Ланд Контри

Глава 4

Прошло три месяца. Три месяца, которые перевернули мой мир с ног на голову. Раньше мои покои были просто местом, где я спал и делал уроки. Теперь они стали центром вселенной, полной смеха, шепота зазубренных фраз и радостного хаоса.

Стол, заваленный свитками и книгами, теперь был поделен строго пополам. С одной стороны лежали мои сложные трактаты по истории и стратегии, с другой — аккуратные стопки с простыми азбуками и прописями Нейла. Сначала это было похоже на попытку научить котенка говорить. Он смотрел на закорючки букв с таким же недоумением, как я когда-то на звездные карты. Его пальцы, ловко умевшие вытащить кошелек из самого тугого кармана, отказывались правильно держать перо, пачкаясь в чернилах до локтей.

Но я не сдавался. И он — тоже. Мы сидели долгими вечерами, после официальных уроков с преподавателями, которые, к моему удивлению, с радостью взялись помочь «юному гостю его высочества». Я водил его рукой, выводя палочки и крючочки, терпеливо объясняя разницу между «А» и «О».

— Смо-три, — растягивал я слова, будто жуешь тягучую ириску. — Ко-ро-ва. По-ни-маешь? Это не просто набор звуков. Это слово. Оно значит большое рогатое животное, которое дает молоко!

Нейл хмурился, водил пальцем по строке и шептал, с невероятным усилием складывая слоги.

— Ко… ро… Ко-ро-… ва. Коро-ва! Корова! — И тогда его лицо озарялось такой ослепительной радостью открытия, что затмевало все золото в королевской казне. Он не читал — он разгадывал магические заклинания, и каждое разгаданное слово было его личной победой.

А потом настал тот день. Он сидел, высунув кончик языка от усердия, и старательно выводил что-то на чистом листе пергамента. Потом отодвинул его ко мне, весь красный от смущения и гордости. Там, криво, но с адским старанием, было выведено: «Н Е Й Л».

— Это я, — прошептал он, и в его глазах стояли слезы. Не от боли, а от чего-то совсем другого. В этот момент я понял, что значит подарить человеку целый мир. Мир, который для меня всегда был обыденностью.

Но мы не только учились. Мы жили! После занятий мы с визгом носились по саду, как самые обычные мальчишки. Мы играли в прятки за мраморными статуями предков, и я научил его своей коронной тактике — залезать на низко растущие ветви драконьего дуба и замирать, сливаясь с листьями. Мы строили хлипкие крепости из подушек в моей комнате и вели великие сражения, а потом валялись на ковре, задыхаясь от смеха.

Я показывал ему тайные места замка: потайные ходы за шторами, с которых открывался вид на тронный зал, и старый голубятню на заброшенной башне, откуда был виден весь город, как на ладони. Мы тайком пробирались на кухню, и повара, давно закрывавшие на это глаза, угощали нас теплыми, только что испеченными пирожками с мясом, от которых текло прямо по подбородку.

И самое удивительное — меня больше не тянуло сбежать. Все, что было там, за стенами — шумная площадь, ярмарочные представления, — вдруг стало казаться далеким и блеклым по сравнению с тем, что было здесь. Здесь был он. Мой друг. И его удивленный смех, когда он впервые попробовал засахаренные фрукты, его сосредоточенная морщинка на лбу во время чтения, его восторг при виде ночного неба через телескоп — это было самое настоящее приключение.

А Нейл… он ни разу не заикнулся о том, чтобы вернуться на улицу. Тот мир, холодный и голодный, казалось, стерся из его памяти, как плохие чернила с пергамента. Иногда, правда, по ночам он просыпался от кошмаров и тогда молча прижимался к моему плечу, и мы лежали так, слушая, как бьется его сердце, постепенно успокаиваясь. Но утром он снова улыбался. Он был здесь. Он был дома.

И я понял, что отец был не прав. Можно помочь не всем. Но помочь одному — это все равно, что зажечь одну звезду. И ее свет может осветить весь твой мир.

Воздух в бальном зале был густым и сладким, как мед. Он трепетал от тысячи огней хрустальных люстр, переливался на шелках и бархате платьев, звенел тихим перезвоном фарфора и серебра, смешивался с нежными переливами арфы и лютни. Это был день рождения мамы, и весь замок, казалось, вздохнул счастливо и замер в восхищении.

А я стоял у входа и сжимал руку Нейла. Его ладонь была холодной и липкой от волнения. На нем был новый камзол — темно-синий, под цвет ночного неба, с серебряным шитьем на манжетах. Он казался выше и стройнее в этой одежде, но в его глазах читался тот же испуганный зверек, которого я когда-то нашел в переулке. Он вжимал голову в плечи, словно ожидая, что его в любой момент схватят за шиворот и вышвырнут обратно в темноту.

— Ничего, — прошептал я ему, наклоняясь. — Просто иди за мной. Ни на кого не смотри. Смотри только на трон, где сидят мама с папой.

Мы сделали шаг вперед, и золотистый свет люстр упал на нас. Я чувствовал, как каждый мускул в его теле напрягся до предела. Он ждал. Ждал окрика, презрительного взгляда, шепота за спиной, указывающего пальца.

Но ничего не произошло.

Никто не указал на него. Никто не крикнул: «Вон отсюда, уличный сорванец!». Придворные, дамы в огромных платьях, важные чиновники в орденах — они расступались перед нами, кланялись мне, их взгляды скользили по Нейлу с легким, безразличным любопытством, как на нового пажа или юного родственника из дальней провинции. Они улыбались, кивали и отворачивались, погружаясь в свои беседы. Их равнодушие было… оглушительным. И для Нейла — божественным.

Он постепенно начал выдыхать. Его плечи расправились. Шаг стал увереннее. Он осмелился поднять глаза и обвести ими зал, и я видел, как в них отражаются тысячи огоньков, пляшущие в хрустале. Его губы были приоткрыты от немого восторга.

Мы подошли к трону. Мама, вся в жемчугах и улыбке, сияла, как само солнце. Она протянула мне руку для поцелуя.

— С днем рождения, мама! — сказал я громко и четко, а потом тише добавил: — Это Нейл.

Нейл замер, покраснел до корней волос и сделал такой неуклюжий, но трогательный поклон, какого его учили на уроках этикета.

Мама мягко улыбнулась ему, и в ее взгляде не было ни капли удивления или осуждения — лишь теплое, лучистое любопытство.

— Очень приятно, Нейл. Рада тебя видеть на моем празднике.

Отец, сидевший рядом, лишь кивнул со своим обычным невозмутимым видом, но я поймал его быстрый, оценивающий взгляд, скользнувший по новому камзолу Нейла. Молчаливое одобрение.

И потом началось самое волшебное. Мы отступили в сторону, и Нейл, окрыленный, наконец позволил себе смотреть. Он смотрел на все с жадностью первооткрывателя. На то, как кружатся в танце пары, и платья дам раскрываются, как огромные цветы. На слуг, ловко несущие подносы с изысканными яствами, от которых тянулись умопомрачительные ароматы. На самого шута, который жонглировал хрустальными шарами, ловящими и преломляющими свет.

Я видел, как он незаметно тянется к одному из крошечных пирожных, берет его пальцами, боясь уронить, и замирает с ним в руке, словно держит диковинную бабочку. Потом осторожно кладет в рот, и его глаза закрываются от блаженства. В этот момент он был не сиротой из переулка. Он был просто мальчиком на самом прекрасном празднике в его жизни.

Никто не указывал ему на дверь. Никто не бросал косых взглядов. Его присутствие здесь было естественным. Просто еще один гость. Просто еще один ребенок, пришедший поздравить королеву.

И я понял, что это — величайший подарок, который мы могли ему сделать в этот вечер. Не роскошь, не еда, не наряды. А это — чувство принадлежности. Чувство, что ты не чужой. Что тебе здесь рады просто потому, что ты здесь есть. И глядя на его сияющее, ошеломленное счастьем лицо, я почувствовал, что мое сердце готово разорваться от гордости и какой-то щемящей, прекрасной нежности. Это был ее день рождения, но самый главный подарок в этот вечер получил он.

Мы отступили в тень у высокой колонны, обвитой живыми цветами. Отсюда был виден весь зал как на ладони, но нас самих почти не замечали. Нейл, казалось, забыл, как дышать. Его глаза, широкие и сияющие, ловили каждое движение, каждый блик.

— Смотри, — прошептал я, указывая на центр зала, где пара танцоров выделывала особенно сложное па. — Это танец огненных драконов. Каждый поворот — это виток в небе.

Он кивнул, не отрывая взгляда. Его пальцы неосознанно повторяли движения танцоров, сжимаясь и разжимаясь в воздухе. Он был не просто наблюдателем; он был губкой, впитывающей каждую деталь этого волшебства.

Вдруг к нам подошел один из младших пажей, несший поднос с маленькими серебряными кубками, наполненными искристым яблочным сидром. Он почти автоматически протянул поднос сначала мне, потом — Нейлу. И это была не служба, не церемония. Это была простая, бытовая вежливость.

Нейл замер, уставившись на кубок, словно на него смотрела сама королева. Он колеблясь взглянул на меня.

— Можно? — его голос прозвучал как шелест листьев.

— Конечно, — улыбнулся я. — Это же праздник.

Он осторожно, двумя руками, как что-то хрупкое и бесконечно ценное, взял кубок. Сделал маленький глоток. Его глаза снова округлились от удивления — сидр щекотал язык пузырьками, было сладко и незнакомо.

— Нравится? — спросил я.

— Да, — выдохнул он, и на его губах появилась самая настоящая, безудержная улыбка. Первая такая улыбка за весь вечер. Не смущенная, не робкая, а чистая, детская радость.

В этот момент из толпы выделилась маленькая девочка лет семи — леди Элис, дочь герцога, вечно крутящаяся возле взрослых на всех праздниках. Она подбежала к нам, ее банты колыхались.

— Ты кто? — без всякого злого умысла, с простым детским любопытством, ткнула она пальчиком в Нейла. — Я тебя раньше не видела.

Нейл снова съежился, отступив на шаг за мою спину. Но леди Элис не отступала.

— Это Нейл, — сказал я, кладя руку ему на плечо, чувствуя, как он напряжен. — Мой гость.

— О! — Элис тут же потеряла к нему всякий интерес. — А ты пойдешь танцевать, ваше высочество? Все уже танцуют!

И она, схватив меня за руку, потянула в центр зала. Я засмеялся, позволил увлечь себя, но оглянулся на Нейла. Он стоял один, с кубком в руках, и смотрел мне вслед. И в его глазах я увидел не страх, а легкую грусть. Одиночество в самой гуще праздника. Я отпустил руку Элис.

— Подожди тут секунду.

Я вернулся к Нейлу.

— Пойдем со мной.

— Я не… я не умею, — он прошептал, и в его голосе снова зазвучал старый страх — страх сделать что-то не так, опозориться.

— Никто не ждет, что ты будешь танцевать как придворный мастер, — успокоил я его. — Просто смотри и повторяй. Или просто стой рядом. Но стоять здесь одному — скучно.

Я снова взял его за руку — уже теплую и не такую цепкую — и повел за собой. Мы не пошли в самую гущу танца, а встали с краю, где кружились другие дети и менее важные гости. Музыка была живой и веселой. Я начал притоптывать в такт, делать простые шаги, которые когда-то учил. Нейл сначала стоял как вкопанный, но потом, глядя на меня, на других, его плечи начали едва заметно покачиваться. Потом он начал переминаться с ноги на ногу. А потом, когда музыка зазвучала особенно заразительно, он неловко, но в самом настоящем ритме, сделал первый шаг. Потом второй.

Он не танцевал. Он двигался неуклюже, сбиваясь с такта. Но он улыбался. Широкая, счастливая, немного смущенная улыбка не сходила с его лица. Он поймал мой взгляд и фыркнул, когда его ноги почти полностью запутались.

В этот момент он был не сиротой, не уличным мальчишкой, не гостем. Он был просто ребенком на балу. И это было самым большим чудом из всех, что случились с ним в этом замке. Чудом нормальности, которое для него было дороже всех сокровищ мира.

Глава 5

Время во дворце течет иначе. Оно не бежит, как горный поток на улицах города, а плывет, как медленная, величавая река через наши сады. И я не заметил, как пролетело пять лет. Пять лет, которые стерли границы между «моим» и «нашим», превратив двух одиноких мальчишек в нечто большее, чем просто принц и его друг.

Мои покои давно перестали быть только моими. Второй письменный стол у окна, вечно заваленный фолиантами по естествознанию и механике, — это был стол Нейла. На полке рядом с моими моделями драконов стояли его собственные, склеенные с кропотливым терпением из простого дерева, но оттого не менее детальные и любимые. На спинке стула вечно висели два тренировочных костюма — мое, шелковое, с гербом, и его, из простой, но прочной ткани, которую он сам выбрал у портного.

Учеба перестала быть для него пыткой. Тот мальчик, который смотрел на буквы как на магические руны, исчез. Его место занял молодой человек с острым, пытливым умом, впитывавший знания с жадностью, которой позавидовали бы придворные мудрецы. Он все еще писал немного коряво, но его мысли были остры и точны. На уроках истории он мог часами спорить со мной о причинах падения Третьей империи, а на астрономии — без ошибки назвать все крупные созвездия северного полушария. Иногда я ловил на себе взгляд наших учителей — в нем читалось неподдельное уважение. Они видели не сироту, а блестящего ученика.

Но настоящая магия происходила не в библиотеках, а в тренировочном зале. Пахучем потом, деревом и сталью.

Помню его первые дни. Он был тощим, как тростинка, и его выбивало из равновесия дуновением ветра. Учитель фехтования, старый воин с лицом, изборожденным шрамами, смотрел на него скептически. Но я видел другое, я видел огонь в его глазах. Тот самый, дикий, голодный огонь выживания, который горел в нем в переулке. Только теперь его направили в нужное русло.

Он был быстрым, как гадюка, и упрямым, как осел. После тренировок он оставался один, отрабатывая удар за ударом, пока его руки не дрожали от усталости, а на ладонях не выступали кровавые мозоли. Я подходил к нему, молча протягивая кувшин с водой. Он кивал, его грудь ходила ходуном, и в его взгляде читалась не благодарность, а решимость. Соперничество, здоровое и яростное, стало нашим новым языком.

Прошли месяцы, прежде чем наши тренировочные мечи впервые встретились в по-настоящему равном спарринге. Не я — снисходящий учитель, а мы — два противника. Сталь звенела, отскакивая от стали. Он научился использовать свой небольшой рост и скорость, уворачиваясь от моих мощных атак и находя бреши в моей обороне. Он падал. Поднимался. Снова падал. И снова поднимался, стиснув зубы.

А потом пришло время для самого главного — обучения бою в истинной форме. На специально отведенной застекленной площадке, под присмотром дозорных, мы впервые расправили крылья. Вернее, расправил их я. Нейл же стоял рядом, сжав кулаки, его лицо было искажено не болью, а титаническим усилием воли. Он чувствовал зов плоти, чувствовал дракона внутри себя — того, что еще не мог вырваться наружу. Но он не сдавался. Он учился чувствовать мое превращение, учился предугадывать движения огромного тела, учился быть моими глазами на земле, когда я был в небе.

Мы разработали свою тактику, свой язык жестов и криков. Я — сила и мощь с воздуха, он — скорость и точность на земле. Мы были неразделимы. Мы были одним целым.

И среди всей этой учебы и тренировок оставалось место для простой, глупой мальчишеской радости. Мы по-прежнему тайком пробирались на кухню за пирожками. По-прежнему взбирались на ту самую башню, чтобы смотреть на звезды и болтать обо всем на свете. Его смех стал громким и уверенным, его улыбка — легкой и открытой. Он больше не прыгал от каждого незнакомого звука, не съеживался при виде важного чиновника.

Как-то раз, холодным вечером, мы сидели у камина в моей комнате. Я читал, он что-то чертил в своем блокноте — какую-то схему улучшения водяной мельницы, которую увидел в книге.

— Знаешь, — сказал он вдруг, не отрываясь от чертежа. — Я сегодня во сне видел тот переулок.

Я отложил книгу.

— И?

— И ничего, — он пожал плечами и посмотрел на меня. В его глазах горел не страх, а легкое недоумение. — Просто снилось. Как что-то давнее и нереальное. Как сказка, которую кто-то рассказал, но ты уже забыл, чем она закончилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.