец – призрак, появляющийся раз в год в виде открытки с оленями и

надписью «С Рождеством, дочка!», как будто этого достаточно. Как будто

восклицательный знак может заменить восемнадцать лет отсутствия.

Но я выбралась. Я стою здесь, в этом вонючем, прекрасном, ужасающем городе —

и я. Выбралась.

Помню, как думала: вот оно. Начало всего.

Какая же я была дура.

Общежитие Колумбийского университета воняло хлоркой и карри. Комната – два

на три метра. Койка. Стол. Окно с видом на кирпичную стену.

Я села на голый матрас и уставилась на эту стену.

Кирпичи. Рыжие, потрескавшиеся, уродливые. Вот тебе, Эми, окно в будущее. Вот

твой горизонт возможностей. Любуйся.

Соседки по этажу были именно такими, какими должны были быть.

Дженнифер – блондинка из Коннектикута с ногтями цвета «розовый оргазм» и

голосом, от которого хотелось воткнуть вилку себе в ухо. Патрисия – брюнетка из

Бостона, чья семья «обожает Кейп-Код летом», и да, она произносила это так, будто я должна была упасть в обморок от зависти. Мэдисон – рыжая из Верхнего

Ист-Сайда, для которой Колумбия была «семейной традицией».

Три девочки, которые никогда в жизни не задумывались о том, откуда берутся

деньги на учёбу. Для которых грант – это что-то, что получают бедные люди. Для

которых я была – экзотикой. Зверьком в зоопарке.

– Айдахо? – Дженнифер наморщила свой идеальный носик. – Это где картошка, да?

– Да. Картошка. – Улыбка. Та самая, которую научилась носить ещё в средней

школе. – И много пустоты. Для размышлений.

Она не поняла сарказм. Они никогда не понимают.

Но знаете что? Плевать. Я приехала сюда не ради Дженнифер и её розовых ногтей.

Я приехала, чтобы стать кем-то. Кем угодно – только не Эми из Бойсе, чей

потолок – касса в супермаркете и муж, который будет трахать официантку за

углом.

Ха.

Мужа-изменщика я всё равно получила. Только не из бара на углу. Из

Коннектикута. С дипломом Лиги Плюща и глазами, в которых я видела свой

будущий дом.

Вселенная – та ещё сука.

Его звали Итан.

Нет. Стоп.

Давайте я расскажу по-другому.

Давайте я расскажу о том, как впервые в жизни почувствовала себя целой. Не

половинкой, ищущей вторую. Не пустотой, требующей заполнения. Целой.

А потом – как эта целостность разлетелась на осколки, которые я до сих пор

нахожу в себе. Острые, режущие изнутри.

Третья неделя сентября. Лекция по американской литературе XIX века.

Я опоздала, потому что этот гениальный университет спроектировал какой-то

садист, который ненавидел людей. Пятнадцать минут блужданий по коридорам, три неправильных поворота – и я влетела в аудиторию, красная, потная, с

глазами перепуганной лани.

Сто голов повернулись.

Профессор Маклафлин посмотрел так, будто я была тараканом на его завтраке.

– Присаживайтесь. Единственное место – третий ряд.

Единственное место было рядом с ним.

Он сидел, уткнувшись в телефон, с лёгкой усмешкой в углу губ. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято. Серый свитер, который стоил больше моего месячного

бюджета на еду. Ботинки – коричневые, кожаные, такие, в которых ходят люди, никогда не думающие о цене обуви.

Я плюхнулась рядом. Достала тетрадь. Ручка выскользнула из пальцев – потому

что, конечно, в этот момент мои руки решили превратиться в желе – и покатилась

по полу.

Остановилась у его ботинка.

Он поднял её. Протянул.

– Держи.

Одно слово.

Я подняла глаза – и мир остановился.

Карие глаза с зелёными крапинками. Такие, которые замечаешь, только если

смотришь слишком близко. Такие, в которых хочется утонуть.

Вот что я хочу, чтобы вы поняли: в тот момент я не влюбилась. Влюблённость —

это розовые бабочки и романтическая чушь из фильмов. То, что я почувствовала, было другим. Это было узнавание. Как будто часть меня – та, которую я не знала, что искала – вдруг нашлась.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что. – Улыбка. Короткая, небрежная. – Ты опоздала.

– Заблудилась.

– Бывает. – Вернулся к телефону.

И всё.

Никаких искр. Никакой музыки за кадром. Просто – ручка, улыбка, три слова.

Но я уже знала. Где-то глубоко, в той части себя, которая чувствует раньше, чем

понимает – я уже знала, что этот человек изменит всё.

И он изменил.

Только не так, как я надеялась.

Совсем не так.

После лекции он догнал меня в коридоре.

– Эй. Картошка.

Я обернулась.

– Что?

– Ты откуда? Акцент странный.

– Из Айдахо. И у меня нет акцента.

– Есть. Лёгкий. – Он шёл рядом, засунув руки в карманы. – Типа, не знаю, как

это описать. Провинциальный?

– Ты всегда так очаровываешь девушек?

– Только тех, которые роняют ручки мне под ноги. – Улыбка. Шире, чем раньше.

– Я Итан.

– Эми.

– Эми из Айдахо. Звучит как название кантри-песни.

– Или начало плохого анекдота.

Он рассмеялся. Громко, неожиданно – так смеются люди, которым редко бывает

по-настоящему смешно.

– Хочешь кофе?

Вот тут – если бы я была умной – я бы сказала: «Нет, спасибо, мне нужно в

библиотеку».

Но я не была умной. Я была голодной – в том смысле, который имела в виду

мама. Голодной до внимания, до признания, до того, чтобы кто-то посмотрел на

меня и увидел что-то большее, чем девочка из Бойсе.

– Хочу.

Два слога. Один выбор. И вся моя жизнь – в другом направлении.

Кофейня называлась «Joe's».

Дыра. Настоящая, классическая нью-йоркская дыра – с потёртыми столами, меню мелом на доске и баристой, который выглядел так, будто убил человека и не

собирается извиняться.

Итан заказал эспрессо. Я – капучино, потому что это было единственное слово, которое знала.

– Расскажи о себе, – сказал он, обхватив чашку обеими ладонями.

– Что именно?

– Всё. Откуда ты. Почему здесь. Чего хочешь от жизни.

Никто. Никогда. Не спрашивал меня так.

Не мама, которая слишком устала после работы. Не учителя, которым было

плевать. Не одноклассники, для которых я была невидимкой.

А он сидел напротив – этот красивый мальчик из Коннектикута – и смотрел так, будто мои ответы были самым важным в мире.

И я рассказала.

Про Бойсе. Про мать, которая работает на износ за гроши. Про отца-призрака с

его рождественскими открытками. Про библиотеку, которая была моим

убежищем. Про грант – три попытки, два отказа, одна победа. Про мечту стать

писателем.

– Писателем? – Он поднял бровь. – Серьёзно?

– Банально, да?

– Нет. – Пауза. Он смотрел так, будто видел сквозь меня. – Смело. Большинство

людей боятся хотеть чего-то по-настоящему.

– А ты? Чего ты боишься?

Вопрос вырвался сам. Дерзкий. Слишком личный для первого разговора.

Он не отвёл взгляд.

– Посредственности. Боюсь прожить жизнь, которая ничего не значит.

– Мрачно.

– Честно.

– Это одно и то же?

Улыбка.

– Мне нравится, как ты думаешь, Эми из Айдахо.

Вот тут я должна остановиться.

Потому что сейчас – с расстояния в годы, через призму всего, что случилось – я

вижу то, чего не видела тогда.

Он не спрашивал меня, чтобы узнать. Он спрашивал, чтобы казаться тем, кто

спрашивает. Это была техника – отработанная, отполированная до блеска.

Смотреть в глаза. Задавать глубокие вопросы. Слушать так, будто твои слова

меняют его жизнь.

Нарциссы – мастера первого акта.

Они знают, как быть идеальными. Как отражать тебя так, что ты видишь в них всё, что хочешь видеть. Как создавать ощущение, что вы – единственные два человека

в мире, которые по-настоящему понимают друг друга.

А потом – когда ты уже подсела, когда уже не можешь без этого взгляда, без этих

слов – они начинают забирать. По капле. По крупице. Пока от тебя не остаётся

ничего.

Но это я понимаю сейчас.

Тогда я просто сидела в дешёвой кофейне, смотрела в карие глаза с зелёными

крапинками и думала: вот он. Тот самый. Человек, ради которого приехала сюда.

Наивная, голодная, сломанная девочка, которая искала дом в чужих глазах.

Он это видел.

Он на это и рассчитывал.

***

Три недели.

Двадцать один день между первым кофе и первым поцелуем.

Он был везде. На лекциях – рядом, всегда рядом. В библиотеке – «случайно» за

соседним столом. В столовой – «случайно» в той же очереди.

Случайностей не существует. Это я тоже поняла потом.

Сообщения в два часа ночи:

«Ты спишь?»

«Нет».

«О чём думаешь?»

«О тебе».

Каждое сообщение – как доза. Маленькая, сладкая, смертельная. Я

подсаживалась, не замечая. Начинала ждать. Проверять телефон каждые пять

минут. Не спать, если он не писал. Не есть, если он не отвечал.

Это называется «love bombing» – бомбардировка любовью. Термин, который я

узнала через годы, от терапевта, за сто пятьдесят долларов в час.

Но тогда это называлось по-другому.

Это называлось – счастье.

Крыша Батлеровской библиотеки. Ночь. Звёзды – те, которые видны сквозь

городской смог.

Он привёл меня сюда по пожарной лестнице, потому что «там лучший вид».

Потому что он был тем типом парней, которые водят девушек на крыши. Которые

делают всё красиво, правильно, как в кино.

– Эми. – Его голос изменился. Стал ниже. Серьёзнее.

– Да?

– Я не могу о тебе не думать.

Сердце остановилось. Или ускорилось – не помню.

– Итан…

– Нет, послушай. – Он взял моё лицо в ладони. – Я не знаю, что это. Не знаю, что

ты со мной делаешь. Но я засыпаю – и думаю о тебе. Просыпаюсь – и думаю о

тебе. Весь день – только ты.

– Это…

– Можно тебя поцеловать?

Я могла сказать «нет». Могла отступить, подумать, включить голову вместо

гормонов.

Вместо этого – притянула его к себе.

Его губы пахли кофе и мятой. Руки – большие, тёплые – обхватили моё лицо так, будто я была чем-то хрупким, драгоценным.

Поцелуй был долгим. Медленным. Таким, после которого мир выглядит иначе.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, он смотрел на меня так, будто я была

чудом. Восьмым чудом света. Единственным, что имело значение.

– Господи, – выдохнул. – Где ты была всю мою жизнь?

– В Айдахо. Выращивала картошку.

Он рассмеялся – и поцеловал снова.

Вот что я хочу, чтобы вы запомнили.

В тот момент – на той крыше, под тем небом – я была абсолютно, безоговорочно

счастлива.

Это не ложь. Это не иллюзия, которую я создала задним числом. Это было

реально. Так реально, что до сих пор – через всё, что случилось – могу закрыть

глаза и почувствовать.

Его руки на моём лице. Его губы на моих губах. Ощущение, что наконец —

наконец – нашла место, где принадлежу.

И именно поэтому – то, что случилось потом – так больно.

Не потому что он оказался монстром. Монстров легче ненавидеть, легче

отпустить.

Он был человеком. Сломанным, испорченным, неспособным любить так, как

обещал – но человеком.

И часть его – та, которая целовала меня на крыше, которая смотрела так, будто я

была всем – эта часть была настоящей.

Просто её оказалось недостаточно.

Знаете, что самое страшное в токсичных отношениях?

Не удары. Не измены. Не ложь.

Самое страшное – моменты, когда всё хорошо.

Потому что именно они держат тебя. Именно они заставляют возвращаться, прощать, надеяться. Именно они шепчут: «Видишь? Он может быть таким. Он

был таким. Может стать таким снова».

И ты веришь.

Снова и снова веришь.

Пока не оказываешься на полу больничной палаты, истекая кровью и надеждой, и

медсестра с ванильной жвачкой держит твою руку, потому что держать больше

некому.

Но это – потом.

Сейчас – только крыша. Только поцелуй. Только ощущение, что жизнь

наконец-то начинается.

Последняя запись в моём дневнике за тот сентябрь:

«Я нашла его. Того самого. Того, кто смотрит на меня так, будто я – всё.

Будто без меня мир был бы неполным.

Может, так оно и есть. Может, некоторые люди рождены друг для друга.

Может, все эти годы одиночества были просто подготовкой к нему.

Я люблю его. Уже люблю, хотя знаю меньше месяца.

И он любит меня. Я вижу это в его глазах. Чувствую в его поцелуях.

Наконец-то – дома».

Бедная, глупая, сломанная девочка.

Она ещё не знает, что дом, который строит – на песке. Что человек, в которого

верит – не способен верить в кого-то, кроме себя. Что любовь, которую чувствует

– половина правды и половина голода, который тащила из Бойсе.

Она ещё не знает, что через два года будет лежать на полу больничной палаты, потеряв ребёнка, потеряв себя, потеряв всё – и единственное, что останется, это

запах ванильной жвачки и вопрос: «Как, чёрт возьми, я здесь оказалась?»

Но это – потом.

Сейчас – только начало.

И начала всегда красивые, правда?

Это концы – уродливые.

Глава 2

Вот что никто не рассказывает о любви: она похожа на героин.

Не в романтическом смысле – в буквальном. Тот же механизм. Первая доза —

эйфория, которой ты никогда раньше не чувствовала. Вторая – чуть меньше, но

всё ещё прекрасно. Третья – ты уже не ищешь кайфа, ты ищешь нормальное

состояние. А потом – ты просто пытаешься не умереть от ломки.

С Итаном было именно так.

Первые три месяца – передозировка счастьем. Мы были везде вместе. Лекции, библиотека, кофейни, его квартира – которая оказалась не комнатой в

общежитии, а целой fucking квартирой в Верхнем Вест-Сайде, потому что его

папа-юрист считал, что «мальчику нужно личное пространство для учёбы».

Личное пространство. Две спальни, гостиная с видом на Гудзон, кухня, которой

никто не пользовался.

Я стояла посреди этого великолепия в первый раз и чувствовала себя

самозванкой. Девочкой из Бойсе, которая каким-то образом проникла в мир, где

ей не место.

– Нравится? – спросил он, обнимая сзади.

– Это… много.

– Много – это хорошо или плохо?

– Не знаю.

Он развернул меня. Взял лицо в ладони – тот самый жест, от которого я каждый

раз теряла способность думать.

– Эми. Посмотри на меня.

Посмотрела.

– Мне плевать на эту квартиру. Плевать на деньги отца. Плевать на всё это

дерьмо. Единственное, что имеет значение – ты.

И я поверила.

Господи, как же я поверила.

Секс был на четвёртой неделе.

Его спальня, огромная кровать с серым бельём, свечи – потому что он был из тех

парней, которые зажигают свечи. Всё идеально. Всё правильно. Всё как в фильме.

Мои руки тряслись, когда он расстёгивал мою рубашку.

– Ты уверена? – спросил, замерев.

– Да.

– Эми. Посмотри на меня.

Посмотрела. Его глаза – в свете свечей они казались почти чёрными.

– Если ты не готова – скажи. Я подожду. Сколько угодно.

Он сказал правильные слова. Все правильные слова. И я – голодная, влюблённая, отчаянно ищущая доказательства, что он настоящий – притянула его ближе.

– Я готова.

Было больно.

Не физически – хотя и это тоже, первый раз всегда немного больно. Больно было

– открываться. Показывать себя – всю, без одежды, без масок, без той брони, которую носила всю жизнь.

Но он был нежным. Осторожным. Шептал на ухо, какая я красивая, какая

особенная, как долго он ждал кого-то вроде меня.

Потом – лежали в темноте, переплетённые. Его пальцы рисовали узоры на моей

спине.

– Эми.

– Ммм?

– Я люблю тебя.

Три слова. Первый раз.

Сердце взорвалось. Или остановилось. Или и то, и другое одновременно.

– Я тоже тебя люблю.

И это было правдой. Абсолютной, безоговорочной, сжигающей изнутри правдой.

Я любила его так, как можно любить только в девятнадцать лет. Без страховки.

Без запасного выхода. Всем, что у меня было.

Ошибка номер один.

Вот как выглядел мой мир следующие шесть месяцев: Понедельник – лекции вместе, обед вместе, вечер у него. Вторник – библиотека

вместе, ужин вместе, ночь у него. Среда – кофейня вместе, кино вместе, ночь у

него. Четверг, пятница, суббота, воскресенье – вместе, вместе, вместе, вместе.

Заметили паттерн?

Мой мир сузился до одного человека. Одного лица. Одного голоса.

Подруги? Какие подруги? Дженнифер с её розовыми ногтями? Я перестала с ней

общаться, потому что Итан сказал, что она «поверхностная». Патрисия с её

Кейп-Кодом? Перестала, потому что «снобка». Мэдисон? «Слишком много о себе

думает».

У него всегда были причины. Логичные, разумные причины, почему тот или иной

человек мне не подходит.

А я кивала. Соглашалась. Потому что он же умнее, опытнее, он видит людей

насквозь.

Ещё один термин, который я узнала от терапевта за сто пятьдесят долларов в час: изоляция. Классическая тактика. Отрезать жертву от всех, кто мог бы сказать

правду. Оставить одну, без поддержки, без сравнения, без возможности увидеть, что происходит.

Но тогда это называлось иначе.

Тогда это называлось – он хочет меня защитить.

Первый звоночек прозвенел в январе.

Вечеринка у его друга Маркуса – «просто небольшая тусовка, познакомишься с

ребятами». Квартира в Сохо, много людей, много алкоголя, много девушек, которые смотрели на Итана так, будто я была пустым местом.

Одна из них – Меган – была особенно настойчивой.

Высокая, худая, с волосами цвета воронова крыла и улыбкой, которая говорила:

«Я знаю что-то, чего не знаешь ты». Она повисла на его руке, смеялась над каждой

его шуткой, касалась плеча чаще, чем было необходимо.

Я стояла рядом с бокалом вина и чувствовала, как внутри поднимается что-то

тёмное, липкое.

Ревность? Наверное. Но не только.

Страх. Животный, иррациональный страх, что он увидит её – блестящую, уверенную, принадлежащую этому миру – и поймёт, что я не стою его времени.

– Итан, – Меган положила руку ему на грудь, – помнишь тот вечер в Хэмптонах?

У Вандербильтов?

– Смутно. – Он не убрал её руку.

– Мы тогда до утра сидели на пляже. Ты читал мне стихи. Это было так…

романтично.

Романтично. Она произнесла это слово, глядя прямо на меня.

– Итан, – сказала я, – можем поговорить?

Он посмотрел с лёгким раздражением, которого раньше никогда не видела.

– Сейчас?

– Да. Сейчас.

На кухне – полупустой, с бутылками и грязными стаканами – я спросила:

– Кто она?

– Кто?

– Меган.

– Подруга. – Пожал плечами. – Знакомы сто лет.

– Она вела себя так, будто вы были вместе.

– Потому что были. – Спокойно, как о погоде. – Год назад. Ничего серьёзного.

– Ты не говорил.

– Ты не спрашивала.

– Это не…

– Эми. – Он подошёл ближе, положил руки мне на плечи. – Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что у меня не было девушек до тебя? Были. Много. Но это —

прошлое. Ты – настоящее.

– Она трогала тебя.

– Она всех трогает. Это её стиль.

– Тебе понравилось.

Его лицо изменилось. Что-то промелькнуло в глазах – раздражение? гнев? – и

тут же исчезло.

– Эми, ты ведёшь себя параноидально.

Параноидально. Слово, которое он использовал впервые. Не последний раз.

– Я просто…

– Ты просто устраиваешь сцену на пустом месте. – Вздох. Тяжёлый, уставший. —

Я люблю тебя. Я с тобой. Меган – никто. Почему этого недостаточно?

Почему недостаточно.

Хороший вопрос. Вопрос, который заставлял чувствовать себя виноватой, неадекватной, той самой параноидальной психопаткой, которой он меня назвал.

– Прости, – сказала я.

– Всё хорошо. – Он поцеловал меня в лоб. – Просто доверяй мне, ладно?

– Ладно.

Вернулись к гостям. Меган всё ещё была там – улыбалась той же улыбкой, которая знала слишком много.

Я улыбнулась в ответ.

И проглотила всё, что хотела сказать.

Ошибка номер два.

Вот что происходит, когда ты глотаешь слова вместо того, чтобы их говорить: Они не исчезают. Они накапливаются. В горле, в груди, в животе – тяжёлые, гниющие, отравляющие изнутри.

После той вечеринки я стала замечать вещи.

Как он смотрит на других женщин – быстро, оценивающе, как будто сравнивает с

меню.

Как улыбается официанткам – той же улыбкой, которой улыбался мне в первые

дни.

Как его телефон всегда экраном вниз.

Как он выходит из комнаты, чтобы ответить на звонки.

Как говорит «друг», когда имеет в виду – «женщина».

Но каждый раз, когда я открывала рот, чтобы спросить – вспоминала его лицо на

той кухне. «Параноидально». «Сцена на пустом месте».

И глотала.

Снова и снова глотала.

Пока однажды не подавилась.

Март. Весна – та поддельная, нью-йоркская, когда один день плюс пятнадцать, а

следующий – снег.

Мы были вместе восемь месяцев. Жили фактически вместе – большая часть моих