И охотник вернулся с холмов

© М. Пастернак, текст и иллюстрации, 2021

© ООО «Издательство «Розовый жираф», 2022

Памяти Иры Скинтей – «Alb de Negru».

The Common Kingfisher (Alcedo atthis) also known as Eurasian Kingfisher or River Kingfisher, is a small sparrow-sized bird.

Обыкновенный зимородок (Alcedo atthis), также известный как евразийский зимородок или речной зимородок, – маленькая птичка размером с воробья.

В том, что дарит Калидон[1], где под кровом листвы я останусь,

Больше радости мне, чем во всех самоцветах индийских,

Больше, чем в золоте всем на брегах баснословного Тага,

Чем в сицилийских хлебах или лозах сладких Мефиды,

Иль в городах, обнесенных стеной, или в замках высоких,

Или в блеске одежд, что от тирского снадобья рдеют.

Не по душе мне ничто, коль оно из моих Калидонских

Рощ уведет меня прочь: их всего почитаю отрадней.

1 глава

Когда ветер гудит, и стонет бор,

И дождь шумит по земле,

Я слышу, как всадник во весь опор

проносится в мокрой мгле.

Вверху ни звезды, внизу – ни огня.

Куда он торопит и гонит коня?

Всю ночь холодный ветер трепал облетевшие вязы и платаны. Комната – шесть метров на три, мансардный этаж, окно смотрит в парк. Сквозит из всех щелей.

Несколько лет назад, во время школьных каникул, которые я проводил здесь, у Осборнов, я оклеил стену и часть косого потолка над кроватью постерами и всякими картинками. Сегодня я с радостью содрал бы большую часть. Все-таки вкусы у меня за это время сильно изменились. Оставил бы две-три. Ту, где Странник в тумане, например. Беда в том, что у меня нет времени этим заняться. Раньше я жил в Эдинбурге, а в Оксфорд приезжал отдыхать, а теперь все наоборот: живу и учусь в Оксфорде, а на каникулы отправляюсь домой в Эдинбург или в Троссакс. Все мои дни здесь, с утра до позднего вечера, заняты либо учебой и тренировками, либо еще чем-то связанным с университетом. Так что пусть моя конура пока остается такой, какая есть. Комната в мансарде была моей с самого детства, еще с тех времен, как домом владела бабушка Маргарет. Бабушка умерла шесть лет назад, а комната так и осталась за мной. Я бы, наверное, предпочел общежитие или съемную комнату, но родители оплачивают мой универ, и у меня бы язык не повернулся объяснять отцу, почему он должен раскошеливаться на место в общаге, когда можно бесплатно жить и кормиться у Осборнов. Я просил у него денег на книги, на планшет и новый ноут, но это другое: они нужны для учебы.

На некоторые вещи я стараюсь зарабатывать сам. Например, на табак. Курю я мало, в основном трубку, и редко, так что это не сложно. На поездки, если они не очень дорогие. На пабы, кафе и прочие мелкие радости. На вечеринки принято скидываться по два-три фунта, а это тоже деньги. На пафосные частные вечеринки, на которые собирают по сто фунтов с носа, я не хожу, но это меня вообще не парит. Это развлечение для детей богатых родителей.

Работа на заправке – три раза в неделю по четыре часа, в основном ночью, – приносит мне чуть меньше четырехсот фунтов в месяц. Иногда отец подкидывает денег на карманные расходы, я не отказываюсь. Дороже всего обходится Орден и экипировка. Но тут уж ничего не поделаешь. Гамбезон[2] в бугурте[3], если подумать, защищает не хуже, чем металлические доспехи, но когда-нибудь я и кольчугой обзаведусь.

Не так давно я вкалывал как сумасшедший, чтобы найти денег на одну штуку. Разносил пиццу, ночами торчал на заправке – это самая денежная из моих подработок. Дал несколько уроков латыни парню, которого надо было подтянуть. Работа – это, конечно, хорошо, хотя времени на нее уходит слишком много, в ущерб учебе. Поэтому пока что я с бензоколонкой завязал, не знаю, навсегда ли, посмотрим. А ученик ушел в свободное плавание, вроде как все у него наладилось. Но я сказал ему, чтобы, если что, обращался. Не такой уж я знаток латыни, просто учил ее в школе, поэтому и попал в «продвинутую» группу. Здесь никто не обязывает студентов-историков учить латынь, но все же знание древних языков приветствуется.

В этом году я стал учить древневаллийский. Это очень круто. Гэльский[4] нам преподавали еще в школе, и попутно я интересовался также и старым гэликом. Сейчас нет времени, приходится много заниматься, но когда получу бакалавра, то начну учить и другие кельтские языки.

К тому моменту, как учеба в школе подошла к концу и настало время решать, что делать дальше, я еще не слишком-то хорошо понимал, чего хочу от жизни. Вообще, послал документы в Оксфорд только потому, что этого хотели родители. Если бы я представлял себе свою жизнь как-то иначе, то мог бы с ними поспорить, но зачем? История – это то, что мне и впрямь было интересно, поэтому и выбрал ее среди других предметов.

Еще в старшей школе взял за правило: если я что-то делаю, то делаю это хорошо. Все равно, о чем речь – о работе, учебе или игре. Но много лет подряд заниматься тем, что тебе совсем не интересно, – этого я бы не выдержал. Сейчас, конечно, многое изменилось. Если бы меня теперь спросили, кем я хочу стать, я бы сразу ответил – кузнецом. Возможно, я реально когда-нибудь стану кузнецом.

Я вырос в Эдинбурге, там мой дом. В Эдинбурге тоже есть университет, ничуть не хуже, чем в Оксфорде. Почему я учусь здесь, в Англии? Да потому, что миссис Осборн сказала моему отцу, что оплатит половину моей учебы, если я поступлю в Оксфорд. Если бы я остался в Эдинбурге, платить пришлось бы отцу и деду. Но вы же знаете нас, шотландцев.

Отец спросил меня, что я об этом думаю. А что я могу думать? Если честно, мне хотелось уехать из дому. С шести до восемнадцати, целых двенадцать лет, я учился в Эдинбургской академии, в школе для мальчиков.

Школа для мальчиков специально придумана, чтобы к выпускному классу сделать из мальчика идиота. Спасибо, что меня не отдали в пансион. Дед, правда, уверял, что только пансион способен вырастить настоящего сурового мужчину, но отец с ним не согласился. Кто из них кого переупрямит, когда они оба упрутся лбами, вопрос открытый. Но и в этом деле тоже победили деньги: пансион намного дороже. Деду пришлось смириться, и если честно – я этому рад, особенно теперь. Насмотрелся я в Оксфорде на выпускников закрытых школ. Ну, мне с ними как-то не по дороге.

В мостовых Эдинбурга не осталось камня, который бы не участвовал в стирании подошв всех тех башмаков, что я успел сносить за свои почти два десятка лет. Я люблю этот город. Люблю пускать змея, стучать в теннис, гонять в футбол – или даже просто сидеть на Артуровом Троне[5] наверху, особенно в те дни, когда там нет туристов. Но мне хотелось уже попробовать какой-то совсем другой жизни. Я бы уехал в Америку, например, или в Норвегию, или даже в Китай или Бразилию. Или в Россию. Не скажу, что я так уж мечтал пожить с Осборнами. Тем более в Оксфорде, где я с детства знаю каждый дом и каждый угол. Но выбирать особо не приходилось.

Я сказал отцу, что не против учебы в Оксфорде. Выбрал колледж Святой Анны. Мои документы и мотивационное письмо с рассказом, почему же я так стремлюсь заниматься историей и именно в Оксфорде, комиссия приняла, что само по себе уже было немалой удачей. На собеседовании я немного трусил, что греха таить. Ответил не на все вопросы. Но все же меня взяли. Я тогда даже удивился.

Осборны славные люди. Отличная семья, мне с ними хорошо. К тому же у меня полно друзей в Оксфорде. Мэтт, он живет по соседству, на Парк-таун. И Крис, с которым я дрался в детстве, потому что он дразнил меня «каша-во-рту», а потом мы сдружились на футбольной почве. Год назад мы с ним еще встречались, чтобы постучать мячиком в парке или потрепаться о футболе, но осенью он уехал в Лондон, потому что нашел там себе работу.

Ну еще, конечно, есть Бармаглот. И другие друзья из моих однокурсников. И однокурсниц. Полтора года назад, когда я приехал сюда после школы для мальчиков, я совершенно ошалел. Прежде я и не подозревал, что девушки бывают такими сумасшедшими. Просто – ух. Да и парни тоже, особенно из закрытых частных школ. В жизни не видел таких отморозков. Что они творили в первый месяц учебы, я даже описывать не стану. Город стоит на месте только потому, что он каменный.

Чарли Бармаглот и Стивен Да-и-Нет – мои самые близкие друзья. Мы с Бармом учимся в одной группе, вместе ходим на футбол, на истфех[6], на собрания клуба «Орден». Стивен тоже изучает медиевистику[7], но в колледже Святой Магдалины. Познакомились мы в Языковом центре[8], а потом он пришел в ту же группу по истфеху, куда мы с Бармом ходили с прошлого января.

Мы много времени проводим друг с другом – и на занятиях, и на тренировках, и по вечерам, когда хочется немного расслабиться. Чаще всего в «Белом кролике», это отличный паб, здесь тусят геймеры, можно посидеть за пивом или колой, съесть пиццу, а можно в настолки поиграть. Иногда заходим в «Ягненок и флаг». Редко, потому как не самый дешевый паб. Но нам тут нравится. Здесь, кстати, бывал Толкин. Обычно Инклинги[9] предпочитали другой ресторан по соседству – «Орел и дитя», но, когда им доводилось вылакать там все пиво, они и сюда захаживали. Мы в «Орел и дитя» не ходим. Там всегда слишком много толкинутых туристов и чувствуешь себя как-то напряженно.

Впрочем, Оксфорд вообще город претенциозный. Его так и распирает от собственной крутизны. В детстве я на это не обращал внимания. Вообще не замечал, пока не стал тут учиться. Жизнь города с двенадцатого века была подчинена жизни университета и как тогда, так и теперь полностью зависит от него. Большинство жителей Оксфорда либо работают в универе, либо как-то иначе связаны с ним, сдают комнаты студентам или что-то еще.

Оксфорд – чудаковатый высокопарный старикан, с нежностью хранящий свои древние традиции. Например, такие, как соревнования по игре в лапту или освященная обычаем драка между студентами Тринити-колледжа и Баллиоль-колледжа. Эта байда началась еще в шестнадцатом веке и так и не закончилась. На смену смертоубийству и мордобою пришел обычай, сидя на заборе, распевать непристойные куплеты в адрес противника. Кстати, подборки этих песенок входят в памятку студента, которую раздают первокурсникам Баллиоля и Тринити. Такова преемственность поколений. И если ты на нее забиваешь, то какой же ты после этого хардкорный студиозус.

В сводах университетских правил, составленных еще в Средние века, есть такие, которые в наши дни никто не соблюдает, но и не отменяет при этом. Типа того, что студент должен являться на экзамен не только в мантии и академической шапочке, но и с мечом у пояса. А если он приехал на коне и в доспехах, считай, заработал бонус и преподы обязаны выдать ему кувшин эля.

В оксфордских статутах шестнадцатого века прописано, что, ежели студент провел на экзамене больше четырех часов, полагается поднести ему кружку пива и порцию копченой телятины, дабы поддержать его силы. Говорят, несколько лет назад один чувак решил проверить, действует ли это правило, и потребовал свое законное. Ему действительно принесли сэндвич и банку колы, но на другой день отплатили той же монетой и отчислили из универа за явку на экзамен без меча.

Профессор Уотермид как-то при мне сказал: «Оксфорд не имеет никакого отношения к реальной жизни», и по сути он был прав. Но Оксфорд и этим гордится. Его оторванность от жизни не просто один из признаков его элитарности – это его символ, своего рода фишка, знак качества. И что ни говори, этому городу я за многое благодарен. Если Эдинбург растил меня, как добрая нянька, то Оксфорд ставит теперь на ноги, как какой-нибудь сенсей по боевым искусствам. Бывает, пинками, порой весьма болезненными. Но что поделать, это жизнь. А еще, спасибо Оксфорду, год назад я попал в «Орден». И с тех пор вообще все для меня сильно переменилось, считай, перешел на другой уровень.

Так вот, вернемся к Осборнам. У меня, конечно, есть причины не любить Майкла, но не любить Майкла – сложная штука. Он доброжелательный, очень спокойный и все время посмеивается над собой. Попробуйте ненавидеть человека, который самого себя выбрал объектом своих же шуточек. Ничего у вас не получится. К тому же и вид у Майкла самый миролюбивый, совершенно не располагает к враждебным чувствам.

Первый раз я увидел его на вокзале, куда он пришел меня встретить. Мне было семь лет, и я был очень сердит на Майкла Осборна, хотя в глаза его до того дня не видел. Я сидел на чемодане и дулся, пока он не подошел ко мне и не посмотрел на меня сверху. Он показался мне очень высоким. Так, в общем-то, и есть: Майкл выше моего отца на полголовы.

– Ты Валли, – скорее констатировал он, чем спросил.

Я покосился на него снизу. Большой нос, очки, кривая ухмылка, кудрявые рыжие волосы шапкой. Вся свирепость моя прошла неведомо почему.

– Грести умеешь? – поинтересовался он.

– Хм, – ответил я.

Еще бы я не умел грести. Я все выходные и праздники торчал на озере с дедом, а отец говорил, что, когда я научусь не ронять весло и не ныть, он возьмет меня с собой сплавляться по горным рекам.

Теперь же я и сам перерос Майкла на палец – вот ирония жизни. Да и ныть давно разучился.

Майкл – это мистер Осборн, а есть еще миссис Осборн. Джоан. Очень красивая женщина. Очень умная. Даже не знаю, что еще сказать о ней. Миссис Осборн, да… Она такая. Мы с ней мало похожи, хотя Майкл считает иначе.

Миссис Осборн – профессор лингвистики, преподает в нескольких колледжах. Она на очень хорошем счету. Отличный преподаватель, студенты ее любят. Постоянно они толклись в этом доме, еще при бабушке, и в Эдинбурге, в ту пору, когда Джоан там жила с нами и читала лекции в университете, а Лукас был размером с батон. Я вот думаю – она прирожденный препод. Сколько себя помню, она всегда старалась научить нас чему-нибудь прекрасному. Читать мы все начали рано: я, и Лукас, и младшие Оливия и Том. Дуг говорит, что это заслуга Джоан, ну и я с ним согласен.

С тех пор как Джоан взяла Лукаса под мышку и уехала с ним из Эдинбурга, мне, конечно, доставалось меньше, чем другим. Но часть каникул я всегда проводил в Оксфорде, с бабушкой Маргарет, Джоан, Майклом и младшими. И там Джоан, как могла, использовала любую возможность, чтобы чему-нибудь меня научить. Когда у нее было на это время, конечно.

Вот бабушка Маргарет вообще никогда не пыталась меня ничему учить. Она много со мной разговаривала, гуляла, рассказывала разные забавные вещи. Как она жила на ферме в Уэльсе, когда была ребенком, как пряталась от взрослых в пустом аистином гнезде. Мы с бабушкой часто ходили в парк, в ботанический сад, гуляли вдоль канала, кормили оленей в парке Модлен-колледжа и гусей на променаде Месопотамия. У бабушки был пес Вурзел, бультерьер. Я знал его с тех пор, как знаю себя, потому что Вурзел у бабушки появился намного раньше, чем все ее внуки. Я любил бросать ему мяч, а он любил его приносить, и часть наших прогулок была посвящена этим играм. Я старался зашвырнуть обслюнявленный мяч как можно дальше, но Вурзел всегда находил его, приносил, сияя розовой улыбкой, и совал прямо мне в руки.

Иногда мне жаль, что бабушка не записала те истории о своем детстве. Они здорово меня смешили. Но я был маленький и не очень-то это ценил, теперь же многое позабылось, а спросить не у кого. Я все хочу поехать в Уэльс и найти ту ферму, пусть она давно продана другим людям и там, наверное, уже ничего не осталось от прежней жизни. Но хотя бы просто посмотреть.

Я лежал в кровати, полудремал-полудумал, слушал, как воет ветер, как треплет кроны секвой и платанов за окном. Я люблю ветер и зябкий холод, люблю их особый неуют. Они пахнут приключениями. Я бы хотел в такую погоду, завернувшись в плащ, ехать на коне сквозь туман через пустошь или въезжать в незнакомый город, – чтобы ни огня, и только случайный прохожий. «Что вы ищете, милорд, в такую непроглядную ночь в этой чертовой дыре?»

Мне снилась чушь. Наш манор на озере Лох-Фада, но будто и не он. С прямым выходом через музей прямо в комнату Чарли Бармаглота в общаге, где он жил в прошлом году. И почему-то там ходит медведь или большая собака. И Стивен Да-и-Нет кричит: «Ты готов? Матч уже начинается, беги в раздевалку, быстро». А за окном проливной дождь, и поле раскисло. Гонять мяч в такую проклятую погоду – редкая разновидность мазохизма. И все же, когда все заварилось и ты включился и пошел в грязи по уши рубиться вусмерть с пемброками[10], – это великий драйв. Ни с чем не сравнимый.

После матча ты весь избитый, загвазданный глиной с макушки до пят и сил нет пошевелить пальцем. И ты счастлив. Оттого, что наколотили пемброкам и что два гола из шести твоя личная заслуга, а еще два забиты с твоей подачи. И все тебя поздравляют. А ты стоишь мокрый, одеревеневший, дождь вместе с потом и грязью течет по тебе, разбитые колени саднит, руки стынут, два пальца выбиты, все тело немеет от холода, и нет слов, чтобы описать, какое это восхитительное чувство.

Я окончательно проснулся и еще несколько минут не вылезал из-под теплого одеяла, слушал, как шумит ветер за окном, и размышлял, что бы ответил Одинокий Рыцарь случайному прохожему. Что он и в самом деле делает в этой чертовой дыре, да еще и ночью?

Вдруг пожалел, что матча не будет, что это только сон. Ветер с улицы пролез в щели, сильно несло из-под двери. Лукас и Том уже ушли в школу, и Лукас оставил открытым окно на лестнице. Он всегда так делает, они тут все помешаны на здоровье. По утрам Лукас приседает и прыгает с гантелями, я сам видел. Я бы так не мог. Гантели и гимнастика по утрам – это как-то очень скучно. Как он ухитряется в свои шестнадцать – ума не приложу.

Спорт для меня – это не какие-то унылые упражнения, чтобы поддержать жизнь тела. Футбол, и теннис, и тому подобное, не говоря уж про истфех, прежде всего – игра, битва. И оно мне этим и дорого. То, что будоражит кровь. Когда все твои нервы и силы подчинены воле к победе. В повседневной жизни у меня такого не бывает. Ни в учебе, ни в чем другом, даже когда надо бежать на время или прыгать через планку. Никогда в таких вещах я не стремился быть впереди. Даже в компании с девчонками скорее тушевался, старался оставаться в тени. Только в битве хотел быть первым. В сражениях надо побеждать. По крайней мере стремиться к этому. Ну типа как в компьютерных игрушках. Иначе какой смысл?

Я сунул ноги в джинсы, они были ледяные. Натянул свитер, прошел босиком до двери. В мансардном этаже ванной нет – чтобы в нее попасть, надо спуститься на третий, а еще лучше на второй, там вода горячее. Лестница узкая и очень крутая, когда приходят иностранные студенты, они всегда спрашивают у миссис Осборн, как это ее дети еще не свернули себе шеи. «Для Англии это нормально», – объясняет она с улыбкой.

И верно, никто из нас пока шею себе не свернул. Друг другу мы с Лукасом когда-то пытались, без всякой лестницы, но обошлось.

На втором этаже ванная оказалась занята. Если это Оливия заперлась в ней, то, во-первых, почему она не в школе, а во-вторых, с мечтами о теплом душе можно попрощаться, сестрица наверняка истратит всю горячую воду. Я подумал и забил на мытье. Спустился вниз, на кухню, размышляя по дороге о том, насколько я вырос из этого дома с тех пор, как приезжал сюда ребенком. Еще до всякого Майкла, когда здесь просто жили бабушка Маргарет и Вурзел. Лестница стала мне мала, перила, по которым я когда-то съезжал, теперь почти на уровне колена. Викторианская эпоха. Эти титаны были карликами. В Эдинбурге, в нашей с отцом берлоге на Драйден-плейс, куда просторнее. А по сравнению с манором в Троссаксе жилище Осборнов – просто кукольный домик. Хотя там полдома занимает музей, и все же.

Запах кофе становился все сильнее по мере того, как я приближался к кухне. Босые ступни слегка прилипали к паркету, отдирать их при каждом шаге – забавное ощущение.

Кухня тут просторная, хотя, конечно, меньше, чем в Троссаксе. Полуподвал. Каменный пол холоден, как лед. Длинный стол светлого дерева, на нем деревянное блюдо с яблоками и корзинка с крекерами. На углу столешницы строй бутылочек от молочника.

Миссис Осборн что-то готовила у плиты, но услышала, как я вошел, и, не оборачиваясь поздоровалась:

– Привет!

По голосу было понятно, что она улыбается.

– Доброе утро.

– Кофе будешь?

– Ты уже сварила?

– Только что. Еще горячий. Яичницу?

– Не надо, я в столовой поем.

– Все равно делаю для Майкла.

– Тогда буду. Спасибо.

Я стянул крекер из корзинки, потом второй.

В гостиной здесь есть камин, но пользоваться им давно запретили. У деда в Королевской Рыбалке сейчас наверняка полыхает, потрескивает в очаге большое полено и языки пламени пробегают по сухой коре. Было приятно думать об этом. Я потянулся за третьим крекером.

– Ты не опаздываешь?

– Нет, мне сегодня к одиннадцати, я встречаюсь с куратором.

– Кто твой куратор?

– Уотермид.

– Это серьезно, – вздохнула она.

– Он мне нравится.

Я налил себе апельсиновый сок в стакан и кофе в большую керамическую чашку с щербинкой на краю. Сел, поджал ноги, поставил их на край стула. Так немного теплее.

– Почему ты не надел носки?

– Потому что они все разные. Откуда ты знаешь, ты же стоишь ко мне спиной?

– Я слышу по звуку твоих шагов.

– Мам, тебе надо было служить в разведке.

Она наконец обернулась, рассмеялась.

– Возьми чистые в гардеробной.

– Ты хочешь сказать, что там есть парные?

Она снова рассмеялась.

Ледяной сок и горячий кофе по очереди обжигали горло.

– А почему Оливия не в школе? – спросил я.

– Отравилась. Ее тошнило вчера. Пойдет к третьему уроку.

– Подозрительная вообще была эта вечеринка вчера, с которой она вернулась в два часа ночи.

– Ну, Майкл же ее привез. А что тебе кажется подозрительного в этой вечеринке?

– Ну, не знаю. Чем там она отравилась? Я в тринадцать лет вел себя осмотрительнее.

Миссис Осборн снова рассмеялась.

– Ты считаешь, что всегда был благоразумен? Ты просто забыл, что вытворял в этом возрасте.

– В любом случае веселые вечеринки, с которых приходишь домой в два часа ночи, у меня начались в более старшем возрасте.

– Ну да, конечно. Когда тебе стукнуло пятнадцать.

Интересно, откуда она знает. Мои пятнадцать проходили в Эдинбурге без нее. Отец, видимо, рассказывал ей. Заговор взрослых.

– Зато к семнадцати это становится уже совсем не интересно, – сказал я и стащил еще горсть крекеров.

– Растолкуешь это Лукасу?

– Ему еще нет семнадцати.

– Но скоро будет.

– Думаю, тебе не о чем беспокоиться. Лукас намного положительнее меня.

– Ты так думаешь?

Я так думал. В его возрасте я уже много такого попробовал, о чем родителям не рассказывают. К тому же он делает зарядку и ходит в боксерский зал.

– Слушай, Валли. – Миссис Осборн повернулась ко мне. – Знаешь, о чем я хочу спросить?

– Хм.

Я знал, по крайней мере догадывался, потому что этот вопрос она задавала мне каждый год.

Она очень красива. Смуглая, темные глаза и брови. Отлично готовит, несмотря на то что у нее гора работы, и вообще хорошая мать. Чуткая. Не авторитарная. Никогда никому из нас не пыталась навязать свое мнение. Ее очень ценят на кафедре лингвистики как преподавателя. Вообще у меня крутые родители. Все трое, если Майкла тоже причислить к этой категории.

– Ты не хочешь в этот год остаться с нами на Рождество?

Я покачал головой.

– Нет, мам. Не то чтобы не хочу. Просто мы с отцом снова поедем в Троссакс к деду. Не было еще ни одного года, чтобы мы не поехали туда в Рождество. Только однажды, когда я болел скарлатиной.

Яичница с беконом тем временем перекочевала ко мне на тарелку.

– Пора создать прецедент, мне кажется. А то так и будешь каждый год сидеть в сочельник со стариками, которые собираются в доме у Алистера. К нам, кстати, приходит много молодежи. Друзья Лукаса.

Друзья Лукаса. Боже мой.

– Не в этом дело.

– Понимаю, что не в этом. Но когда-нибудь это все равно случится. Когда-нибудь, даже довольно скоро, тебе не захочется сидеть в сочельник со стариками.

– Почему это? Они клевые, эти друзья Алистера.